страница2/7
Дата14.01.2018
Размер2.01 Mb.

23 декабря 1837 года Григорий Бутаков был произведен в мичмана и послан на Черноморский флот


1   2   3   4   5   6   7

Крымская война

К началу войны русский Черноморский флот имел в своем составе 14 линейных кораблей, шесть фрегатов, четыре корвета, 12 бригов, 32 транспорта, семь пароходо-фрегатов и 24 малых парохода. Боевая подготовка флота, проводившаяся под руководством лучших учеников адмирала М.П. Лазарева — В.А. Корнилова, П.С. Нахимова и В.И. Истомина, находилась на высоком уровне. Русский флот был значительно лучше подготовлен к ведению боевых действий, чем турецкий, подготовкой которого руководили английские инструкторы.

Несмотря на талантливое руководство и отличную подготовку. Черноморский флот не мог противостоять соединенным англо-франко-турецким силам из-за отсутствия в его составе крупных паровых кораблей.

Экономическая отсталость России наиболее ярко проявлялась в технической отсталости русского флота. То, что флот был технически плохо оснащен и имел очень мало паровых кораблей, понимали передовые русские морские офицеры, однако преодолеть консерватизм правительственных органов они не могли.

В личном архиве Бутакова обнаружено чрезвычайно интересное письмо-памфлет без заголовка и даты. Написанное в крайне резкой, язвительно-сатирической форме, письмо это, судя по содержанию, относится к 50-м годам XIX века. Оно говорит о том, что наступил конец иллюзиям Бутакова, зародившимся ранее, в период расцвета парусного флота. Иронически восхваляя «наши кораблики красавцы и ходоки, где блестит артиллерия, а работы парусами производятся с примерной живостью», [38] Бутаков высмеивает техническую отсталость русского флота, состоявшего из парусных кораблей.

«Полюбуйтесь, — восклицает в этом письме Бутаков, — как по сигналу прислать вооруженные гребные суда они слетятся к борту флагманского корабля! Как мало им нужно времени на вооружение, как быстро по спуске они готовы сделать выстрел!.. Зачем вам знать, что эти корабли выстроены не из дерева, а из репы, хотя за них заплачено, как будто они были деревянные? Зато ядро неприятельское, пробивая репу, не губит людей осколками и щепами!

...Какое вам дело, что у корабля, едва прослужившего десяток лет, при пальбе (конечно, весьма умеренной) вылезают пушечные рамы из репового дерева, в которое они закреплены!.. Знаете ли вы, что мы собираемся на войну, не имея ни на одном судне порядочного абордажного оружия, не имея на всем флоте ни одного пистолета, едва на одном корабле абордажные палаши! Как же командиры-то... молча смотрят на все ужасы своего положения, скажут мне?.. Я отвечу на это: свяжите человека по рукам и ногам и требуйте, чтобы он бегал. Заставьте его заниматься целый день фронтовым учением (солдатским делом), пригонкой обмундировки... амуниции, продовольствием… огромной перепиской о пустяках (бюрократиею) и сверх всего пусть он бегает и канючит о каждом гвозде и каждой каболке для его судна, а во время похода велите ему ежедневно пересматривать... отчеты о лотах и золотниках провизии, сала, смолы... да не давайте ему на все это людей знающих... да грозите ему строжайшей ответственностью за каждый золотник!..»{33}.

Это письмо — поразительный по смелости документ, свидетельствующий о честности, правдивости и прогрессивности взглядов Бутакова.

Понимая, что вооружение, оснащение и снабжение кораблей имеет огромные недочеты, Бутаков делал все, что было в его силах, для усиления боевой готовности флота. Каждый свободный час он использовал для обучения вверенного ему личного состава пароходо-фрегата «Владимир». Особенное внимание Бутаков обращал на воспитание в матросах стойкости и самообладания, необходимых в бою.

Так, однажды жители Николаева были свидетелями любопытного события. В один из теплых июньских [39] вечеров на реке Ингул загрохотали артиллерийские выстрелы. Это команда пароходо-фрегата «Владимир» начала учебную стрельбу. Мишенью, как обычно, служил щит, установленный на некотором расстоянии от корабля. Внезапно стрельба прекратилась, и к щиту устремились шлюпки. Но как только шлюпки отошли далеко от пароходо-фрегата, вновь раздались выстрелы. В толпе на берегу началось волнение, нет ли тут какой-нибудь ошибки? Над мечущимися шлюпками летели одно за другим ядра. Шлюпки кинулись вправо — вправо сместилось и направление выстрелов, шлюпки рванулись влево — переместились влево и залпы. Можно было подумать, что шлюпки обстреливает неприятельский корабль.

Жертв на шлюпках не было, да и не могло быть. Как выяснилось вскоре, обстрел был преднамеренным и проводился с соблюдением всех правил предосторожности. Оказалось, что Бутаков стремился создать в мирное время обстановку, близкую к боевой. В шханечном журнале «Владимира» об этом событии записано следующее:

«...Лишь только они удалились от парохода на несколько кабельтовых, пальбу в щит возобновили через головы гребцов для укрепления их нервов перед войною. Не быв предуведомлены об этом, шлюпки после второго ядра бросились вправо. Тогда... пустили туда через головы ядро. Они бросились влево. Пальба повторилась влево. Тогда они взяли прежнее направление к щиту и уже не уклонялись от летевших еще несколько времени через головы их ядер»{34}.

Цель учения была достигнута.

* * *


В те дни, когда Корнилов, возвратившись в Севастополь, готовил эскадру к выходу на рекогносцировку турецкого побережья, пароходо-фрегат «Владимир» находился у Алупки, в районе мыса Киркинеиз, где его команда снимала с мели пароход «Еиикале», наскочивший на каменную гряду. Григорий Иванович Бутаков торопился с работами, опасаясь, что эскадра уйдет в море без «Владимира». Корнилов и в самом деле решил было не дожидаться окончания спасательных работ, но возвратившийся вечером 18 октября Бутаков доложил ему, что рабочие заделывают пробоину, после чего [40] пароход можно будет поднять и откачать. Адмирал отложил ненадолго выход эскадры.

Утром 23 октября, после того как, окончив работу, «Владимир» возвратился в Севастополь, Корнилов вышел с эскадрой в море.

Курс эскадры вел к Сулину. Строго выполняя инструкцию Меншикова, Корнилов стремился «узнать о выходе турецкого флота из Босфора — и лишь в этом случае начать военные действия».

От Сулина эскадра пошла вдоль румелийского побережья. На пароходо-фрегат «Владимир» были возложены задачи разведки. С этой целью он время от времени отделялся от эскадры и подходит к турецкому берегу Иногда он подходил к берегу так близко, что, например, у Варны, Бутаков смог сосчитать количество орудий на бастионах (их оказалось 21) и даже посмотреть на происходивший на берегу смотр турецких войск.

26 октября 1853 года русская эскадра подошла к Босфору. Кроме множества купеческих судов, она обнаружила там турецкую эскадру из пяти фрегатов, одного корвета и одного парохода. Так как северо-восточный ветер к ночи усилился, предвещая бурную погоду, Корнилов решил возвратиться в Севастополь.

Спустя три дня эскадра снова вышла к турецким берегам для отыскания обнаруженной в Босфоре эскадры противника. Погода была бурная, часто налетали шквалы i с дождем, но корабли шли ровно, не теряя своего места в строю. В ночь на 31 октября начался сильный шторм, который продолжался четверо суток.

Когда шторм стих, «Владимир» получил приказание отправиться на разведку турецких рейдов Коварны, Бальчика и Варны.

Предстояло решить сложную задачу: войти на неприятельский рейд и определять число стоявших там военных судов. Сделать это можно было только искусно замаскировав корабль. Так как «Владимир» имел две трубы и был окрашен сплошь в черный цвет, а турецкие пароходы были все однотрубные, с белой полосой на бортах, Бутаков приказал сделать на бортах «Владимира» белые полосы, а одну из труб замаскировать парусиной.

Без огней, с заряженными орудиями, «Владимир» медленно двигался вдоль северного берега Варнского залива. Все люди были на местах по боевому расписанию. [41]

Бутаков подвел пароходо-фрегат к стоящим на якоре турецким судам на такое близкое расстояние, что простым глазом можно было увидеть движение на их палубах, а затем остановил машину. Турки, приняв «Владимира» за свой пароход, не обратили на него никакого внимания.

Убедившись, что в Варне турецких военных судов нет, Бутаков приказал дать полный ход. Из Варны корабль направился в Бальчик, и уже в полночь Бутаков докладывал Корнилову, что турецкого флота на осмотренных им рейдах нет. Направив эскадру к Сизополю, Корнилов, перешел на «Владимир» и отправился к порту Амастро.

На рассвете 5 ноября «Владимир» находился в районе Пендерекли. В северной части горизонта виднелся дымок парохода, в северо-западной — с трудом можно было различить верхние паруса эскадры, которую Корнилов и Бутаков приняли за эскадру Нахимова. Будучи вполне в этом уверен, Корнилов приказал идти на сближение с неизвестным пароходом. Через полчаса стали отчетливо видны труба, мачты и реи парохода, который оказался турецким.

Пароход шел, невидимому, к Севастополю, и на нем еще не заметили русское судно, так как трубы последнего, несмотря на форсирование машины, не дымили. Около 9 часов турки заметили, что их преследуют. Тогда они повернули вправо, потом влево, а затем к берегу. «Владимир» открыл артиллерийский огонь и пошел на пересечку курса турецкого парохода. Последний открыл ответный огонь. Заметив, что у неприятельского парохода на корме нет орудий, Бутаков, используя превосходство в скорости хода, намеренно избегал бортового огня противника.

С 10 часов до 12 часов 30 минут «Владимир» шел почти в кильватер турецкому пароходу, ведя по нему огонь из носовых орудий. Противник несколько раз пытался заставить русский пароходо-фрегат вести бой на параллельных курсах, чтобы полностью использовать свою бортовую артиллерию. Однако попытки эти были безуспешны. Ответив залпом всего борта, Бутаков немедленно уводил «Владимира» под корму турецкого парохода. После двух с половиной часов боя турецкий пароход имел значительные повреждения, часть его личного состава вышла из строя. В 12 час. 30 мин., подойдя на [42] картечный выстрел, «Владимир» дал несколько залпов из всех орудий. Меткий огонь русских комендоров произвел огромные разрушения на турецком корабле, и он в 13 часов спустил флаг.

Застопорил ход и «Владимир». Увидев осторожно выглядывавших из фор-люка{35} турок, Бутаков потребовал, чтобы на борт «Владимира» приехал командир их корабля. Но один из турок, оказавшийся лоцманом, ответил, что командир убит и что шлюпок на их судне нет. Тогда Бутаков приказал спустить катер и отправить на сдавшийся корабль нескольких матросов во главе с офицером.

«Посланные овладеть призом, — писал Григорий Иванович в своих «Записках» об этом событии, — нашли на нем страшную картину разрушения и гибели: обломки штурвала, компасов, люков, перебитые снасти, перемешанные с оружием, трупами, ранеными, кровью, каменным углем... Ни одной переборки, которая была бы цела. Бока, кожухи, будки избитые. Паровая и дымовая трубы, как решето!.. Не забуду никогда момента, когда на пленном пароходе подняли наш флаг: я закричал команде, указывая в ту сторону: «Ребята! Там поднимают русский флаг». Нужно было слышать, каким единодушным ура мне ответили. «Поздравляю!» — новое ура. «Спасибо!» Взятый пароход с командой в 159 чел. носил название «Перваз-Бахри»{36}.

Турки были сильно напуганы, ожидая жестокого наказания за свое упорное сопротивление. Но русские моряки доказали, что они не знают пощады к сопротивляющемуся врагу, а с пленными — гуманны. Барятинский, флаг-офицер Корнилова, писал по этому поводу: «Первый турок, поднявшийся к нам на «Владимир», кажется, полагал, что ему тотчас отрубят голову. Лицо его выражало смертельный испуг и покорность судьбе. Наш командир Бутаков, хорошо знающий турок, их успокаивает, отводит отдельную каюту офицерам, которых было около двенадцати, а остальную турецкую команду посылает на бак. Судовой врач делает свое дело, одинаково относясь к христианам и мусульманам. Затем наступает время обеда, и Корнилов приглашает пленных офицеров, среди которых был мулла, отобедать с нами»{37}.

Действия экипажа «Владимира» и его командира Бутакова были высоко оценены Корниловым. «Капитан-лейтенант Бутаков распоряжался как на маневрах, — [43] писал он в своем донесении, — действия артиллерии были быстры и метки...»{38}.

В этом, первом в истории бою между двумя паровыми кораблями Бутаков показал, как надо сочетать маневр с артиллерийским огнем. То был превосходный образец умелого использования тактических свойств парового корабля (и прежде всего его высокой маневренности) в целях достижения наибольшей эффективности огня корабельной артиллерии.

Этот бой с предельной наглядностью выявил также преимущества паровых кораблей перед парусными. Турецкая и две русские эскадры, находившиеся неподалеку от района боя, не могли принять участия в нем из-за безветрия.

Приведя в порядок «Владимира» и приняв меры для сохранения на плаву плененного парохода, положение; которого было крайне опасным из-за множества пробоин, Бутаков взял его на буксир и пошел на запад по направлению к неизвестной эскадре, которую он принял за турецкую. Вскоре выяснилось, что это была эскадра контр-адмирала Новосилъского. «Владимир» направился прямо к адмиральскому кораблю «Три Святителя». В одно мгновенье на этом корабле, а также на всех кораблях эскадры, люди взбежали по вантам и реям. Воздух огласился криками «ура» в честь победителей.

7 ноября 1853 года пароходо-фрегат «Владимир» вошел на Севастопольский рейд, ведя на буксире «Перваз-Бахри», на мачте которого под клотиком, выше турецкого, развевался русский флаг. Позади него шел другой турецкий пароход — «Медари Тиджарет», взятый в плен пароходом «Бессарабия» из нахимовской эскадры.

За эту блестящую победу Бутаков был произведен в капитаны 2 ранга, награжден орденом Георгия 4 степени и 38 тысячами рублей призовых денег. «Перваз-Бахри» был поставлен на ремонт и переименован в «Корнилов», его гюйс был подарен Морскому корпусу. Нахимов сердечно поздравил Бутакова с наградами и, до получения из Петербурга ордена, собственноручно надел на Бутакова свой орден, полученный в Наваринском сражении.

Вице-адмирал Корнилов высоко ценил Бутакова, считался с его мнением. Пригласил он Бутакова на свой [45] флагманский пароходо-фрегат «Одесса» и утром накануне памятного дня 18 ноября, когда вместе с пароходами «Крым» и «Херсонес» вышел на помощь эскадре Нахимова. Пароходы пришли, когда жестокий бой, продолжавшийся три часа, подходил уже к концу. Турецкий флот был почти полностью уничтожен, в городе пылали пожары. Выбросившиеся на берег неприятельские суда находились в самом плачевном состоянии.

В Синопском бою было взято в плен много турецких матросов и офицеров. Попал в плен и тяжело раненый начальник турецкой эскадры Осман-паша. Он был найден в полузатопленной каюте своего фрегата. Прибывшему русскому офицеру турецкий адмирал стал горячо жаловаться на своих подчиненных, которые обокрали его, сняв с плеч шубу, и покинули. Когда Осман-пашу пересадили на русский пароход и оказали ему помощь, он удивлялся великодушию победителей, видя, как русские матросы отдавали пленным свои куртки.

Неожиданное прибытие отряда Корнилова вызвало ликование на судах нахимовской эскадры. Встреченный криками «ура», Корнилов на катере направился на флагманский корабль Нахимова «Императрица Мария». Адмиралы горячо обнялись.

Команды прибывших пароходов сразу же включились в работу. Они получили приказание отвести подальше от берега поврежденные русские корабли, чтобы на них не перекинулся огонь с горевших турецких судов, а затем сжечь вдали от города уцелевшие корабли турок. Так как командир линейного корабля «Императрица Мария» был контужен и заменен командиром «Одессы», Бутакову поручили временно командовать этим пароходом. К 20 часам он отбуксировал от берега за предел дальности огня неприятельских батарей поврежденные линейные корабли «Императрица Мария», «Ростислав» и «Три Святителя». Заметив, что один из турецких фрегатов — «Несими Зефер» — прижат ветром к берегу и не горит, Корнилов послал «Одессу» взять фрегат на буксир и, если возможно, спасти. На фрегате находилось около 150 человек, которые сдались в плен. «Одесса» с большим трудом стащила фрегат с мели и взяла его на буксир, чтобы вывести на рейд. Однако «Несими Зефер» был настолько разрушен, что не представлялось никакой возможности его спасти. Пришлось его сжечь. [46]

На долю экипажа «Одессы» выпала честь буксировать в Севастополь линейный корабль «Вел. кн. Константин», на который перенес свой флаг герой Синопа вице-адмирал Павел Степанович Нахимов.

* * *

Весть об уничтожении турецкого флота, которую принес в Константинополь бежавший из Синопа на турецком пароходо-фрегате «Таиф» главный английский советник командующего турецким флотом Слэд, вызвала переполох среди английских и французских политиков. И это понятно — русский флот истребил флот турок почти под жерлами пушек англо-французской эскадры, — стоявшей в Константинополе.



4 января 1854 года англо-французский флот вошел из Босфора в Черное море с целью воспрепятствовать плаванию по нему русских судов. С формальной точки зрения вход англо-французского флота в Черное море еще не являлся объявлением войны России. Но фактически это был враждебный акт. Стало очевидным, что вступление Англии и Франции в войну с Россией — дело ближайшего будущего. Дальнейшие события подтвердили это.

29 января 1854 года Наполеон III направил Николаю I письмо, в котором заявил, что «пушечные выстрелы при Синопе болезненно отозвались в сердцах всех тех, кто в Англии и во Франции обладает живым чувством национального достоинства», что Англия и Франция выведут свои флоты из Черного моря только в том случае, если Николай I уберет свои войска из Молдавии и Валахии. Русский царь отклонил это предложение.

В это же время русский посол в Париже получил ответ на свой запрос о цели введения англо-французского флота в Черное море. В ответе сообщалось, что целью введения флота является запрет плавания по Черному морю русских судов. Согласно полученной инструкции русский посол объявил французскому правительству о разрыве дипломатических отношений между Россией и Францией и покинул Париж. Выехал русский посол и из Лондона.

28 февраля Англия и Франция заключили договор с Турцией, по которому обязывались оказать ей вооруженную помощь в войне с Россией. 16 марта Англия и [47] Франция объявили России войну, а 10 апреля англо-французский флот в составе 19 линейных кораблей и 10 пароходо-фрегатов обстрелял Одессу и предпринял попытку высадить десант для ее захвата. Нападение было отражено береговыми батареями.

Появление неприятельского флота возле Одессы позволяло ожидать его в любой момент и у Севастополя. Поэтому командованием флота были приняты необходимые меры для усиления обороны города с моря. Пароходо-фрегаты «Владимир», «Громоносец», «Херсонес», «Крым» и «Одесса» заняли позицию в первой линии обороны между Павловским мысом и батареей № 4.

В 13 часов 15 апреля с «Владимира», крейсировавшего в районе Севастополя, Бутаков увидел вдали медленно приближавшиеся к главной базе флота неприятельские суда; их было около двадцати пяти. Спустя двое суток с наиболее удобного наблюдательного пункта в Севастополе — вышки Морской библиотеки — уже можно было отчетливо видеть корабли неприятельского флота, медленно двигавшегося к Севастополю. В половине пятого часа дня 17 апреля от неприятельского флота отделился большой двухдечный винтовой корабль и довольно близко подошел к рейду. Это был «Агамемнон» — одно из лучших винтовых военных судов Англии.

Трудно было предугадать намерения неприятеля; поэтому Корнилов в своем приказе по эскадре от 18 апреля требовал от команд кораблей «особой бдительности и совершенной готовности в самое короткое время сняться с якоря и следовать для атаки неприятеля». В 15 часов 18 апреля «Владимир» был послан для наблюдения за неприятельским флотом. Взяв курс на северо-запад, Бутаков увидел к югу от себя неприятельский трехмачтовый пароход, который шел к своему флоту, показавшемуся на горизонте. Предварительно обследовав район от Херсонесского мыса до мыса Айя и убедившись, что там нет других неприятельских судов, которые могли бы отрезать ему отход в базу, Бутаков попытался догнать вражеский пароход. Он преследовал его в течение двух часов, пока неожиданно не увидел довольно близко от себя всю неприятельскую эскадру. Только тогда Бутаков повернул назад; но было уже поздно: за «Владимиром» погнались два быстроходных пароходо-фрегата — английский и французский. [48]

С крыши Морской библиотеки Корнилов наблюдал за смелыми действиями Бутакова. Заметив гнавшиеся за «Владимиром» суда, он тотчас же приказал поднять сигнал: «Возвратиться из погони», пароходам — развести пары, а фрегатам — приготовиться к съемке с якоря. Бутаков не разглядел сигнала, но он и сам понял, что ему грозит опасность быть отрезанным от Севастополя, а потому повернул пароходо-фрегат в базу.

В городе с волнением следили за дальнейшим ходом событий. Всем казалось, что бой «Владимира» в сложившихся обстоятельствах неизбежен. Однако едва командир английского пароходо-фрегата увидел на рейде дымы русских пароходов, разводивших пары, он переменил курс и убрал паруса. То же самое сделал и французский пароход. «Владимир» благополучно прошел мимо них на рейд.

До конца апреля англо-французский флот ни разу не подходил к Севастополю ближе чем на двадцать пять миль. Из-за густого тумана, стоявшего на море целый месяц, рассмотреть неприятельские корабли не удавалось. Временами они совсем скрывались из поля зрения. 8 мая Корнилов приказал «Владимиру» выйти в разведку, чтобы выяснить, ушел ли неприятельский флот от крымских берегов. Обогнув Херсонесский маяк, «Владимир» прошел двадцать пять миль к юго-западу и не встретил ни одного судна.

С рассветом 26 мая «Владимир» вновь отправился в крейсерство по Черному морю. Подойдя к Синопу, где, по слухам, должен был находиться турецкий флот, он не обнаружил неприятеля ни там, ни на обратном пути.

Неделю спустя у Севастополя появились три неприятельских трехмачтовых парохода. Утром 3 июня шести пароходам, в том числе и «Владимиру», было приказано взять с парусных кораблей на борт по полувзводу специальных абордажных войск и выйти навстречу неприятелю. Флаг командира этого отряда пароходов контр-адмирала Панфилова был поднят на «Владимире».

С приближением русских пароходов неприятельские корабли стали удаляться от Севастополя. Это были английские пароходо-фрегаты «Террибл» (самый большой военный пароход британского флота) и «Фюреос» и французский пароход «Декарт». [49]

Когда «Владимир» находился от парохода «Террибл» на расстоянии шестнадцати кабельтовов, противник сделал первый выстрел, но ядро не долетело до русских кораблей. Несколько уменьшив дистанцию, «Владимир» открыл ответный огонь. Его первое ядро упало правее «Террибл». Завязалась перестрелка. Бутаков стремился сблизиться с противником, однако подойти к нему ближе чем на тринадцать кабельтов он не мог, чтобы не оторваться от отряда и не остаться одному против превосходящих сил врага. Но все же «Владимир» оказался ближе всех к неприятелю, и на нем сосредоточился весь огонь; на корабле появились повреждения и жертвы.

Видя, что неприятель продолжает, удаляться и уже находится примерно в тридцати милях от Севастополя, командир отряда приказал прекратить погоню и возвратиться в базу.

14 июля англо-французский флот снова попытался приблизиться к Севастополю. Более двадцати кораблей противника подошли к городу, но огонь береговых батарей заставил их отойти к мысу Лукулл.

Угроза вражеского нападения на крымское побережье нарастала с каждым днем. 1 сентября 1854 года около 10 часов утра севастопольцы увидели на горизонте пароходы, а около полудня телеграф мыса Лукулл сообщил, что с юга тремя колоннами идет огромный неприятельский флот. Поднявшись на вышку библиотеки, Корнилов и Нахимов долго следили за вражескими судами — их было не менее 360. Вся эта грозная масса двигалась по направлению к Евпатории,

Корнилов приказал, чтобы все корабли русской эскадры были приведены в боевую готовность. К несчастью, из-за противного ветра русские парусные корабли не могли немедленно двинуться навстречу врагу, а к вечеру ветер и вовсе стих. Мощный паровой флот противника беспрепятственно стал на якорь у Евпатории.

Оставалось надеяться лишь на то, что избранная главнокомандующим Меншиковым позиция на реке Альме окажется чрезвычайно сильной и десант противника будет разгромлен тотчас после высадки. Но эти надежды не оправдались. Меншиков не верил в возможность неприятельского десанта в Крыму. За два дня до высадки вражеских войск он уверял генерал-адъютанта Анненкова, что «неприятель никогда не мог осмелиться сделать [50] высадку, а по настоящему позднему времени высадка невозможна»{39}.

Меншиков ничего не сделал для того, чтобы альминскую позицию превратить в непреодолимый для противника рубеж. Больше того, он проявил преступную халатность и во время высадки на крымское побережье огромной неприятельской армии (62 тысячи человек при 134 орудиях), продолжавшейся с 1 по 7 сентября. Ничего не предпринял Меншиков и после того, как армия противника высадилась. У него вообще не было какого-либо определенного плана боевых действий.

Русские войска на Альме сражались храбро и стойко. Очевидец рассказывал: «Артиллерия наша дивно громила неприятеля, — ряды их редели приметно, и что же? Недостало «нарядов... Стыд и позор!.. Прекрасно распорядились!.. И артиллерийское дело, так блестяще начатое, должно было прекратиться в самом разгаре!.. Пошли в штыки, но картечи неприятельские целыми рядами клали наших. Несмотря на это, не только поработали вдоволь штыки, но и приклады русские»{40}.

Меншиков даже не позаботился на случай отступления своей армии сделать высоты, находящиеся в ее тылу, недоступными, а ведущие к ним тропы — непроходимыми. Не лучше вели себя и другие генералы. Находившийся на левом фланге генерал Кирьяков покинул свои позиции, оставив высоты, господствующие над дорогой к Севастополю. Первые же французские батареи, беспрепятственно занявшие эти высоты, открыли ураганный огонь по тылу правого крыла русских войск. Несмотря на тяжелые условия, в которых очутились русские войска, они отошли только после того, как факт обхода их противником стал очевидным.

Распорядившись об оставлении в Севастополе восьми резервных батальонов, Меншиков отходил со своей армией к Бельбеку.

Утром 9 сентября Корнилов собрал на совет флагманов и командиров кораблей. Он высказал перед собравшимися свою мысль о том, что если англо-французская армия овладеет северными укреплениями, то даже самое геройское сопротивление не спасет Черноморский флот от гибели. Поэтому Корнилов предлагал выйти в море и атаковать соединенный англо-французский флот, стоявший у мыса Лукулл. [51]

«Когда я вошёл, — вспоминал впоследствии Бутаков, — Корнилов стоял в глубине комнаты на каком-то возвышении, и Вукотич только что говорил, что лучше выйти в море и сразиться. Тотчас за этим последовало заявление капитана 1-го ранга Зарина, что выгоднее затопить вход старыми кораблями и командами подкрепить гарнизон... Споры кончились словами Истомина к Корнилову: «Что вы прикажете, то мы и будем делать»{41}.

Предложение Зарина совпадало с директивой русского командования о заграждении входа на Севастопольский рейд путем затопления старых кораблей и об усилении обороны города за счет освободившихся команд и корабельных орудий. Выполнение этого решения сыграло огромную роль в защите Севастополя. Об этом лучше всего свидетельствует донесение французского адмирала Гамелена, отправленное им в те дни в Париж. «Если бы русские, — писал Гамелен, — не заградили входа в Севастопольскую гавань, затопив пять своих кораблей и два фрегата, я не сомневаюсь, что союзный флот после первого выдержанного огня проник бы туда с успехом и вступил бы из глубины бухты в сообщение со своими армиями»{42}.

Однако затопление кораблей, произведенное 11 сентября, еще не устраняло угрозы захвата Севастополя противником. Главная база Черноморского флота со стороны суши была практически беззащитна: Северная сторона имела одно укрепление, а семиверстная оборонительная линия Южной стороны вообще укреплений не имела, она прикрывалась 134 орудиями малого калибра, причем промежутки между батареями не были защищены.

При создавшихся условиях задача обороны города как с моря, так и с суши легла на плечи моряков и малочисленного сухопутного гарнизона. Из команд затопленных кораблей, а также из части личного состава, снятого с действовавших кораблей, были сформированы батальоны. На берег свозились орудия, строились бастионы, рылись траншеи. К 15 сентября усилиями защитников города число орудий на Южной стороне было доведено до 172, а еще через две недели — до 341.

Большую роль в системе обороны главной базы играли пароходо-фрегаты, на которые возлагалась задача артиллерийской поддержки приморских флангов [52] оборонительной линий. Так, охрана с моря 1-го и 2-го бастионов и Малахова кургана, находящихся на левом фланге оборонительной линии Южной стороны на берегу Севастопольского рейда, была возложена приказом Корнилова от 21 сентября на пароходо-фрегаты «Владимир» и «Крым». Артиллерия этих судов, стоявших в Киленбалочной бухте, должна была обстреливать находившиеся в пределах ее досягаемости высоты, занятые противником. Район Ушаковой балки прикрывала артиллерия парохода «Эльборус», обстрел Инкерманской долины вели комендоры парохода «Херсонес».

Наиболее важным для обороны Севастополя участком был район Малахова кургана и соседних с ним 3-го и 4-го бастионов. Именно к ним англичане методически приближали свои параллели — траншеи, охватывающие непрерывной линией осажденные укрепления и располагаемые обычно в пределах досягаемости ружейного огня осажденных. Здесь же англичане возводили батареи для штурма русских позиций. Так, ночами 25 и 26 сентября они начали строить, примерно в трех километрах от Малахова кургана, две батареи, рассчитывая установить на них дальнобойные ланкастерские орудия для обстрела Малаховой башни и кораблей, стоявших в Южной бухте. Ночами 28 и 29 сентября англичане отрыли траншеи на Воронцовой высоте и Зеленой горе, расположенных в полутора километрах от 3-го бастиона.

Таким образом, на экипажи пароходо-фрегатов, стоявших в Киленбалочной бухте, возлагалась задача исключительной важности. Они должны были эффективно противодействовать осадным работам неприятеля. «Владимир» и «Крым», действовавшие под общим руководством Григория Ивановича Бутакова, с утра до вечера обстреливали вражеские траншеи, причиняя им значительные разрушения, уничтожая орудия, выводя из строя живую силу. 27 сентября Корнилов с удовлетворением отметил в письме: «Ночью было заметно движение от 1-го лагеря к Киленбалке, но бомбы «Владимира» его остановили»{43}.

Меткий огонь «Владимира» мешал неприятелю сооружать на горе против Киленбалочной бухты так называемую «пятиглавую» (состоявшую из пяти амбразур) батарею для действий против Малахова кургана, А когда батарея противником была сооружена, на нее обрушили [53] огонь своих орудий не только артиллеристы «Владимира», но и артиллеристы пароходо-фрегата «Крым» и парусного линейного корабля «Гавриил». Это заставило вражеское командование перенести стрельбу ряда орудий «пятиглазки» с Малахова кургана на рейд, что значительно облегчило положение защитников Малахова кургана. Важно и то, что корабли успешно стреляли на расстоянии 4,5-5 верст, хотя стрельба на такую дистанцию велась впервые.

Тяжелые испытания выпали на долю защитников Севастополя 5 октября 1854 года, в день первой бомбардировки города. Только из орудий береговых укреплений неприятель выпустил 8727 снарядов, а с кораблей — 50 тысяч снарядов. В шханечных журналах русских пароходов отмечалось в этот день, что вокруг кораблей «все было мрачно», «стоял густой дым от выстрелов, из-за которого не было видно решительно ничего далее 50 саж.». В борьбу с батареями противника вступили приморские батареи Севастополя, батареи бастионов и орудия пароходо-фрегатов «Владимир», «Бессарабия», «Одесса», «Крым». Русская береговая и корабельная артиллерия обрушила на врага больше 36 000 снарядов.

Особенно энергично действовали комендоры пароходо-фрегатов «Владимир» и «Крым». Своим интенсивным и метким огнем они сковали действия батарей противника в районе Малахова кургана, что дало возможность защитникам последнего удержаться на своих позициях. О том, с каким напряжением работали комендоры пароходо-фрегатов, говорит тот факт, что в течение 5 октября только с «Владимира» было выпущено 186 бомб и 72 ядра из общего числа 600 снарядов, выпущенных четырьмя пароходо-фрегатами. На следующий день артиллерийским огнем с «Владимира» была повреждена «пятиглазка». Матросы пароходо-фрегата шутили: «пятиглазка» окривела и превратилась в одноглазого «циклопа».

Расчеты англо-французского командования подавить мощным артиллерийским огнем сопротивление защитников Севастополя, а затем захватить город, провалились. Севастопольцы защищали свой город геройски. Вскоре русский отряд под командованием генерала Липранди перерезал дорогу между Балаклавой и неприятельскими позициями под Севастополем и уничтожил в бою под [54] Балаклавой почти всю кавалерию англичан. Правда, по вине Меншикова удержать занятые позиции русскому отряду не удалось, однако успех был несомненным, и он поднял боевой дух защитников Севастополя. Именно об этом говорит письмо к матери, написанное 18 октября 1854 года командиром пароходо-фрегата «Владимир» Григорием Ивановичем Бутаковым.

«Вот и 14 дней прошло благополучно!.. Кто поверит, что город держится, несмотря на то, что его 14 дней бомбардируют! Конечно, теперь не та бомбардировка, что 5 октября, но все-таки хорошо! Сильнее прочих были дни: 10-е окт. и сегодняшний, но далеко от 5. Войска больше ничего не предпринимают после дела Липранди, который истребил 3 кавал. полка и взял 4 редута и 11 орудий... Насчет штурма мы очень сомневаемся; мы не смеем даже думать об такой их милости. Это не бомбардировка. Отведают тогда они и русской картечи и штыков!.. Намерений их и наших мы вовсе не знаем и конца покамест не видим, по крайней мере срока, хотя и уверены в результате, тем, что им придется просить пардону. Держаться мы там можем хоть 14 лет»{44}.

На рассвете 24 октября началось внезапное наступление русских войск под Инкерманом. Русские части застали англичан врасплох, атаковали их с неслыханной отвагой и энергией и сломили сопротивление. Обладая отличным по тому времени стрелковым оружием — карабинами системы Минье, англичане производили огромные опустошения в рядах русских, двигавшихся сомкнутым строем, но это не останавливало наступавших. Русские, захватив четыре орудия, прорвались к палаткам англичан. Только пришедшие на помощь своим союзникам французские части сумели сдержать натиск сильно поредевших боевых порядков русских войск.

Однако Меншиков не смог довести столь блестяще начатое сражение до победного конца. Он не сумел организовать взаимодействие между наступавшими отрядами на главном и вспомогательных направлениях, не использовал в сражении большой резерв русских войск. В результате доблестно сражавшиеся войска были вынуждены отходить по разбухшим от дождя дорогам, под градом французской картечи...

В этот критический момент, когда отступавшие русские войска едва не потеряли весь свой артиллерийский парк [55] с лошадьми, повозками и орудиями, «Владимир», «Херсонес» и другие пароходо-фрегаты под общим командованием Бутакова спасли отступавшие русские батареи, которые при переходе через Инкерманский мост попали под огонь французских пушек. Меткая и интенсивная стрельба корабельной артиллерии вынудила французского генерала Боске снять свою артиллерию с высоты, на которой она расположилась для обстрела русских частей.

Однако роль паровых судов не ограничилась в этом сражении взаимодействием с сухопутными частями и артиллерией. Вице-адмирал Нахимов поручил Бутакову организовать переправу с Южной стороны на Северную семи тысяч контуженных и раненых. Для обеспечения выполнения этой задачи Нахимов приказал командирам кораблей эскадры отправить в распоряжение Бутакова все гребные суда для перевозки раненых.

Безотрадно для защитников Севастополя кончился 1854 год: холод и голод нехватка пороха и боеприпасов, недостаток лекарств, корпии и перевязочных средств, почти полное отсутствие штуцеров, развал и дезорганизация снабжения и управления армией, плохое питание и плохое обмундирование. Несмотря на всю тяжесть положения, защитники Севастополя героически дрались с врагом, показывая образцы мужества и самоотвержения. Исключительную храбрость и отвагу проявили команды пароходо-фрегатов «Владимир» и «Херсонес», совершившие 24 ноября 1854 года смелую морскую вылазку.

В шести милях от Севастополя в районе реки Качи стояли на якоре два винтовых, два парусных судна и два трехмачтовых парохода противника, в Камышевой и Казачьей бухтах, расположенных в четырех-пяти милях от рейда, — 23 судна разных размеров, против Песочной бухты (три с половиной мили от рейда) — французский двухмачтовый сторожевой пароход «Мегара», с которого вели наблюдение за тем, что происходит на рейде, а в глубине Стрелецкой бухты стояли на швартовах два французских колесных парохода («Каит» и «Коттон»), обстреливавших город.

Днем 24 ноября Нахимов приказал Бутакову атаковать «Мегару».

В условиях базирования в небольшом районе моря значительного числа боевых кораблей противника выполнение поставленной задачи требовало мастерства и [56] точности расчета. Бутаков решил отвлечь внимание неприятеля от Песочной бухты. Для этого он приказал командиру пароходо-фрегата «Херсонее» выйти вслед за «Владимиром» и обстрелять пароходы противника, стоявшие в Стрелецкой бухте, к неприятельский лагерь, расположенный в восточной части этой бухты.

Около 13 часов «Владимир» вышел из узкости у Константиновской батареи и полным ходом направился к «Meгаpe», дав по пути несколько метких залпов по неприятельскому лагерю в Стрелецкой бухте.

Смелая атака до такой степени ошеломила французов, что первое время на палубе «Мегары» не заметно было никакого движения. Наконец, французы ответила выстрелом, однако ядро упало в воду, не долетев до «Владимира». Сделав еще два выстрела, «Мегара» поспешила укрыться под защиту эскадры винтовых кораблей и больших фрегатов в Камышевой и Казачьей бухтах. «Владимир» некоторое время преследовал его за Песочной бухтой, обстреливая из двух носовых орудий, затем повернул к Стрелецкой бухте и присоединится к «Херсонесу».

Совместный артиллерийский обстрел неприятельского лагеря двумя русскими пароходами вызвал там большое смятение; французские солдаты бросились из лагеря врассыпную на ближайшие высоты, но здесь их обстреляли орудия 6-го бастиона.

Едва «Владимир» и «Херсоне» легли на обратный курс, два больших английских парохода, перешедших в Камышевую бухту, и один большой французский под вице-адмиральским флагом направились к Севастополю, причем последний полным ходом двинулся наперерез пароходам Бутакова. Головной английский пароход «Валороз» в несколько минут оказался на расстоянии пушечного выстрела от «Владимира» и открыл по нему огонь.

«Владимир» отвечал неприятелю огнем из двух кормовых орудий. Однако вскоре английский пароход, увлекшийся погоней, сам попал под выстрелы русских батарей и, получив повреждения, поспешил возвратиться.

В результате этого боя на русских пароходах не оказалось ни убитых, ни раненых; было лишь перебито несколько снастей, а на «Владимире» очень легко повреждена фок-мачта. Зато на винтовом французском [57] вице-адмиральском пароходе, уходившем от «Владимира», усердно качали помпы, а на одном судне в Стрелецкой бухте из-под палубы показался пар, — невидимому, там был пробит паровой котел.

По возвращении «Владимира» и «Херсонеса» на рейд на флагманском корабле Нахимова «Двенадцать Апостолов» был поднят сигнал: «Изъявляю особенное удовольствие».

«Молодецкая вылазка наших пароходов, — писал по этому поводу адмирал Нахимов, — напомнила неприятелю, что суда наши хотя разоружены, но по первому приказу закипят жизнью, что, метко стреляя на бастионах, мы не отвыкли от стрельбы на качке; что мы ждем только случая показать, как твердо мы помним уроки покойного адмирала Лазарева»{45}.

В тяжелых условиях осады команды русских пароходо-фрегатов доказали возможность исправления судов в ходе боевых действий. Так, во время бомбардировки Севастополя противником 5 октября пароходо-фрегат «Владимир» получил подводную пробоину, через которую в корабль стала поступать вода. Этот тяжелый случай не заставил командира корабля капитана 2 ранга Бутакова прекратить обстрел неприятельских позиций. Невзирая на артиллерийский обстрел корабля противником, за борт были опущены водолазы, которые заделали пробоину. Аналогичные работы велись и на пароходе «Эльборус».

Паровые суда широко использовались командованием во время обороны города: они обстреливали неприятельские позиции и батареи, перевозили войска и раненых, буксировали баржи, доставляли в город и на Корабельную сторону фашины и туры, необходимые для возведения новых укреплений и для исправления старых, и т. д. Не случайно некоторые историки отмечали, что пароходо-фрегаты «не только научили нас своими подвигами при обороне Севастополя, как и чем должны и могут суда парового флота оказывать содействие военно-сухопутным силам при совместных их действиях, — но также указали нам, чего можно достигнуть при взаимной духовной связи этих двух сил... доказали, что этот дух единения сухопутных и морских сил может совершать чудеса»{46}.

О том, насколько действенной была помощь пароходо-фрегатов, говорит тот факт, что многие руководящие офицеры Севастопольской обороны часто обращались к [58] Бутакову с просьбами безотлагательно помочь им огнем корабельной артиллерии. В январе 1855 года к нему обратился контр-адмирал В.И. Истомин. «...Прошу опять Вашего огненного содействия, — писал он. — Французы начали строить редут недалеко от той пятипушечной, оставленной неприятелем, батареи, которая так часто отведывала вашего чугуна и у коменданта которой вы беспрестанно портили обеденный суп: попробуйте дальность ваших сокрушительных бомб на этот редут»{47}.

В мае к Бутакову обратился начальник штаба Севастопольского гарнизона князь Васильчиков с просьбой оказать содействие артиллерийским огнем пароходо-фре-гатов частям генерала Хрулева, которые предприняли попытку возвратить потерянные русскими Волынский и Селенгинский редуты и Камчатский люнет — укрепления, имевшие важное значение в общей системе обороны Севастополя. Все эти просьбы удовлетворялись немедленно.

«26 мая 1855 года, — записано об этом случае в шканечном журнале пароходо-фрегата «Одесса», — в 10 часов (вечера) по словесному приказанию капитана 1-го ранга Бутакова (этот чин был присвоен ему 30 марта. — Авт.) снялись с якоря и следовали обстреливать неприятельский берег и Селенгинский и Волынский редуты, где мы и все пароходы держались под парами под выстрелами неприятельских батарей»{48}. Об этом же случае в шканечном журнале «Громоносца» отмечено: «В продолжение ночи бросали бомбы на занятые неприятелем редуты...»{49}.

На рассвете 27 мая все пароходы стали на позиции для обстрела левого фланга противника («Владимир» и «Херсонес» стал» у бухты Голландия, а «Громоносец», «Бессарабия» и «Крым» — против Килен-балки) и с 3 до 5 часов утра усиленно бомбардировали неприятельские батареи. Однако эта последняя попытка отстоять важнейшие передовые укрепления осталась безрезультатной. С потерей Селенгинского и Волынского редутов и Камчатского люнета удерживать одно из передовых укреплений — Забалканскую батарею — было бессмысленно, и в ночь на 28 мая батарея была покинута.

5 июня 1855 года англичане и французы предприняли четвертую бомбардировку осажденного города. Они обрушили на защитников Севастополя град 36-фунтовых ядер, пятипудовых бомб и картечи. Казалось, не было просвета [59] между тысячами вспышек рвущихся в воздухе снарядов. Бомбардировка продолжалась и ночью.

Главный огонь неприятеля был сосредоточен на Малаховом кургане. Следовало ожидать, что именно сюда он направит свой главный удар в случае штурма. Поэтому решено было установить здесь четыре новых барбета{50}, за которыми можно было бы поставить орудия для усиления картечного огня на случай наступления неприятеля. Работа эта проводилась ночью под градом бомб,

Особенно тяжело приходилось защитникам Малахова кургана. Две тысячи человек под непрерывным обстрелом неутомимо работали на крохотной площадке, заделывая повреждения в стенах бастиона, полученные во время бомбардировки.

Вечером этого дня на одном из участков Малахова кургана работами руководил капитан-лейтенант Лесли. Увидев в полумраке знакомую фигуру Бутакова, он дружески приветствовал его. Бутаков сообщил, что хочет повидаться с адмиралом Нахимовым.

— Да вот, кстати, и он сам, — сказал, оглянувшись, Лесли.

Появившийся Нахимов поздоровался с Бутаковым. Как всегда, он был спокоен и не обращал ни малейшего внимания на свист пуль и осколков.

— Славно работаете на «Владимире», славно-с! — сказал он Бутакову. — Французам солоно приходится от ваших орудий...

Несмотря на похвалу Нахимова, Бутаков заявил ему, что в такой критический для обороны города момент он не может оставаться на пароходе, «менее опасном и менее трудном физически», а потому просит перевести его на какую-нибудь батарею.

Эту просьбу Нахимов категорически отказался удовлетворить.

— Нельзя-с, — ответил он Бутакову. — Вас нужно сохранить для будущего флота! — и перевел разговор на тему о возможности неприятельского штурма.

За день до того было обнаружено движение через Черную речку большого отряда неприятельской пехоты, кавалерии и артиллерии, численностью не менее 20 000 человек. Жестокая стрельба, которую с утра вел противник, подтвердила предположения русского командования о подготовке противником штурма. Весь день 5 июня и [60] особенно в ночь на 6-е стрельба с обеих сторон велась с невиданной интенсивностью.

И действительно, в эту ночь начался штурм 1-го и 2-го бастионов и Малахова кургана. Первой ринулась на приступ французская бригада, которой командовал генерал Мэйран, решивший опередить прочих участников штурма и провести свою бригаду по местности, обстреливаемой русской корабельной артиллерией, раньше, чем командиры русских пароходов узнают о начале штурма.

Однако расчеты Мэйрана оказались ложными. Едва его бригада подошла к 1-му и 2-му бастионам, как она была встречена с фронта картечью русской пехоты, а с правого фланга (т.е. со стороны Киленбалочной бухты) — меткими бомбовыми ударами пароходо-фрегата «Владимир» и других пароходов. В какие-нибудь десять минут бригада подверглась такому разгрому, что вынуждена была отойти, оставив сотни убитых и раненых...

В 2 часа 50 минут на штурм левого фланга русской оборонительной линии двинулись остальные французские части. Против Малахова кургана были брошены громадные силы — до 13500 человек, в том числе лучшие батальоны зуавов. Но защитники Малахова кургана отразили штурм, нанеся врагу огромный урон.

За активную помощь корабельной артиллерией защитникам Малахова кургана Григорий Иванович Бутаков 27 июля 1855 года был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость».

* * *


Новый царь Александр II, взошедший на престол в феврале 1855 года, был решительно против обороны Севастополя «до последней капли крови». Упорно продолжавшиеся противником бомбардировки Севастополя в мае и июне 1855 года, гибель Нахимова — все это настраивало царя крайне пессимистически. Убежденный, что сдать Севастополь все равно придется, он считал, что надо сделать для очистки совести последнюю отчаянную попытку дать решительный бой, и чем раньше, тем лучше. Главнокомандующий вооруженными силами России в Крыму М.Д. Горчаков (назначенный на этот пост взамен смещенного А.С. Меншикова) считал такую [61] попытку при крайне неблагоприятных условиях чистейшим безумием, но возражать царю не осмеливался. «Более, чем когда либо, — писал Александр II главнокомандующему, — я убежден в необходимости предпринять с нашей стороны наступление (подчеркнуто Александром П. — Авт.), ибо иначе все подкрепления, вновь к Вам прибывающие, по примеру прежних, будут частями поглощены Севастополем, как бездонною бочкою»{51}.

На военном совете, созванном Горчаковым, было решено совершить нападение на неприятеля в ночь на 4 августа 1855 года. Людей посылали на верную смерть, заставив их атаковать отвесные и заведомо неприступные Федюнинские высоты, которые защищались неприятельской армией в полтора раза более сильной, чем русская армия. Уже в самом начале атаки выяснилось, что артиллерию нельзя переправить через Черную речку. Русские батальоны один за другим переходили через перекидные мосты, и неприятель косил их убийственным огнем. Горчаков вводил в бой полки постепенно без всякой между ними связи, и этот метод был убийственным для русских. Русские потерями в этот злополучный день до 10 тысяч человек.

* * *

На другой день после неудачного для русских сражения у Черной речки противник начал бомбардировку Севастополя, которую не прекращал вплоть до последнего, решающего штурма. Основным объектом бомбардировки являлся Малахов курган как важнейший пункт обороны города.



К этому времени севастопольские укрепления были почти разрушены; подступы (апроши{52}) французов перед Малаховым курганом находились уже в шестидесяти шагах от его контр-эскарпов{53}, и в те редкие минуты, когда смолкал гром орудий, с Малахова кургана можно было слышать говор неприятельских солдат. Начиная с 24 августа неприятельская бомбардировка приняла особенно ожесточенный характер. Только за одни сутки 27 августа англичане и французы выпустили до 70 тысяч ядер и до 16 тысяч бомб и гранат{54}. Защитники Севастополя теряли ежедневно до 1500 человек. Город горел. Финального штурма ждали каждую минуту. [62]

На рассвете 27 августа разведчики донесли, что в неприятельских траншеях замечено необычное оживление и что вражеские солдаты одеты в полную форму.

В этот день Бутаков находился на «Владимире», который, как и «Херсонес» и «Одесса», стоял на якоре у южного берега рейда, между Аполлоновой балкой и Павловской батареей. В случае штурма пароходе-фрегаты должны были защищать левый фланг русских укреплений.

В 12 часов неприятельские войска начали штурм. Тотчас же «Херсонес» и «Одесса» ушли к бухте Голландия, а «Владимир» — к северному краю Рейдовой батареи. По нему открыли огонь, он изредка отвечал. Но лишь, только пароходо-фрегат подошел к Килен-балке, комендоры открыли интенсивный огонь бомбами и картечью по наступающим французским частям. Обстрел оказался для врага неожиданным и, понеся большие потери, французы отхлынули к своим траншеям. Вскоре они возобновили штурм. Но «Владимир» не мог продолжать обстрел наступавших колонн, так как возведенные французами незадолго до штурма батареи простреливали весь участок моря против Килен-балки и оставаться здесь значило подвергать и команду и корабль безрассудному риску. Тогда Бутаков решил выполнить такой маневр: подойти к восточному берегу Килен-балки так близко, чтобы сам берег служил «Владимиру» укрытием от французской батареи, ядра которой в этих условиях должны были перелетать через «Владимир» выше его труб. Чтобы защитить команду от штуцерного огня из неприятельских траншей, Бутаков закрыл борта изнутри мешками с землей, орудия — высокими тросовыми щитами, а руль — специальной будкой из толстых железных листов. Фок- и грот-мачту Бутаков снял, чтобы щепой от них и обрывками цепных вантин при попадании вражеских пуль и осколков снарядов не поранить людей на палубе.

C большим хладнокровием и знанием дела провел Бутаков этот остроумный и смелый маневр. Французы никак не ожидали, что «Владимир» пройдет так близко от входа в бухту. Они открыли по нему интенсивный, но беспорядочный огонь. И здесь Григорий Иванович Бутаков проявил высокое искусство маневрирования, применив новый тактический прием, имевший целью не дать [63] противнику вести прицельный огонь по «Владимиру». Прием этот был основан на высоких маневренных качествах парового корабля. По команде. Бутакова «Владимир» резко менял направление движения, скорость хода, делал резкие повороты, останавливался на месте. Вражеские снаряды то не долетали до «Владимира», то перелетали через него. Такое маневрирование требовало особого внимания еще и потому, что ширина Севастопольского рейда в этом районе равнялась всего лишь четырем с половиною кабельтовам.

Маневрируя в непосредственной близости от неприятельских траншей в укреплений и ведя по ним артиллерийский огонь, Бутаков рассчитывал на то, что сухопутные батареи противника не будут успевать наводить свои орудия по пароходо-фрегату. Эти расчеты оправдались вполне. Беспрерывное движение «Владимира» мешало неприятельским батареям вести по нему прицельную стрельбу. В то же время залпы «Владимира» вырывали из рядов наступавших французов сотни людей.

Действия «Владимира» вызвали восхищение защитников Севастополя. «Чудное зрелище представляло это прекрасное судно! — писал артиллерийский офицер И. С. — Идет величественно вдоль бухт от Павловского мыска, изредка пуская гранату из носового орудия, отбиваясь, как будто от назойливой мухи, от французской батареи... Поравнявшись с Килен-балкой, выстрелит из орудий целого борта и медленно поворачивается другим бортом... опять сделает залп и тихо отходит, заряжая свои орудия и отстреливаясь. И этот маневр он повторял беспрестанно в течение целого штурма. Это не покажется мудреным, если прибавить, что командир «Владимира», капитан Бутаков, первый подавал экипажу пример редкого хладнокровия и неустрашимости. Все приходили в восторг, глядя на него, стоявшего на площадке над колесами и спокойно распоряжавшегося, как будто около него не летали ядра и не было вероятности быть убитым каждое мгновенье. Хвала тебе, храбрый! Хвала и тебе, наш славный «Владимир»{55}.

Несмотря на героизм защитников, удержать Малахов курган не удалось. Вечером 27 августа начался общий отход русских войск. Пароходы и все имевшиеся в наличии шлюпки беспрерывно перевозили на Северную сторону войска и различные грузы. [64]

«Владимир» в эту ночь перевез в два рейса 2490 человек Во время высадки людей на берег неприятель с Рейдовой батареи открыл по нему огонь. Ответный огонь Бутаков разрешил открыть лишь после того, как все люда переправились на берег.

В ночь на 28 августа были затоплены последние парусные суда Черноморского флота (линейные корабли «Париж», «Храбрый», «Константин», «Мария», «Чесма», «Иегудиил», фрегат «Кулевчи»).

В ночь на 31 августа Бутаков получил приказ затопить все пароходы. В час ночи команды пароходов свезли на берег, а в 3 часа по условному сигналу все пароходы («Владимир, «Крым», «Херсонес», «Одесса», «Бессарабия», «Эльборус», «Дунай», «Турок», «Грозный») подожгли, открыв предварительно кингстоны{56}.

Надолго осталась в памяти очевидцев эта страшная картина: морская поверхность, озаренная багровыми отблесками горящих кораблей, погружающихся в водную пучину. Подожженный в нескольких местах «Владимир» взлетел на воздух под грохот выстрелов: это в последний раз выстрелили заряженные и наведенные ни неприятеля орудия «Владимира», которые не удалось свезти на берег!

За отличие и мужество, проявленные при обороне Севастополя, Григорий Иванович Бутаков был произведен во флигель-адъютанты и награжден орденом Владимира 4 степени с бантом.

* * *


Несмотря на неподготовленность России к Крымской войне, отечественное военно-морское искусство благодаря плодотворной деятельности передовой части русских морских офицеров в ходе этой войны получило дальнейшее развитие.

В начале Крымской войны произошел первый в истории бой в открытом море между паровыми кораблями, .который окончился блистательной победой русских моряков.

Во время героической обороны Севастополя перед экипажами русских пароходо-фрегатов встала совершенно новая тактическая задача — систематически поддерживать артиллерийским огнем упиравшиеся в море [65] фланги сухопутных войск. И эта задача была успешно решена русским флотом.

Григорий Иванович Бутаков был одним из первых, кто правильно оценил значение нового парового флота. Блестяще проведенный им бой с «Перваз-Бахри», во время которого три мощные парусные эскадры вынуждены были оставаться пассивными из-за безветрия, показал, насколько новая паровая техника изменила условия боя на море.

Но если большая подвижность и скорость хода пароходо-фрегатов делала их независимыми от ветра и свободными в действиях, то введение бомбических орудий большого калибра (вместо 36-фунтовых и 60-фунтовых) позволяло вести бой на значительных дистанциях. Этот факт Бутаков оценивал как большое техническое достижение. Такое усовершенствование орудий позволяло вести бой на огромной по тому времени дистанции — 21 кабельтов, при этом бой мог не только начинаться на таком большом расстоянии, но и кончаться без сближения сражающихся кораблей. А ведь совсем незадолго до этого обычным расстоянием в бою считался пистолетный выстрел!

«Да, это поистине замечательно, — писал Бутаков. — Теперь, с введением на судах громадных орудий и с начатием опытов для определения возвышений, которые нужно давать этим орудиям при самых больших расстояниях, стало понятным, что в теории морской войны происходит переворот...»{57}.

Большой заслугой Бутакова было то, что он не только умело применял новые приемы ведения морского боя, но и сам работал над усовершенствованием материальной части артиллерии.

Чтобы успешно обстреливать с кораблей вражеские батареи, расположенные на высотах, окружающих Севастополь, надо было увеличить угол возвышения орудий. Бутаков предложил кренить корабль на борт, противоположный тому, с которого должна вестись стрельба. Об одной из таких стрельб он впоследствии писал: «В числе других батарей, которыми неприятель окружал Севастополь, хвастливо грозя испепелить его в самое короткое время, в сентябре 1854 года он начал воздвигать одну батарею на горе против Киленбалочной бухты, в [66] расстоянии 23-х кабельтов от рейда, для действия по бастиону Корнилова (Малахову кургану. — Авт.). Пароход «Владимир» стал мешать его работам бомбами из 68-фунтовой пушки, и вскоре осаждающие увидели необходимость поставить на этой батарее и против него хоть одно орудие. Для действия по неприятелю из упомянутой пушки «Владимиру» приходилось давать около 3° крену; но когда захотели достигать туда из 10-ти дюймовых, пришлось кренить его до 7°, чтобы последние орудия могли составлять с горизонтом угол в 22°. Когда, таким образом, оказалось возможным вредить неприятелю и 10-ти дюймовыми орудиями, к «Владимиру» присоединили пароход «Крым», у которого были два таких орудия, и корабль «Гавриил» со своими 36-ти фунтовыми пушками, из которых ему приходилось действовать только ядрами»{58}.

Увеличение угла возвышения орудий и как следствие этого дальности стрельбы позволило применить новый тактический прием — стрельбу то невидимой береговой цели. Впервые такая стрельба была осуществлена комендорами пароходо-фрегата «Владимир» в октябре 1854 года. Стреляли из бакового орудия по 22-пушечной английской батарее, действовавшей против Малахова кургана и 3-го бастиона. «Так как ее с парохода нельзя было видеть, — записано об этом факте в шканечном журнале, — то за выстрелами, наблюдали с горы над Голландией, а на пароходе замечали по между лежащей горе направление и возвышение орудия посредством прицела»{59}.

Бутаков придумал также приспособления, предотвращавшие разрывы скоб «брюк» (т.е. тросов, удерживающих пушку при откате) и ослаблявших вредное действие отката на станок орудия.

Поощряемый своим командиром, личный состав пароходо-фрегата «Владимир» стремился улучшить материальную часть оружия. Все изобретения членов экипажа судна лично проверялись Бутаковым и, если заслуживали внимания, немедленно осуществлялись практически. Так, кондуктор Константинов предложил простое приспособление для придания орудиям большего угла возвышения. Оно представляло собой два продольных клина, которые подводились под переднюю часть станка орудия, отчего его цапфы поднимались, а казенная часть опускалась. Приспособление Константинова позволяло [67] доводить угол возвышения орудия до 24, не креня корабль, что не только увеличивало дальность стрельбы, но и позволяло вести огонь на ходу. Бутаков с большим успехом применил приспособление Константинова во время обороны Севастополя 6 июня 1855 года, а затем сообщил о нем в Морской ученый комитет.

* * *


Падение Севастополя даже в наиболее умеренных либеральных кругах русского общества расценивалось как катастрофа реакционной политики царского самодержавия. Поражение в Крымской войне обнаружило «гнилость и бессилие крепостной России»{60}.

Крымская война явилась генеральной проверкой всей организации вооруженных сил России. Она показала, что русская военная система, созданная существовавшим государственным строем, неспособна обеспечить оборону границ России. «То, что было силой России при обороне, — огромное протяжение ее редко населенной, бездорожной, бедной источниками снабжения территории, — обернулось против самой же России, как только Николай сосредоточил вес свои военные силы в одной точке периферии — в Севастополе, — писал о Крымской войне 1853-1856 годов Энгельс. — Южно-русские степи, которые должны были стать могилой для неприятеля, стали могилой для русских армий, которые Николай, со свойственной ему свирепой и глупой беспощадностью, одну за другой гнал в Крым, под конец даже в разгар зимы»{61}.

Крымская война вскрыла порочность прусской системы обучения и воспитания русской армии. Даже консервативные круги России вынуждены были признать необходимость отказа от старого взгляда на армию как на полицейскую силу. Крымская война показала также, что назрела необходимость преобразования феодально-крепостнической армии в массовую армию буржуазного типа, основанную на всеобщей воинской повинности.

Еще более острой, чем в сухопутной армии, была необходимость преобразований в русском флоте. Если армия, понесшая в этой войне громадные потери, все же осталась значительной количественно, то Черноморский [68] флот был уничтожен в Севастополе полностью. Балтийский же флот к концу Крымской войны имел в своем составе всего лишь один винтовой линейный корабль, один винтовой фрегат и 40 канонерских лодок, а остальные — парусные корабли потеряли всякую боевую ценность. Таким образом, морские границы России фактически оказались беззащитными. Необходимо было создать мощный броненосный паровой флот. Но для этого у дореформенной России не было ни экономической, ни технической базы, хотя и были талантливые люди, способные осуществить это строительство. [69]

1   2   3   4   5   6   7

Коьрта
Контакты

    Главная страница


23 декабря 1837 года Григорий Бутаков был произведен в мичмана и послан на Черноморский флот