• В ТИСКАХ ПОВСЕДНЕВНОСТИ 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ОТПУСКА
  • 2. В СВОБОДНЫЙ ДЕНЬ



  • страница1/4
    Дата29.07.2018
    Размер0.7 Mb.

    Аннотация Период


      1   2   3   4

    И. Вольская
    В тисках повседневности
    Москва

    2008
    Аннотация


    Период «застоя». Москва. Всевозможные НИИ, кафедры, отделы заполнены до отказа. В них вечно кто-то рвется вверх, кто-то интригует, кто-то радостно себя реализует, кто-то тихо прозябает, не в силах постигнуть сложность жизни. Повседневная действительность, окружение воздействуют, приспосабливают к себе.

    Противоречия, столкновение интересов, добрые порывы, самоотверженность, мелкий эгоизм... И за всем этим — реальная жизнь в тисках повседневности.

    Наиболее послушны, благополучны и сравнительно престижны военные заведения. Заглянем в одно из них.

    В ТИСКАХ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
    1. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ОТПУСКА
    Конец августа. День жаркий, солнечный. Московский Военно-педагогический институт — несколько переоборудованных старинных особняков, соединенных крытыми переходами в единый комплекс.

    Пройдем боковым коридором, поднимемся по крутой узкой лестнице, минуем крытый переход между корпусами, снова поднимемся и, наконец, окажемся во владениях кафедры иностранных языков. Тут обращает на себя внимание нарядная вывеска лингафонного кабинета, а затем, если походить по коридору и осмотреться, можно различить кабинет заведующего кафедрой, комнату его замов, две обшарпанные преподавательские, канцелярию.

    Войдем в преподавательскую. Сегодня как раз день возвращения из отпуска.

    Тяжело после долгих каникул возвращаться в эти казарменные стены. Как не хочется после отпускного приволья заводить будильник на половину шестого утра, быть в постоянном страхе опоздать или перепутать занятия. Нина Николаевна, англичанка, склонилась над столом в шумной преподавательской, изучая расписание. Все дни по шесть часов... Первые часы... Год обещает быть трудным. Впрочем, легких за десять лет вроде не было.

    Нине Николаевне далеко за сорок. Она быстро устает, отяжелела, расплылась. Но старой не кажется: миловидная светлая шатенка, молчаливая, строгая. На ней легкое новое платье. Молодит короткая стрижка «Олимпия».

    Несмотря на возраст, во всем облике Нины Николаевны есть какая-то... незрелость, что ли. Ограниченность, может быть? Она сидит за столом уныло, словно в страхе перед наступающим семестром.

    В ожидании сбора кафедры, назначенного на двенадцать, преподавательницы живописными группами разместились в двух комнатах, тесно заставленных канцелярскими письменными столами, а многие пошли в буфет.

    Наиболее многочисленная и влиятельная группа собралась вокруг Анны Петровны Шацкой, заведующей секцией немецкого языка. Анна Петровна — низенькая, невероятно толстая, но энергичная, властная и напористая. У нее нос луковицей, химическая завивка. Широкое, круглое лицо. Сейчас она расспрашивает, кто, где провел каникулы.

    Возле Шацкой, среди прочих, ее приближенные старшие преподаватели: Маргарита Тихоновна Цапко и Римма Георгиевна Воскресенская. Шацкая их весьма ценит за поддержку и понимание, за умение «придать вес» мероприятиям и представить свою секцию в наилучшем виде.

    У Цапко широкая крестьянская стать, могучий аппетит. Лицо чем-то напоминает пожилого льва. Замужем не была.

    Воскресенская — хрупка, болезненна, изящна. Есть муж, скромный инженер, и дочь.

    Обе равно тяготеют к роскоши. Их идеал — дворянские усадьбы, порой мелькающие на телеэкране.

    — Какая красота! Все-таки ОНИ были не дураки! — признает доверительно в узком кругу осторожная Цапко, подразумевая бывших владельцев усадеб.

    Тут же тихая, покорная труженица Ольга Ашотовна Акопян, любимица Анны Петровны. Шацкая ее нещадно эксплуатирует, но высоко ценит. Вообще Шацкая каждому знает цену и знает, что от кого требовать и до какого предела, чтобы сохранять непоколебимым свой авторитет и не вызывать противодействия.

    Сейчас преподавательница немецкого языка Виолетта Степановна, загоревшая как мулатка, рассказывает о поездке в Сочи.

    Виолетта давно и пока безуспешно пытается получить престижную должность старшего. Весной ушла на пенсию одна старшая преподавательница, место вроде бы освободилось. Но заведующий кафедрой тут же взял новую англичанку. Да не какую-нибудь: доцент, кандидат — явление редкое для их кафедры. Шацкая, не кандидат, не доцент, всегда старалась не допускать «остепененных».


    * * *
    Среди многих тягот писательской судьбы есть одна, своеобразная.

    Даже на А. Чехова знакомый обиделся, потому что узнал себя в несимпатичном художнике из рассказа «Попрыгунья»: какие-то общие черточки, факты. Но ведь, как известно, персонаж не фотография, в нем концентрируются черты, характерные для данного человеческого типа. Этому служат одновременно разные прототипы, что-то из их свойств сгущается, что-то, наоборот, опускается и возникает новый человек, отчасти на кого-то похожий, отчасти совсем другой. А потом бедный автор встречает кого-то, чья внешность или подробности жизни в преобразованном виде были использованы, и вдруг добрый знакомый оскорбленно вопрошает: «Когда это ты слышал, чтобы я ругался матом? Ты меня оклеветал!». А другой того пуще обидится: «Зачем ты написал, что я убил жену?». Что тут скажешь... Автор в сердцах обещает себе никогда не сочинять повестей. Ведь не знаешь, что вдруг выкинет персонаж, похожий на кого-то из окружающих, — подвиг он совершит или преступление. Попытка художественного вымысла — не следственный протокол.


    * * *
    Появления новой ученой дамы ожидали с настороженным, хотя и скрытым любопытством. И когда вошла она — маленькая, невзрачная, в старомодных роговых очках, интерес почти пропал: «какая-то провинциальная замухрышка». Она и впрямь была похожа на серую слинявшую перепелочку или на воробья.

    Говорят, ее мужа откуда-то перевели в Москву. Ей лет сорок. Выглядит все же молодо. Но какая-то облезлая. Дешевая, далеко не новая кофтенка, разношенные белые туфли. Прическу сделать не удосужилась. Ее вздернутый носик напоминал клюв. И лицо простоватое.

    Шацкая, тертый калач, к новенькой обратилась любезно, вовлекла в незначащий разговор. Все прислушивались, оценивали взглядами. Новенькой еще долго предстояло заставать смолкающие при ее появлении разговоры, любопытные настороженные взгляды.

    — Ваш сын еще не идет в школу? — не без умысла интересовалась между тем Шацкая.

    — В будущем году. Пока ходит в детский сад.

    — Близко от дома? Ах далеко! Это плохо. У нас занятия рано начинаются. Как же вы сможете?

    Он у меня самостоятельный, — настороженно отбилась новенькая. — Он привык всегда сам...

    Шацкая покосилась подозрительно, промолчала. У нее льгот и поблажек не жди. Виолетта Степановна, едва поступив сюда, пыталась было урвать главное благо — поменьше нагрузку — поскольку имеет ребенка, но Шацкая ее сразу поставила на место: — Никогда об этом не говорите! Мы все вырастили детей.

    Нина Николаевна, оторвавшись от расписания, тоже посматривала на доцента, чувствуя себя изящней, нарядней. Вместе с тем, в новенькой, как та ни осторожничала в незнакомой среде, была какая-то уверенная независимость. Чувствовалось: хоть и маленькая, невзрачная, но шустрая.

    Вскоре все потянулись к свободной аудитории, где должна была заседать кафедра. Заведующий, стройный, загорелый, на вид гораздо моложе своих шестидесяти, сообщил о задачах и распределении учебной нагрузки. Потом разошлись по секциям, где каждого преподавателя «озадачили».

    Нина Николаевна достала из ящика хозяйственную сумку и поплелась по магазинам. Надо приготовить на завтра что-нибудь поесть, а холодильник пуст. Завтра дочь подбросит внука на весь день.

    Ее не оставляло тоскливое ощущение беспокойства от неумения что-то важное понять. К этому какое-то отношение имела новенькая. Но вникать было некогда.



    2. В СВОБОДНЫЙ ДЕНЬ
    Следующий день был свободным. Нина Николаевна, рано встав, убрала кухню, вымыла ванну, опять побежала в магазин. В овощной отдел стояла длинная очередь. Почти такие же были за мясом и в кассу. Магазин самообслуживания, касс много, но работали только две. Все очереди тесно перепутались, издали казалось: сплошная толпа. Нина Николаевна втиснулась в толчею, охватила наметанным взглядом прилавки.

    Мясо было так нарублено, что в куске пятьдесят процентов составляли жилы и кости. Мясник-аристократ с золотым перстнем небрежно бросал эти куски на весы, добавляя какую-то черную рвань в качестве довесков. Иногда вспыхивали споры, но быстро гасли: всем было некогда и, кроме того, привыкли.

    Нина Николаевна схватила то, что без очереди: хлеб, кефир, масло, несколько пакетов молока. Прихватила пару банок баклажанной икры, которую в этот именно момент стали давать. За икрой тут же выстроилась огромная очередь, но Нина Николаевна уже ринулась в другую очередь — в кассу. Держа на весу тяжелую хозяйственную сумку, она, изнемогая от жары, одновременно доставала кошелек, вынимала деньги, непрерывно тем временем подвигаясь. Все шло автоматически, привычно.

    Вокруг снуют неведомые толпы. Если вглядеться неторопливо и внимательно — в каждой жизни свои несбывшиеся надежды, нерешенные проблемы; сколько ошибок, глупостей, преступлений по отношению к другим и к себе.


    * * *
    Придя, она выгрузила покупки, включила пылесос.

    В блочном доме человека одолевают звуки. Где-то играют на пианино, у кого-то с утра шумный разговор, кто-то над потолком увлекается чеканкой. Симфония звуков блочного дома. Пылесос Нины Николаевны бодро вписался в общую партитуру.

    Квартира небольшая, однокомнатная. Она мало чем отличалась от других, как в известной комедии, где герой принял чужую квартиру за свою. Тот же скромный импортный гарнитур, купленный с переплатой, (стол не влезал в комнату, пришлось продать), неизменный телевизор, низкие потолки, сервант с хрустальными рюмками и чайным сервизом. И микрорайон, возникший на месте деревни, отличался, как многие ему подобные, плохим транспортом: автобусы шли переполненные, на остановке тучи людей пытались взять их приступом в часы пик. Отправляясь на работу, Нина Николаевна обычно ездила в противоположную сторону до автобусного кольца, а потом, заняв сидячее место, поворачивала обратно, что требовало, конечно, дополнительного времени.

    Свободный день пролетает мгновенно, утекает сквозь пальцы. Нина Николаевна подошла к овальному зеркалу, висевшему в прихожей. На нее смотрело усталое, побледневшее лицо. Пожалуй, все-таки милое. Очень шли ей стрижка и цвет волос. Какой-то светло-каштановый или темно-русый, что ли. Приходилось вдвое переплачивать хорошему парикмахеру. Зато не надо сидеть в очередях. И приветливое обращение.

    Она сбегала в комнату, вместо халата надела кримпленовое платье, побежала опять к зеркалу в прихожую, покрасила губы. Потом взяла маленькие серьги с камушками, опять побежала к -зеркалу — надевать их. Лицо засияло каким-то внутренним светом, зажглись огоньки в глазах. И серьги шли, и темно— синее платье. Если бы побольше денег. Но все куда-то уходит: на еду, на дочь, на внука. Ничего. Есть все-таки работа, какой-никакой заработок.

    По давней привычке она снова надела домашнее платье, достала из стенного шкафа старый плащ; повесила в прихожей: все новое надо беречь для работы.

    Вчерашняя тревожная иголочка еще где-то скреблась в душе. Может быть, виноват интерес, проявленный всеми к новому кандидату наук. Нине Николаевне показалось вдруг, что сама она там «никто»...

    Еще надо планы сегодня писать. Заведующий Егор Филиппович требует, чтобы планы писали подробные, с указанием цели не только всего занятия, но и каждого упражнения в отдельности. Да еще «прогнозировать» надо — что даст каждое «обучающее действие». Для Нины Николаевны мука — это писательство. Но приходится терпеть, куда денешься. Лишь бы не лезли на уроки, в покое оставили. Какое мученье вся эта работа!

    Вскоре дочь притащила внука. Посадили его на тахту. Человечек! Нина Николаевна прильнула к теплой головенке. Тоска совсем отпустила. Очень красивый ребенок. И не слабенький. Весь пружинит, выворачивается.

    Изрядно устав с утра, Нина Николаевна отправилась погулять с внуком и в осенней солнечной роще, пока он спал в колясочке, блаженно расслабилась.

    Перед ней уходили вдаль золотые деревья. Листья их богатого царственного убора почти не трепетали. Красноватые, желтые, оранжевые, зеленые, подсвеченные солнцем. Было тепло и свежо одновременно. Уснуть бы, слиться с этой волшебной природой, вернуться бы к ней после короткого самостоятельного пребывания на свете в виде некоей Нины Николаевны. Хватит, намаялась. Но зачем-то была дана человеческая жизнь? И куда она ее потратила? Что-то не осознанное, а загнанное внутрь, опять засвербило.

    Куда ушли годы? Пролились, просыпались по капле. В повседневной суете ее жизни порой мелькали фрагменты воспоминаний. Словно обрывки снов. И себя нынешнюю она в них почти не узнавала.

    Городок на далекой Каме. Неужели это она там в детстве жила? Захудалая пристань. Улица, поросшая травой. Темный бор, подступавший к их улице.

    Воду носили из колодца. По вечерам растапливали самовар еловыми шишками, молча пили чай с хлебом.

    Война кончилась, понемногу разъезжались эвакуированные. Но электричество еще не работало, освещались коптилкой. Нина Николаевна тогда была школьницей.

    Домишко был двухэтажный, деревянный, нижний этаж из одной «залы» и кухоньки принадлежал старикам соседям. Верхний тоже из одной комнаты с террасой и кухней — родителям Нины Николаевны. На окраинной улице с десяток таких домов, с огородами, примыкавшими к лесу. Одна слава, что двухэтажные. Просто серые избы.

    У матери был деспотичный нрав и ни капли понимания. Она словно видела свою задачу в том, чтобы все запрещать, понукать.

    Но какая это была безотказная труженица. Работала на швейной фабрике, в свободное время таскала воду, обрабатывала огород, мыла полы.

    Отец работал бухгалтером на ликерно-водочном заводе. Что-то не сложилось в его жизни. Он как-то безрадостно корпел над своими бумагами не только на работе, но и вечером: где-то прорабатывал по совместительству. Часто выпивал — в одиночку, молча, или шел на первый этаж к соседу, прихватив с собой продукцию ликерно-водочного завода. Мать, обычно молчаливая, замотанная, ворчала, но не слишком: привыкла. Выпив, отец засыпал.

    Бессознательный какой-то инстинкт самосохранения заставлял Нину Николаевну отгораживать свою душу невидимой броней от влияния родителей. В том возрасте, когда ребенок имитирует поведение окружающих, она оставалась без образцов. Странная пустота была в душе и в сознании.

    Нина Николаевна в детстве была худой, как палка, длинноногой, запуганной. В каких-то перешитых из старого платьях. Мать сама ее коротко стригла какими-то овечьими ножницами.

    Однажды в раннем детстве у нее появилась нарядная обертка от мыла. Идя с матерью по городу, она уронила обертку, хотела за ней нагнуться, но мать заторопила, потащила. Шагах в десяти Нина Николаевна оглянулась. Бумажка лежала на месте. Отчего же она тогда не вырвалась, не побежала к своей картинке? Зачем дала себя увести? Такая яркая, нарядная картинка! До сих пор обидно.

    Вечером на сундуке в кухне, где она постоянно спала, она рыдала, вспоминая потерю. Сколько же ей было тогда лет? Видимо, очень мало. Но и потом... Как часто она действовала не по-своему, а как велят. А если изредка по-своему, то, не отдавая себе отчета, что из этого может выйти. Вечная зависимость.

    Другое воспоминание относилось к более позднему периоду, хотя она еще не ходила в школу. Большие девчонки ее схватили, когда она ненадолго вышла на улицу, и сказали, что она — пленный. Горбатенькой из соседнего дома дали палку вместо винтовки и заставили стеречь. Горбатенькая девчонка была низенькая, но крепкая. Ее жаркая больная спина, выпиравшая как острый купол, придавила к забору, отгораживая от мира. Нина Николаевна толкалась, рвалась, наконец, с плачем пробилась. И надолго у нее сохранилось это ощущение несвободы, стиснутости. Зачем люди мешают другим, теснят их! Сколько раз потом люди и обстоятельства стесняли, давили, не пуская вырваться. Да она зачастую и не пыталась. Не понимала.

    Они жили на улице Достоевского. Почему вдруг Достоевского? Десяток темных изб возле темного леса.

    Ее никуда не пускали, заставляя учить уроки.

    Сумели отбить охоту заниматься.

    Летом было хорошо. С их террасы был виден кусок зеленой улицы и редкие прохожие.

    Осенью улица и примыкавшая к ней площадь становились непроходимыми. Эта площадь, все ухабы, раскисшие под осенним дождем! Сколько времени требовалось, чтобы ее перейти, с трудом вырывая ноги из трясины. Иногда сапоги глубоко погружались и зачерпывали глинистую жижу. В их доме деревянная лестница была в эти дни покрыта засохшей грязью. Наверху стояло ведро, чтобы мыть сапоги. Тогда казалось: какое счастье быстро перебежать по сухой земле или хоть по снежку. До лета было так далеко.

    Рассказывали, что до революции в их городе утонула в грязи лошадь. А может быть только так, рассказывали. /

    Вероятно, во избежание беспокойства для себя мать не пускала на улицу гулять. Иногда девочка все же убегала из дома, шла на другой конец городка и подолгу стояла у заброшенной церкви на том месте, где видна была Кама.

    Даже платье на выпускной вечер не умудрились сшить, пришлось пойти в старом.

    Как-то в десятом классе, когда родителей не было дома, она села на нижнюю ступеньку деревянной лестницы, которая вела на второй этаж, и решила у обо всем подумать: о жизни, о будущем. Но мыслей не было. Совсем никаких. Вспомнились какие-то пустяки. А по существу — ничего. Так хотелось понять что— то главное! Но для мыслей не было пищи. И не было слов.

    Отчего, зачем получается все так, а не иначе? Как выразить? Как понять? Как действовать, чтобы душа не болела? Всегда беспомощная бессловесность.


    * * *
    90% преступлений на свете — от безмыслия! Иногда от ложно направленного сознания. И преступления по отношению к себе, не только к другим!

    О бессловесность! Молчаливые толпы бредут по жизни, спотыкаясь. Или произносят неверные, чужие, по сути неразумные слова... Где найти такие, чтобы все друг друга поняли? И чтобы поняли себя в том числе.


    * * *
    Она долго сидела в темноте под лестницей, потом беспомощно побрела на кухню в свой закуток, где спала на старом сундуке.

    А над уроками она обычно сидела в единственной их комнате — зале, где стояло на полу огромное в тяжелой лепной раме зеркало. Кровать была покрыта солдатским одеялом, а массивный стол — старой пестрой скатертью с бахромой.

    Как она была тогда бессловесна, глупа!

    Тем не менее, потом одолела заочный пединститут и преподавала английский в школе, где когда-то сама училась. У нее по-прежнему был тот же сундук на кухне. По-прежнему осенью сапоги застревали в глинистой грязи. Прежний самовар по вечерам. И отец, молчаливо, как всегда, корпел тут же за столом над бумагами.

    А главное — школа. Дети шумели, она была органически не способна заставить себя слушать. Не говоря о том, чтобы чему-нибудь их научить. Надрывала голосовые связки в нетопленых классах. Совершенно бесполезно. Им было просто скучно. А ей вдвойне. С тех пор она преподавание ненавидит.

    Приехав однажды погостить к дальней московской родственнице, она случайно встретила уже немолодого, лет под сорок, увальня инженера и вышла замуж. Смутно чудилась какая-то возможность перемен: остаться в Москве, ходить по ее улицам, жить в большом каменном доме. Ну а дальше какая-то иная жизнь.

    Увы, дальше родились одна за другой две девочки и невидимой цепью приковали к двум смежным комнатушкам в коммунальной квартире. В одной из них отлеживалась, преодолевая болезни, ядовито-любезная свекровь. А в другой ютилась Нина Николаевна со своим выводком. На кухне была еще одна соседка, сдержанно враждебная.

    Деньги ежедневно выдавала свекровь. Только на еду. Что-нибудь еще купить было не на что. Невелика зарплата у рядового инженера. Да свекровь еще какие-то крохи откладывала «на черный день».

    Пеленки приходилось кипятить на керосинке. Холодильника не было, и обед Нина Николаевна готовила ежедневно. И на рынок ходила ежедневно. Тоска была дома по вечерам! Дети спали. Муж увалень, приходя с работы, спал на диване, укрывшись потертым кожаным пальто. Свекровь ему не позволяла помогать жене по хозяйству. Вечно сонный, невозмутимый флегматик. Не чародей, способный превратить ее жизнь в сказку. А она ждала чуда.

    Зачем это все? Он ей не нужен. Как вообще надо было организовать свою жизнь? Все опять упиралось в безмыслие, бессловесность. Ведь мысли облекаются в слова, а слов не было.

    Спала свекровь, порозовевшая во сне, красивая. Нина Николаевна, стройная, юная, в светлой байковой пижаме, светлые волосы гладко стянуты в пучок, сидела у окна и смотрела в темноте на стену соседнего дома и думала о том, что отсюда надо бежать. Она здесь как птица в клетке. Но куда? Обратно к родителям?

    Так она и поступила в один прекрасный летний день. Даже объяснить не смогла, почему уезжает. Слов и мыслей по-прежнему не было. Оля, старшая, осталась у них. Годовалую Танюшку она увезла на Каму.

    Опять школа на той самой площади, где по преданию утонула в грязи лошадь. Опять сундук на кухне. Правда, теперь никто ею не командовал. Она ходила в кино и даже изредка на танцы, где однажды встретила симпатичного капитана, молчаливого, ей подстать, своего будущего мужа.

    Неужели это она колесила затем по стране, по медвежьим ее углам! Сколько лет на все это ушло! Сколько жизни!



    3. ВСТРЕЧА
    Однажды они оказались в Москве проездом, и Нина Николаевна решилась навестить дом, откуда когда-то рвалась уехать. Ей теперь казалось, что последующая жизнь была не меньшим прозябанием.

    У нового мужа характер был деспотический. На словах он не был против переписки с прежним семейством, но едва она заикнулась об этом, как почувствовала неодобрение, ревнивую подозрительность. Она с детства привыкла к послушанию, будто что-то в ней было давно сломано. Потом, когда прочла чеховскую «Душечку», ей показалось, что и она сама всю жизнь говорила чужими словами, высказывая чужие мысли. И совершала неожиданно чужие, а вовсе не свои поступки.

    И она ничего не знала про Олю. Отвлекали вечные переезды, бытовые трудности. Казалось, вот-вот все наладится и тогда... Но тут, в Москве, она где-то рядом...

    Нина Николаевна сидела теперь с внуком в золотой осенней роще и пыталась мысленно воскресить эту давнюю встречу.


    Еще темно. Высокие сумрачные дома, снежные тротуары. Они с Таней выходят из гостиницы на морозную улицу.

    Подруливает заказанное накануне такси. — Да, да, сюда!

    Она перед тем видела нехороший сон: будто бы они с Таней пришли в этот старый кирпичный дом, в эту тесную квартиру, где она когда-то задыхалась, и сидят, разговаривают со свекровью. Прошел день, надвинулся вечер, темнеет. И вдруг Нина Николаевна вспомнила: а где же Оля? Почему ее нет весь день? Господи! Почему вы молчите?

    Чем все кончилось, она не узнала: проснулась. Но ощущение тревоги осталось.

    Машина въезжает в полузабытый, неожиданно выплывший из прошлого переулок. Прошло столько лет, были эпидемии... Она уже школьница. В третьем классе, если все благополучно. Если...

    Звонок. Медленно отодвигаются, громыхая, засовы. Бывший муж, обычно невозмутимый, остолбенело уставился на гостей. Растолстел, облысел.

    В тесной, заставленной комнате с кровати поднимается высохшая тень. Подбородок вытянулся, беззубый рот запал, худая спина согнулась.

    — Я очень похудела? Страшная стала? — допытывалась тень. Нина Николаевна, не слушая, вбежала в соседнюю комнату. Там чисто прибрано. Незнакомая женщина, полная, в вязаной жакетке, куда-то собирается, вероятн, на работу. У нее простое, усталое лицо.

    — Я летом имел глупость жениться, — буркнул, подходя, бывший муж Нины Николаевны. — Вот, можешь познакомиться.

    Он по-прежнему вял, неловок, обо всем говорит пренебрежительно, нехотя, словно все, чем приходится заниматься, — нестоящее дело. А что стоящее? Женщина вдруг обняла Нину Николаевну, истерически зарыдала, не сумев ничего сказать, выбежала из комнаты.

    — Видела эту? — презрительно поджав губы, прошипела свекровь, когда Нина Николаевна к ней вошла. — Хозяйка! Я ей сказала: — Вы тут только жиличка и больше ничего!

    Нина Николаевна испуганно перебила: — Где Оля? Ее нет? Скорее же! Говорите!



    • Она в санатории, — поспешно сказала старуха. — Очень умная девочка. Все пятерки. Слышишь?

    • Почему санаторий? А школа?

    • В нервном санатории.

    • Я так и знала, — потерянно сказала Нина Николаевна. — Я видела сон.

    • Оля переживала присутствие мачехи, — принялся неохотно объяснять отец. — Начались припадки. Она бросалась на пол, кричала, чтобы та не входила. С большим трудом удалось ее устроить в санаторий.

    Неприятная у него привычка говорить медленно, словно с трудом вытягивая слова. Прежде чем говорить, пришлепнет одну губу к другой, разомкнет, скажет слово и опять все сначала. После каждого слова пауза. О, господи!

    — Вон, возьми на буфете ее табель! — сказала старуха. — Все пятерки.

    — Ищу угол, куда жену переселить, — объявил бывший муж. — Тогда заберу Олю домой. При мачехе с ней такое творится, жуть!

    — Отдайте Олю мне! — предложила тогда Нина Николаевна.

    — Надо отдать, — быстро согласилась старуха. И тут же добавила: — Это вся наша жизнь!


    • Я бы отдал... — голос бывшего мужа дрогнул. — Ей тут мало подходит...

    • Ну, так поедем за ней, скорее! Вечером у нас поезд.

    — Не надо пороть горячку! — защищался флегматик. — Сначала позавтракаем.

    Достал из буфета хлеб, банку шпрот. С подоконника масло в бумажке, холодильника еще не было.

    — Давай, Таня, завтракать! Но Таня отрицательно покачала головой. Ей хотелось уйти, поскольку ее тут почти не замечали.

    — Может, все-таки позавтракаете?

    — Ах, боже мой, не буду я! — отвечала Нина Николаевна. — Скорей! Санаторий для нервнобольных детей находился за городом. Автобусом ехали,

    потом долго шли. Большое пушистое поле искрилось по обе стороны от протоптанной колеи. ^

    Ограда, голый заснеженный сад, какое-то здание.

    На лестничную площадку то и дело отворялись двери, пробегали девочки в одинаковых фланелевых платьицах. Несколько голосов крикнули: — К Оле пришли! Оля!

    В последний раз виделись на даче, когда Нина Николаевна приезжала из своего городка на неделю повидаться. Она работала тогда в школе и еще не вышла замуж вторично. Отдыхая с дороги, она слышала: на террасе Оля сообщала любопытной соседке: «Ко мне мама приехала, такая красивая! У нее серьги и пудреница с камушком. Она мне куклу привезла. Ни у кого нет такой мамы». Потом по лестнице затопали детские ножки. Это дочка бежала на нее взглянуть. Притворяясь спящей, Нина Николаевна разглядывала дочь сквозь неплотно зажмуренные веки. В чем ее обаяние? В пытливости радостных круглых глазенок? В ее уверенной манере маленькой хозяйки?

    Вечером, прощаясь, по-хозяйски наказывала: «Не езди! Живи со мной, своей дочкой! Ну, ладно уж, поезжай, — вздохнула. — Только возьми Таню и скорее назад! Только скорее, а то меня спать уложат».

    Не давая себя уложить, почти до станции шла следом, какие-то цветочки передавала, розовую ленточку: — для Тани. — Она потом так ждала! Больше Нина Николаевна ее не видела.

    — Дорогая моя, голубушка! — думала она теперь.

    Худенькая темноглазая девочка с длинными косами встревоженно подбежала к отцу. Похожа и не похожа на Таню. Те же черты, но уверенней, женственней.


    • Ты поедешь жить к маме! — без предисловий буркнул отец. Отчужденно взглянули на мать круглые, как вишенки, глазенки.

    • Я не поеду! — Отшатнулась испуганно и вдруг горестно заплакала. — Не поеду!

    Убежала по лестнице. Нина Николаевна хотела догнать, но взметнулась из-за двери воспитательница: — Что вы! Еще в пальто! Нельзя сюда!

    Через минуту, словно слегка торжествуя, сообщила: — Вцепилась в буфет и повторяет: «Не поеду! Не пускайте их!».

    — Ну, пустите!

    Нина Николаевна все же хотела пройти, но воспитательница оказалась непреклонной. — Гражданка, нельзя! Я же за это отвечаю. Мало ли что!

    Разыскали врачиху — маленькую, чернявую, глубокомысленную. — «Девочка умная, отличница, с детьми дружна, — затараторила докторша. — Учительницу свою боготворит. Но дома никакого воспитания. Мачеха хотела правильно воспитывать, так бабушка вмешалась, восстановила против нее ребенка. Ребенок издергался, скандалил. Вот и вся болезнь. Я поговорю с ней, подождите!».

    Важно проследовала наверх, не спеша опять появилась. — Знаете, девочка резонно рассуждает. «Я их не ждала, не помню. Как я к ним поеду?». Вам надо встречаться домами, дать ей привыкнуть.



    • Я вечером уезжаю, мне некогда встречаться домами.

    • Что же, это вам не кошку забрать! — обиделась докторша.

    Нина Николаевна робко попросила: «Пусть она выйдет! Пожалуйста!»

    Докторша ушла. Ожидание. Снова родное личико мелькнуло в дверях. Подбежала к отцу, что-то зашептала серьезно и капризно. Покосилась на мать. — Доченька, милая! — позвала Нина Николаевна. Оля метнула на нее гневный взгляд. — Бросили, а теперь подлизываетесь!

    — Я не бросала. Так было лучше для тебя.

    — Мать не бросает свою дочь! Ей только Таня! Вон она какая большая, толстая, Мадамится! Я маленькая, совсем не выросла.

    Оля язвительно поджала губы и стала чем-то похожа на свою бабку. — Мадамы! Расфуфырились обе!

    Они ее долго уговаривали.

    — Кисанька! Бабушка может умереть. Что будет с тобой? — умиленно сказал отец. Полные его щеки дрогнули, он чуть не плакал. И внезапное чувство бесконечной вины перед ним ужалило Нину Николаевну.


    • Не умрет бабушка! — топнула ножкой Оля. — Я не дам! — И наступала на отца: — Они твои, да? Твои?

    • Нет, не мои, — покорно согласился отец.

    • Ну так не смей с ними! Пусть уходят! Вы не хотели жить с моим папой, а я не хочу с вами.

    Обняв отца, она жалобно попросила: «Пусть они уйдут, а то я опять расстроюсь. Я так плакала!»

    И опять, как всегда, не было каких-то главных, самых нужных слов.



    • Ты послушай, Оля, деточка! — только и смогла сказать молчаливая Нина Николаевна. Оля измученно повернула к ней милое круглое личико. Прижала руку к груди: — Я вас прошу, уходите! Ну оставьте меня!

    • Хорошо, я уйду! — Нина Николаевна рванулась к выходу. Выходя, оглянулась. Дочка смотрела ей вслед любопытно и испуганно. Заметив, что мать ее видит, она убежала.

    Втроем вышли на снежную поляну. Было холодно. Стыли ноги в капроновых чулках. И казалось, ничего в жизни не нужно, только бы Оля взглянула ласково, как глядела на отца. Нина Николаевна взяла за руку расстроенную Танюшу, и они поплелись по скользкой, протоптанной в снегу колее к далекой автобусной остановке.

    И опять пролетали годы из отпущенной судьбою такой короткой жизни. Давно вернулась к ней Оля (отец с мачехой ее быстро отправили после смерти бабушки). И она уже не сопротивлялась. Для мачехи — нелюбимая, чужая. Да и отец после смерти бабушки стал как-то равнодушней. Все свободное время спал. Словно именно про него писал поэт Ярослав Смеляков:


    «Съем холостяцкий ужин,

    Лягу, укроюсь пальто.

    Ни я никому не нужен,

    Ни мне не нужен никто».


    Потом дочка выросла, училась, вышла замуж. И живут неподалеку в таком же блочном доме. Рядом в коляске спит Олин сын. Оба мужа Нины Николаевны умерли. Таня вышла замуж, уехала в Эстонию.

    Поездив, поколесив, муж Нины Николаевны вышел потом в отставку полковником, болел, умер несколько лет назад. Незадолго до его смерти поменяли квартиру на Москву. Хватит, хватит воспоминаний! На это просто нет сил! У нее не стало защиты и опоры. Детям нужна, конечно, сильная, способная помочь. И помогает. А с мужем она могла быть слабой, какая есть. Любви особой не было, но что-то вроде взаимной симпатии.

    Перед Новым годом она приезжает на его могилу и рассказывает ему обо всем, что произошло за год, и просит прощения — сама не зная, за что.

    Как все перепутано. Бессильная мысль бьется и жужжит, как муха о стекло.

    Характер у нового мужа был не из лучших. Раздражительность казалась подчас беспричинной.

    Он платил алименты. Что оставалось, тратил, не считая. Не умышленно, а по недомыслию. Просто после получки сорил деньгами, делал ей ненужные, как ей казалось, подарки. На остатки денег она крутилась кое-как.

    Он не знал сомнений в отличие от всех философов мира.

    Ей всегда казалось, что муж не ходит, а быстро, уверенно шагает. Он никогда ее по-настоящему не старался понять.

    Сколько поездили по медвежьим углам. Периодически она работала: то в школе, то в библиотеке, то еще где-то. Но недолго. И детей своих почти не воспитывала. Не умела. Только таскала за собой по медвежьим углам. Оле лучше было бы в Москве с бабушкой. Из школы в школу, из одного конца страны в другой. Сколько им было недодано!

    Теперь она с опозданием старается помогать. Этому способствует работа. Деньги платят в сущности мизерные, но как они нужны!

    Ей вдруг вспомнилось ледяное скользкое шоссе, по которому навстречу неслись машины. Лютый ветер сечет лицо, с шумом рвет провода. В полутьме из окна ей видны две тоненькие фигурки на обочине шоссе. Школьные сумки в замерзших слабых руках. У Оли не было валенок и достать не удалось. Через сопки в лютый мороз и штормовой ветер в ботиночках. Какие были слезы, когда она обморозила ноги!

    Ее девочки... Две тоненькие фигурки на обочине шоссе. Что ей до мировых проблем. Она всю себя, всю душу, всю мизерную зарплату до последней копейки готова отдать этим девочкам. Помогать им, хотя бы материально. Держаться из последних сил за эту бессмысленную работу! Чтобы иметь возможность в получку отправить что-нибудь Тане, помочь Оле. И продукты ей купить.

    А жить лучше отдельно от зятя. Была сначала квартира двухкомнатная, малогабаритная. Потом ее меняли на эту однокомнатную и комнату для Оли, когда она вышла замуж. Потом Оля вступила в кооператив у себя на работе — на однокомнатную. От Нины Николаевны далековато, но что делать. Сколько волнений, разговоров, надежд... Сколько поисков. И вечная нехватка денег. Так и прошла жизнь.

    Пора было кормить малыша. Нина Николаевна тяжело поднялась со скамейки и покатила коляску домой.


      1   2   3   4

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Аннотация Период