• Наследие русско-шведской границы: от устья Лавуи до Яма Южный берег Ладожского озера
  • Лавуйский острожек и Васильково
  • Шапки и Костовская застава
  • Среднее течение Тосны
  • Участок границы на Среднем Оредеже: между Борисовым и Нестерковым
  • Осиновая Горка, Зверинский монастырь и Грезенский погост: место пересечения границы Ивангородской дорогой
  • Тесовская округа и наследие границы
  • Участок между Кемском и Лугой
  • Муравейно на Луге

  • Скачать 292.68 Kb.


    Дата20.01.2018
    Размер292.68 Kb.

    Скачать 292.68 Kb.

    Археология русско-шведской границы в ингрии


    АРХЕОЛОГИЯ РУССКО-ШВЕДСКОЙ ГРАНИЦЫ В ИНГРИИ


    Адриан Селин

    Следы русско-шведской границы XVII века неплохо сохранились в современном пространстве. Это касается как материальных свидетельств, так и исторических преданий, в которых присутствует топос границы. Более того, в несказочной прозе бывших приграничных местностей, фиксируемой с XVII в., граница (равно как и другие подобные объекты, к примеру – магистральные дороги) занимает важное место. Исторические предания выполняют функцию адаптации зримых объектов к пространственной картине мира аграрного населения. Такие линейные объекты как граница и дорога, утратив функциональную нагрузку, сохранили однако признаки неординарных визуальных объектов, требующих объяснения, актуальной интерпретации. Потеряв функциональное значение, они несут сильную семантическую нагрузку.

    Я связываю такую нагрузку объектов, связанных с границей не только с тем, что эти объекты в течении длительного времени были актуальны в хозяйственной и административной практике. Сама граница, являясь фактором напряжения, вырабатывала, как пишет по близкому поводу А. Н. Янушкевич, своеобразный тип жизнедеятельности»1; исчезновение границы (в нашем случае – уже в начале Великой Северной войны) не влекло автоматически забвения ее линии.

    Термин «археология границы» используется в данном очерке не в привычном значении совокупности именно наследия, но как обозначение возможности зримого исследования предметных остатков в актуальном ландшафте и в контексте данных устной истории. Вдоль трассы русско-шведской границы XVII века, в связи с сохранившимися до наших дней пространственными объектами (а иногда и без этой связи), зафиксирована серия преданий, которые, так или иначе, локализуются в «приграничной темпоральности». Таким образом и создается «археология границы», включающая в себя как сохранившиеся пространственные объекты – следы границы, так и оригинальный сюжетный комплекс несказочной прозы.

    Устная история, возникнув как метод исторического исследования в британской исследовательской традиции, может использоваться для исследования экономических, агрикультурных изменений ландшафта (в контексте понимания необходимости комплексного изучения природного и культурного компонента). Более конкретно, данные устной истории позволяют исследовать выбор способов культурной адаптации, сельскохозяйственные практики, микротопонимию, возникновение сакральных пространств. Примечательно, что в британской устной традиции также зафиксировано вторичное переосмысление ландшафтных объектов (курганов бронзового века). Комплексное изучение русского средневекового ландшафта, начатое в начале 1980-х гг. в Подмосковье (работы С. З. Чернова)2 показало, что при разработке новых видов источников, в том числе данных устной истории необходимо совершенствование методов. И здесь важна интеграция сведений устной истории с археологическими объектами. Опыт таких исследований есть в австралийских и американских исследованиях традиционных обществ3.

    Отличным примером такого «археологического» исследования границы является трехтомный труд Я. Галлена и Дж. Линда об Ореховской (Нотеборгской) границе XIV века4. Авторы (первоначально – Я. Галлен) собрали всю совокупность источников по топографии границы, выявили значительную часть упомянутых в договоре межевых точек. Важнейшим результатом работ была составленная подробная крупномасштабная карта с обозначением линии границы. Надо сказать, что методически поиск Галленом точек на карте, уточнение и оформление его идей Дж. Линдом, могут быть признаны образцовыми. Особенно хочется отметить высказанный Дж. Линдом скептицизм в интерпретации большого числа камней, разграничивавших позднейшие земельные участки (между городом и пригородной территорией и т.п.) , которые фольклорная традиция связывает с русско-шведской границей. О подобных случаях «народной этимологии» и опасности прямого толкования данных микротопонимии применительно к реконструкции средневековых границ в округе Радонежа писал и С. З Чернов.

    Данные устной традиции о границе, утратившей свою актуальность, есть, к примеру в составе Литовской метрики. Упоминания о «Радивилове границе», «Витовтове границе» использовались при проведении новой пограничной линии в 1541-1542 гг., при этом «Витовтова» граница (вероятно, начала XV в.) упомянута единожды, в том месте, , где соприкасались Литва, Ливония и Псковская земля; «Радивилова» граница (согласно А. Дзярновичу, - демаркация 1473 г.) - многократно5.

    Хорошо известно, что при делимитации в русско-шведской границы в 1618-1621 гг. использовались следующие обозначения (описанные в межевых договорах 1618 и 1621 гг.): на природных объектах (приметных в то время деревьях, камнях) вырезались символы государств: для Московского государства – крест, для шведского королевства – корона. Правильным, впрочем, вариантом было три короны, но такой знак зафиксирован лишь на двух камнях – на Осиновой Горке, там, где было подписано соглашение о размежевании, и на Луге, близ д. Муравейно. Интересно, что при проведении таких же границ Московского государства на юге, в Диком Поле, использовался значительно больший набор разнообразных видов «знамен», не всегда сводившихся к кресту6.

    В течение XVII в. межевые знаки были оберегаемы обеими сторонами: они служили обозначением разграничения прежде всего экономических пределов домохозяйств Новгородского и Ладожского уездов и Ингерманландии и Карелии. Порча и уничтожение «признаков» (намеренная или случайная) пресекались; по каждому такому случаю назначалось следствие. После Великой Северной войны эти знаки границы утратили свою актуальность, оставаясь при этом важными элементами ландшафта. Полагаю, что в этом была и определенная прагматика: в случае необходимости, к их практическому использованию можно было бы прибегнуть: так, при делимитации 1617 г. прибегли к использованию знания о границе, проведенной после перемирия 1583 г.

    Многие использованные в качестве ориентиров при разграничении объекты обладали иной, не связанной с задачами делимитации, функцией. Таков камень на границе между Псково-Печорским монастырем и Нейгаузеном, в районе Меузицы7. В экспликации к карте из Альбома Э. Пальмквиста, изображающей этот спорный участок границы, содержится примечательное известие о попытке московских властей с помощью стрельцов уничтожить межевой знак: «Карта спорной территории близ Нейгаузена и Теплого камня, показывающая пограничные претензии обоих потентатов. Теплый камень. Говорят, что русские приказали, чтобы несколько рот мушкетеров ночью увезли самый большой камень , который был очень велик. Еще и сегодня в земле, где он лежал, видна большая яма»8. В конце XIX в. от камня оставались лишь обломки, лежавшие на правом берегу ручья Меэкси (Мегузица). На противоположном берегу стояла православная часовня (в 1930-х гг. на ее месте была построена деревянная церковь, где хранилась часть обломков камня. По сообщениям местных жителей, камень имел около 2 м в диаметре. Возможно, что на его поверхности находились выемки. Валун преимущественно почитался местными жителями-сету (в конце XIX в. названными Ю. А. Трусманом «полуверцами»). Известны два названия камня: «Теплый камень» и «Иванов камень» («Jaani kiwi»). Ю.А. Трусман опубликовал следующие рассказы о нем:

    a. «По рассказам старых людей, на этом камне сидели Иоанн Креститель и Ап. Петр, умывали ноги в близлежащем ручейке и обувались. По некоторым, Иоанн Креститель оставил на камне следы своих ступней».

    b. «Рассказывают, что один арендатор... приказал разнести его и из обломков сделал фундамент стойла, однако... вскоре скот и лошади его стали падать, и арендатор был принужден принести обломки назад».

    c. «Говорят также, что одна нечестивая латышка бросила кусочек камня в... ручеек, от чего... сильно заболела и выздоровела лишь после того, как положила его на прежнее место».

    Богомольцы собирались к камню в день Рождества Иоанна Крестителя (24 июня ст. ст.). Ю. А. Трусман так описывал этот праздник: «Накануне Иванова дня начинает стекаться сюда народ из всего Псково-Печерского края. Большая часть везет с собой дары: масло, творог, лепешки и т.д. Сюда же приезжает и причет Тайловской церкви совершать в часовне молебны… Поклонение и жертвоприношение проявляется здесь различно: большая часть богомолок приходит сюда со свечой и кадкой с маслом и творогом. Свеча сжигается на камне, а из кадки обязательно берут ложкой творог или масло и бросают на камень (очевидно, что это жертва камню); потом ставят на него или подле него кадку; совершают камню несколько поклонов с крестным знамение и иногда целуют камень; затем содержимое кадки делится между нищими; иная при таких же церемониях кладет на камень хлеб, тряпье и лапти и раздает также нищим, наблюдая при этом, чтобы эти дары предварительно непременно лежали на камне или коснулись его; другая берет кусок камня и прикладывает его к животу, к шее и к другим местам. Так продолжается до полудня Иванова дня, когда богомольцы начинают разъезжаться»9.

    Важное место в локализации границы русско-шведской границы в Ингрии XVII века имеют работы петербургских географов, прежде всего А. И. Резникова. Кроме практических работ по выявлению сохранившихся пограничных знаков на местности, ученый провел серьезное источниковедческое исследование. Оно позволило оспорить мнение И. П. Шаскольского о том, что после подписания Ореховецкого мира в 1323 г. граница была проведена очень быстро, так как она не была новой, а просто старой границей трех западных погостов: были ли действительно в XIV веке четко зафискированные погостские границы? Это, без сомнения, маловероятно. А. И. Резников с соавторами локализовали отдельные межевые знаки границы 1323 г. на Карельском перешейке: Крестовый камень и Солнечный камень10 (Ристикиви и Пятеякиви). Сегодня линия границы 1323 г. на этом участке, видимо, совпадает с границей Выборгского и Всеволожского районов Ленинградской области. Ристикиви, вероятно, это действительно найденный А. И. Резниковым и Е. А. Балашовым валун с двумя крестами, предположительно нанесенными в 1595 г., после подписания Тявзинского мира11. Однако эти работы, так же как исследования некоторых археологов (К. В. Шмелев12) не соотносили (во всяком случае, из публикаций это неясно) археологические описания зримых объектов с данными устной истории. Возможно, это связано с особой источниковедческой ситуацией на Карельском перешейке (там работали Резников и Балашов), где после 1944 г. произошла полная смена населения и семантическая организация пространства формировалась иным образом (работы Е. А. Мельниковой)13.

    Данные устной истории при реконструкции элементов ландшафта следует использовать однако с большой осторожностью: «…говорить о преданиях как о „народной исторической памяти“ или как об „устной хронике исторически сложившегося региона“14 едва ли возможно. Правильнее было бы предположить, что предание, опираясь на определенную повествовательную структуру, успешно адаптирует отдельные «впечатления» национальной истории (т. е. «слухи и толки») к самодовлеющей локальной мифологии ландшафта и социума. То, что мы называем историческим событием, не служит источником предания, но, например, используется крестьянской культурой в качестве подручного материала при сложении предания»15.

    Как правило, предания, связываемые с границей фольклористы относят к т. н. «преданиям об интервентах», Сегодня массив преданий об интервентах хорошо исследован; из последних работ, содержащих серьезные обобщения и методические наработки назову книгу С. А. Штыркова16. Ключевой гипотезой автора является утверждение о локальности нарратива об иноземном нашествии. Такой подход открывает новый путь исследования фольклорных материалов, их привлечения для историко-топографических и историко-географических исследований. С. А. Штырков пишет: «Препятствием для применения подобного подхода является жанровое деление, которое сложилось в фольклористике, изучающей устную несказочную прозу. Так, предания о происхождении объектов и локальных ритуальных практик попадают в сферу интересов специалистов по легендарной традиции, рассказы о „чудáх“… рассматриваются в рамках проблематики, связанной с низшей демонологией и т. д.». Привлеченный исследователем материал сгруппирован по локальному принципу, причем свидетельства фиксировались «вне зависимости от мастерства рассказчика». Особая роль при выборе записей, релевантных проблеме изучения «преданий об иноземном нашествии», отводится интервьюеру, так как, к сожалению, большинство опубликованных в XIX–XX вв. устных рассказов, как пишет Штырков, деконтекстуализированы, т. е. лишены своей локальной привязки.

    Штырков рассматривает «сконструированное прошлое» как важную часть исторических представлений традиционных крестьянских обществ. Ученый пишет, что «привычная нам история – цепь следующих друг за другом фактов – даже в локальном ее варианте не знакома носителям традиции»17. Исторические предания являются не «устной народной историей» (наподобие облегченного варианта книжной, профессиональной), а этиологическими рассказами, описывающими происхождение того или иного объекта. несмотря на влияние школьного знания (об «интервентах»-монголах), городской историографии (о Литве – одной из прибалтийских республик), морфология предания и его функция объяснения местных ландшафтных особенностей сохраняется.

    Я здесь предлагаю определенный синтез функционалистского подхода к интерпретации исторических преданий и историко-географическое исследование. Никто не говорит о том, что исторические предания «повествуют о прошлом», «хранят народную память». Вместе с тем, будучи локально приурочены, они фиксируют те самые потерявшие актуальность объекты.

    Предания о «шведах», имеющие устойчивую локальную приуроченность, на территории бывшей Ингерманландии и прилегающих территориях не всегда фиксируются именно в виде преданий, чаще – в виде такого маргинального фольклорного жанра как «слухи и толки». О. И. Конькова писала, что «еще совсем недавно оредежские ижоры из деревень Ольховец и Озерешно показывали» ей старые камни, по которым когда-то шла русско-шведская граница18.

    Предания о шведах, о шведской старине и дорогах, фиксировались на территории западных уездов Санкт-Петербургской губернии (позднее Ленингадской области) с начала XIX в. В середине XIX столетия было зафиксировано предание о происхождении села Колпино, близ Ижорских заводов: «Село образовалось с постройкою в нем первой церкви, освященной в 1723 году и названо словом „Колпино“ (шведским, что значит в переводе: сухая сосна), должно полагать по деревне, из одного или двух дворов, которая оставалась здесь после шведского владения и скоро опустела»19. Примечательно здесь, что народная этимология топонима именует его «шведским», что, с одной стороны, характерно для этиологических преданий (когда местное население отказывает непонятному слову в происхождении из своего языка), с другой стороны, в окрестностях Петербурга этноним «шведский» указывал на древность объекта.

    Участники Ленинградского общества исследователей культуры финно-угорских народностей (ЛОИКФУН) в 1920-е гг. фиксировали предания о шведах на северных окрестностях тогдашнего Ленинграда. В популярной брошюре В. Л. Некрасовой отмечалось, что «памятниками этих (Петра Великого) битв являются шведские братские могилы близ Лахты, крепость в Левашеве, остатки земельных укреплений на правобережье р. Сестры близ Родугуля и т. п.». Среди других достопримечательностей Левашева В. Некрасова отмечала также находящиеся по дороге в Юкки развалины крепости, построенной «еще во времена шведских войн для защиты против шведов, верней, лишь место, где была крепость со рвом и валом, густо поросшими теперь березняком и осинником»20. К сожалению, конкретные материалы работ ЛОИКФУН, вероятно, утрачены.

    Краеведческая литература конца ХХ–начала XXI в., воспроизводя тексты несказочной прозы, использует прежде всего записи рубежа XIX–XX вв., подчас и некоторые современные, техника фиксации которых, впрочем, неизвестна. В брошюре, посвященной прошлому Карельского перешейка, Д. Шитов, в частности, указывает на предание о существовании в Орьян-саари (Крутая гора) «древнего православного кладбища», «на котором происходили захоронения еще на протяжении столетия по присоединении к Швеции… в местечке Хийтола и в крепости Орешек остались православные священники»21. А в местности Палкигоры (Палкеаа) им приводится известие о связанном с местом современного гражданского кладбища предании о монастыре, разрушенном Понтусом Делагарди22. Интересно, что в этом же издании говорится о появлении в конце XVI в. первых «лютеранских поселенцев» в Кивиниеми, центр прихода которого только после 1616 г. переместился в Саккола, при том, что, согласно Д. Шитову, церковь в Кивиниеми просуществовала до Северной войны23.

    Часто наследие, связанное с русско-шведской границей XVII века, трансформируется в насмешливые прозвища жителей той или иной деревни: примечательны случаи негативной самоидентификации информантов со шведами. Неясно, можно ли соотносить такую идентификацию с терминологией XVIII в., поскольку лексика источников того времени именует латышами и шведами – «лицами «шведской породы» – все неправославное население вновь присоединенных территорий.

    Кроме того, появление таких насмешливых прозвищ, а также локусов типа «шведы», проч. могут быть связаны, во-первых, с расселением перебежчиков вдоль границы в XVII в. и, во-вторых, с поселением пленного населения в годы Великой Северной войны.

    Таково предание, записанное в 2002 г. в районе пос. Оредеж:

    (на вопрос о «шведах»)

    «Инф.: Шведы? – ничего не знаю о таком.

    Входит свёкр: „А я тоже швед!“…

    Шведы: да я швед – свекор. А мы – новгородцы! – Да у нас вся семья шведы. Швеция у нас тут (смеются)»24.

    Комплекс преданий, связанных с границей, зафиксирован не систематически, многие тексты сохранились только в краеведческой литературе. Много преданий и таких объектов выявлено в последнее время «аматорами» – историками- любителями и, следовательно, не имеют правильной записи; это же относится к моим полевым записям, собранным в ходе археологических исследований 1990-2003 гг.

    Сами предания об «интервентах» в районе русско-шведской границы фиксируются очень рано, с XVII в. Одним из важных маркеров фиксации несказочной прозы на Северо-Западе Новгородской земли являются дневниковые записи Ю. Г. Спарвенфельда. Двигаясь по Ивангородской дороге от шведской границы к Тесову в составе посольства К. Юлленшерны 19 марта 1684 г., он обратил внимание на курганы между деревнями Черемно и Горыни. На одних курганах росли деревья, другие были окружены деревьями, некоторые были обложены камнями. Спарвенфельд поинтересовался у крестьян, что обозначает такое расположение камней и деревьев на курганах. Ему удалось выяснить лишь то, что это священные деревья и сопки, и никому не разрешено притрагиваться к ним (курганы осмотрел и посол Юлленшерна)25.

    На следующий день, проезжая д. Кипино, на той же Ивангородской дороге Спарвенфельд смог зафиксировать предание о Понтусовом мосте: местные крестьяне в 1684 г. рассказывали Спарвенфельду, что Ивангородская дорога была построена по приказу Понтуса Делагарди для связи Тесова с Новгородом26.

    Позже, на Крестецком яму Спарвенфельд обратился к пожилому крестьянину для того, чтобы тот объяснил ему происхождение группы курганов близ яма. Тот рассказал, что курганы – место захоронения воинов и солдат, погибших несколько сот лет назад в битвах против немцев, пруссов и ливонцев, с которыми здесь была битва (Спарвенфельд отметил, что это противоречит истории, а также то, что с некоторыми курганами в районе Пскова и Дерпта также связывают подобное предание)27.



    Наследие русско-шведской границы: от устья Лавуи до Яма

    Южный берег Ладожского озера

    На южном берегу Ладожского озера большой объем преданий был собран кафедрой этнографии СПбГУ, частично обобщенный в статье С. Б. Егорова28. В приграничном в XVII в. районе д. Черное было записано, что «предками жителей д. Стрековец (ныне часть д. Черное) местные жители считали шведов, попавших в русский плен в начале XVIII в. и впоследствии ассимилированных». До сих пор некоторые жители д. Черное воспроизводят воспоминания о своих «польских корнях». Как данное предание связано с расселением перебежчиков вдоль границы во второй половине XVII в. (или пленных – в годы Великой Северной войны) сказать трудно (карта 39).



    Лавуйский острожек и Васильково

    В д. Подолье, расположенной на левом, «шведском» берегу р. Лавы, в 2 километрах к северу от бывшего Лавуйского острога, было записано следующее предание:«Существует определенное время, когда бабочки летят через Ладожское озеро. Когда шведы шли на Русь, их облепили бабочки и они были разбиты»29. Исследуя тему слепоты/ослепления в библейской традиции, а также в русской агиографической традиции XVIII–XIX вв., С. А. Штырков подробно показывает, что мотив «ослепления литвы» возникает как рецепция агиографического сюжета народной традицией.

    В д. Васильково, к югу от Лавуйского острога было записано предание: « Дом рядом с перекрестком – там закончилась война со шведами. Когда рыли колодец, то находили кости. Петра здесь не было. Про шведов: Червоный мост – рядом с ним находилась шведская застава, брали деньги за проход. Другой вариант: там была битва, было очень много пролито крови (современный мост через Лаву, на шоссе, соединяющем пос. Назья с Мурманским шоссе. – А. С.). Шведское кладбище на современной юго-восточной окраине деревни, на правом берегу р. Лавы»30 (карта 40).

    Шапки и Костовская застава

    Некоторые из преданий в районе Шапок были выявлены в 1920-е гг. в юго-восточных окрестностях Ленинграда в ходе работ ЛОИКФУН 31. Группа во главе с Л. А. Твороговым специально обследовала «отдельные пустоши, некоторые участки бывшей границы XVII–XVIII вв. Новгородской области и Швеции, жальники д. Белоголово и др.»32. В д. Староселье в 1999 г. мне удалось зафиксировать следующее предание: «Шведы воевали, было село Покровское. Шведы шапки потеряли То ли он (Петр Первый) шапки потерял, то ли шведы…»33. Более подробный текст был зафиксирован южнее, в д. Костуя. «Шапки - когда война была. Шведы отступали, потеряли шапки. Нашу деревню называли «шведы». Макарьевское – монастырь был, его перед войной взорвали наши. Шведская граница - между Шапок и Белое. Деревня была финская, финны там жили. Здесь граница и была, наша деревня шведы называли, и Ивановско – поляки»34. Еще одна жительница добавила о насмешливых прозвищах местных жителей: «(Нас, деревенских) звали шведом – у нас очень народ был настойчивый – ничего не боялись. У-у – шведы!»35 (карта 41).



    Среднее течение Тосны

    Несколько отрывочных и плохо локализуемых текстов было записано в районе д. Конечки Тосненского района в 1990 г.: «Километрах в пяти от деревни Конечки, «на телефонных» – была шведская граница». Другой: «Шведская граница – у Дубочка». Любителями-поисковиками на местности зафиксирован пограничный камень между деревнями Русское Веретье и Финское Веретье в 2013 г.36; видимо где-то в том районе, где вышеприведенными преданиями фиксируется граница. Другой пограничный камень, недалеко от д. и станции Жарок, найден по инициативе А. И. Резникова в 2004 г. (карта 42, рис. 21а-б)



    Участок границы на Среднем Оредеже: между Борисовым и Нестерковым

    В месте, где русско-шведская граница пересекала Оредеж находился камень с памятным знаком. В 2010-2011 гг. Археологический клуб Санкт-Петербурга (руководитель – В. Г. Пежемский) предпринял подводные изыскания в районе бывшего межевого камня, затопленного при мелиорации (карта 43, рис. 22а-г). Ранее, в 1990 г. в районе дд. Борисово и Малые Слудицы мной были записаны следующие отрывочные предания:

    1) «Если идти от Борисова к Слудицам, то слева от дороги, перед елкой был камень с подковой, лошадиной головой и саблей. Была в этом месте шведская граница. Камень мелиораторы сбросили в реку» (записи в д. Борисово, 1990).

    2) «У речки камень. На нем что-то вроде герба. Была граница» (записи в д. М. Слудицы, 1990).

    3) «Камень. До этого камня шведы дошли. Петр Первый их оттуда погнал» (записи в д. Б. Слудицы, 1990).

    В брошюре, посвященной Георгиевскому приходу на Оредеже Н. А. Топилина описывает два объекта, с которыми связаны исторические предания с текстами о границе и Иванегородской дороге. Первое касается местности «Караул» или «Солдатские сосны» между деревнями Нестерково и Тарасино. Оба эти названия равноценны; здесь Топилиной записана легенда о том, что здесь захоронены солдаты времен шведских войн37.



    Осиновая Горка, Зверинский монастырь и Грезенский погост: место пересечения границы Ивангородской дорогой

    Этому участку границы была посвящена моя небольшая работа, опубликованная в 1996 г.38; воспроизведу некоторые ее части, дополнив новыми сведениями.

    На плане Орлинской лесной дачи 1874 г. отмечены два урочища: «Новгородская караулка» и «Королевская караулка», расположенные вблизи Ивангородской дороги, о которой сказано: «Часть южной межи дачи совпадает с прежнею границей Ингерманландии и владениями Новгорода, и у пересечения оной новгородскою проселочной дорогою39, сохранился большой гранитный валун, на котором высечены креста новгородского и короны шведского гербов»40. Вероятно, названия урочищ, расположенных на бывшей Ивангородской дороге, связаны с какими-то пограничными постройками XVII в. Вероятно, с этим местом связано предание, записанное мной в д. Воцко Гатчинского района в 1990 г.: «Караульная Горка – за деревней был какой-то караул» (рис. 23 а-в).

    В краеведческой литературе, связанной с развивавшейся Сиверской дачной местностью, в 1910 г. были зафиксированы предания о сохранявшихся близ Рождествена развалинах «старинной шведской церкви»41, а также – очень развернутое – об Ивангородской дороге и следах русско-шведской границы близ имения Дружноселье (ныне п. Дружная Горка Гатчинского района). «До Петра Великого помянутое имение Дружноселье составляло границу русских и шведских владений. В настоящее время еще виднеются каменные глыбы с надписями, свидетельствующими, где была граница. По преданию, через Дружносельские леса проходил Иоанн Грозный на Псков. В Старо-Дружносельской лесной даче в 12 верстах от нынешней усадьбы сохранилась до настоящего времени лесная тропа, будто бы искусственно сделанная во время похода Иоанна Грозного. Тропа эта представляется в виде вала, пролегает через болота и ныне называется разбойничьей тропой. По сторонам вала непроходимые болота. Как бы продолжением этой тропы служит дорога через торфяные болота в казенном лесу около деревни Чащи. Здесь и в настоящее время часто находят следы мостовой, погруженной на несколько сажен в торфяник»42.

    Здесь же неоднократно профессиональными историками и любителями зафиксирован «Мама-камень», большой камень с изображением, напоминающим буквы «МАМА» (записи Александра и Татьяны Сима).

    В 1999 году от жителей д. Глумицы Волосовского района мной было записано следующее предание:

    1) «Шведска война. Курганы от шведской войны остались… Рядом у шведов гора, на ней у шведов пушки были, чтоб отбиваться».

    2) «Дорога от Большого Заречья к Выре, через Грезно и Песчанку. Была прямая такая, а после войны поперек вымощена чурбачками. Велосипед так и трясся»43.

    Первое из этих преданий соотносится, по всей вероятности, с Зарецким острогом. Осмотр курганного могильника у д. Глумицы показал, что с восточной стороны к нему примыкает возвышенность, возможно с признаками фортификационных работ

    Н. А. Топилина привела в своей брошюре следующий текст: «По рассказам старожилов, еще не так давно участок бывшей Ивангородской дороги между Зверинским монастырем и деревней Чаща представлял собой лесную тропу. Где-то в середине этой тропы стояла и служила приметой для путников старинная ель в несколько обхватов, которую местные жители очень почитали, считая ее памятником времен Ивана Грозного. Ель была обнесена изгородью, а место, где она стояла, называлось Толстая Елка. Где-то после войны в эту ель попала молния, и она наполовину сгорела». Таким образом, полагаю, описан именно район Осиновой Горки44. По дороге от Чащинского монастыря к Орлинскому погосту местная устная традиция отмечает ель – отдельное дерево, с которым связано такое предание: “По Ивановской дороге – поп рисовал – заметная от Ивана Грозного елка. На елке – каменная плита, на ней – крест и надпись на латыни, поп не мог прочитать. По говорил: у Ивана Грозного здесь братская могила. В войну елку сожгли. Отсюда [из д. Чащи, Гатч. – А. С.] – через две речки надо переходить45. Вероятно, это предание может быть связано с Осиновой горкой.



    Тесовская округа и наследие границы

    Тесово в XVII веке – место расположения острога, пункта, контролировавшего перемещение из Нарвы в Новгород (ср. Очерк 4); позднее в Тесове была создана дворцовая волость, населенная преимущественно выходцами из-за границы (ср. Очерк 6). Пограничный фактор, полагаю, играл важнейшую роль в повседневной жизни Тесовской округи XVII в., что предопределило насыщенность данной местности текстами и объектами, связываемыми с границей (карта 44).

    В 1993 г. мне удалось записать в д. Щупоголово предания, связанные с несколькими объектами: «Сопка у Погодицкого ручья: говорил, что шведская граница. Посты стояли на той стороне реки, между Моровиной и Надбельем, еще сейчас фундаменты остались. По реки Оредеж, до Патрушиной Горы – Новгородское государство, Торковичи были под шведами. Сопка – просто знак, что граница. Чаща, Чолово, Новинка – это под шведом. Раньше всех шведами звали, что финны, что корела – все равно. Веретье: хутор прадеда, прадед-то швед был, они тут остамшись. А «веретье» по-шведски – сопка между болот».

    У другого информанта в Щупоголове (запись 27 июля 1993 г.): «Каменный крест – у шведов был поставлен на часовне, потом перемещен на нынешнее место» (рис. 24).

    У третьего, тогда же: «На месте церкви в Щупоголове раньше стояла часовня. Когда была битва со шведами, здесь был похоронен убитый шведский предводитель, потом его матерью приехавшей поставлена часовня, а на месте часовни — церковь. Каменный крест у шведки был поставлен на часовню, потом помещён на нынешнем месте»»46.

    Запись, сделанная на противоположной стороне Оредежа, в д. Моровино (26 июля 1993 г.): «предание, что шведы были на щупоголовской стороне Оредежа». Также: «В «барском конце» (деревни Моровина. – А. С.) – какой-то горынский помещик проиграл 2 семьи в карты. Их перевезли в Моровино, называются перевезенцы».

    Местность “Городок” расположена на левом берегу Оредежа, слева от впадения в него речки Моровинки. На ее территории расположено городище конца I тыс. н. э.47 С этим местом связаны следующие исторические предания:

    Городок – там было тунель в Щупоголово проложено… Тунель под Городком в Щупоголово – один раз ребята бегали, до середины дошли, испугались и убежали…48. “На поле за Моровиным к Надбелью стояла церковь и провалилась, при Рюрике. Сейчас яма от нее, якобы ход кирпичный.… У Городка, между Белы и Моровки на лугу внизу был колодец выкопан. Говорили, что монахи с какой-то церкви катили бочку и закатили в колодец. И когда-то она выплывает… На Городке была часовня, в ней горела неугасимая лампада. Оттуда шел подземный ход под Щупоголовскую часовню… Мимо Городка… шла раньше граница с Новгородской областью…”49

    Устная традиция д. Щупоголово, Луж. и соседних деревень достаточно точно локализует предания об Ивангородской дороге: “По Ивановой дороге от Новгорода на Копорье шел Александр Невский, маленечко левее был… К Ям-Тесову на левой стороне были курганчики. Это он сражался… Шведы дошли только до Оредежа, на сторону Моровина не перешли… Ивановская дорога шла через Гнилую Воду, Живую Воду и Моглогостье50. “Дорога – когда обозы шли при Иване Грозном. Идет [от Щупоголова. – А.С.] на Торковичи и на Лугу, дальше на Петербург идет… Ивановская дорога шла по этой стороне Оредежа [правый берег. – А.С.], по Моровинской не шла. Раньше извоз был, только зимник… И так она на Череменскую дорогу выходит…”51. Здесь же, в Щупоголове, существует предание о новгородско-шведской границе: “По реки Оредеж, до Патрушиной Горы – Новгородское государство, Торковичи были под шведами. Чаща, Чолово, Новинки – это под шведами. Раньше всех шведами звали, что финны, что карелы – все равно…”52.

    Неподалеку от Моровина в 2002 г. в д. Надбелье была сделана запись: «Заручье – почему так названо – не знаю. Вот Оредежь на шведском языке значит рубеж. Шведы были по ту сторону Оредежи»53.



    Участок между Кемском и Лугой

    На этом участке предположительно знак границы на камне – границе Ястребинского погоста Ямского уезда и Дремяцкого погоста Новгородского уезда был найден поисковиком-любителем Людмилой Захаровой (приношу признательность за предоставленные материалы).



    Муравейно на Луге

    Известный рисунок Э. Пальмквиста, изображающий переход посольства Юлленшерны через русско-шведскую границу в районе д. Муравейно на Луге. Очень яркий камень, маркировавший границу в этом месте неоднократно был объектом внимания как любителей, так и профессиональных историков. Еще в XVII в. И. Ф. Кильбургер так описывал это место: «Отсюда в 5 верстах слева с рекой, изгибающейся там совсем направо, сталкивается скала, на которой вырезано несколько русских и других названий, а в одной версте оттуда направо шведско-ингерманландская граница. Эта область называется Ростишина (Rostischina), а знаком служит скала, на которой вырезаны русский крест, и возле – три шведские короны »54 (рис. 25).



    То небольшое число преданий, так или иначе соотнесенных с сохранившимися пространственными объектами, показывает, что к рубежу XXI в. предания о бывшей русско-шведской границе составляли важную часть локальной мифологии сельского населения Северо-Запада России. Не всегда точная локальная приуроченность преданий отражает исторические реалии; но очевидно, что, как говорилось выше, эти реалии (возможно традиционно воспроизводимые в крестьянской культуре, возможно – полученные и переосмысленные современной крестьянской культурой из школьной/городской традиции), включенные в мифологию пространства, адаптируют объекты с потерянным смыслом (но не сакральные) к традиционной картине мира. Вместе с тем, полученные в течение XIX–начала XXI в. данные устной истории позволяют достаточно точно локализовать трассу русско-шведской границы; в комплексе с зримыми объектами они составляют «археологическое наследие границы».

    1 Ученый пишет о латентном «предчувствии войны» в пограничье: длительное напряженное состояние между великим княжеством Литовским и великим княжеством Московском выработало в пограничье своеобразный тип жизнедеятельности. Главная цель населения заключалась в том, чтобы сохранить собственную жизнь и имущество, при любых обстоятельствах, не обращая внимание на смену власти (Янушкевич А. Н. Ливонская война Вильно против Москвы 1558-1570 гг. М., 2013. С. 339).

    2 Чернов С. З. Комплексное исследование и охрана русского средневекового ландшафта (по материалам древнего Радонежского княжества). М., 1987.

    3 Бурла Е. И. Возможности устной истории в изучении исторического ландшафта // Историческая география. М., 2012. Т. 1. С. 390–418.

    4 Gallén J., Lind J. Nöteborgsfreden och Finlands medeltida östgräns. Helsingfors, 1991.

    5 Метрыка Вяліувга Княства Літоўскага (1541-1542). Кніга № 560. Кніга перапісаў № 3 / Под ред. А. Дзярновіч. Менск, 2010. С. 50, 52 и далее, 83.

    6 Миклашевский И. Н. К истории хозяйственного быта Московского государства. М., 1894. Ч. 1. С. 123.

    7 Деревня Мегузица (Меэкси), ныне на территории Эстонской республики, находится в 2 км к северо-западу от российско-эстонской границы.

    8 Заметки о России, сделанные Эриком Пальмквистом в 1674 году. Några Observationer angående Ryssland, sammanfattade av Erik Palmquist år 1674 / Подг. Ulla Birgegård, E. Löfstrand, L. Nordquist, вст.статья Г. М. Коваленко. М., «Ломоносовъ», 2012. С. 290.

    9 Трусман Ю.А. Полуверцы Псково-Печерского края // ЖС. 1890. Вып. 1.. С. 40-42; Александров А.А. О следах язычества на Псковщине // КСИА. Вып. 175. 1983. С. 13.

    10 Его изображение впервые опубликовано Дж. Линдом: По мнению Линда, установка «Солнечного камня» связана не с Ореховецким миром, но с Тявзинским.

    11 Резников А. И., Исаченко Г. А., Балашов Е. А. Наследие политических границ прошлого в современных ландшафтах Северо-Запада Европейской России // Известия РГО. Т. 132. 2000. Вып. 2. С. 13–25.

    12 Шмелев К. В. Заставы и гарнизоны «Свейского рубежа» в середине XVII века // Новый часовой. 2004. № 15–16. С. 7–22.

    13 Граница и люди. Воспоминания переселенцев Приладожской Карелии и Карельского перешейка. СПб., 2005.

    14 Так пишет Н. А. Криничная (Криничная Н. А. Предания Русского Севера. СПб., 1991. С. 10).

    15 Панченко А. А., Штырков С. А. Предания // Традиционный фольклор Новгородской области. СПб., 2001. С. 203.

    16 Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии: крестьянский нарратив и мифология ландшафта (на материалах Северо-Восточной Новгородчины). СПб., 2012.; моя рецензия на эту книгу: Селин А. А. Рецензия на: C.A. Штырков. Предания об иноземном нашествии: крестьянский нарратив и мифология ландшафта (на материалах северо-восточной Новгородчины). СПб.: Наука, 2012. 228 c. (серия Kunstkamera Petropolitana) // Российская история. 2014. № 2. С. 214–217.

    17 Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии… С. 33.

    18 Конькова О. И. Ижора. Очерки истории и культуры. СПб., 2009. С. 70.

    19 Колпино. Селение Ижорских адмиралтейских заводов. СПб., 1854. С. 11.

    20 Некрасова В. Л. Путеводитель по северным окрестностям Ленинграда. Пособие для краеведов, экскурсантов и учащихся. Л., 1927. С. 18–19.

    21 Шитов Д. И. Карельский перешеек. Земля неизведанная. Ч. 4. Восточный сектор: Рауту–Саккола (Сосново–Громово). СПб., 2000. С. 17.

    22 Там же. С. 105.

    23 Там же. С. 170.

    24 Инф. Зоя Васильевна Никитина (1927 г. р.). Записано О. Ю. Малиновой, Е. А. Кондрашовой.

    25 J. G. Sparwenfeld’s Diary of a Journey to Russia. 1684–87 / Ed. Ulla Birgegard. Stockholm, 2002. P. 76–77.

    26 Ibid; см. также: Биргегорд У. Новгородские страницы дневника Ю. С. Спарвенфельда // НИС 6 (16). СПб., 1997. С. 279–284.

    27 Ibid. P. 94–95, 97.

    28 Егоров С. Б. Опыт этнографического изучения Приладожья // Северная Русь и Балтика в середине XII столетия. К 850-летию героической обороны Ладоги и победы на реке Вороной. СПб., 2014. С. 216-232.

    29 Полевые записи автора, д. Подолье Кировского района, август 2001 г.

    30 Полевые записи автора, д. Васильково Кировского района, август 2001 г.

    31 Мельникова Е. А. Участие этнографов в краеведческой работе 1920–1930-х годов (материалы отделения Ленинградского общества изучения местного края на Финско-Ладожском перешейке) // Радловский сборник. Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН. СПб., 2012. С. 210–221.

    32 Творогов Л. Работа Мгинского отряда // Бюллетень ЛОИКФУН. Вып. 2. Л., 1929. С. 18–21.

    33 Полевые записи в д. Староселье Тосненского района, 2 мая 1999 г., информатор Николай Петрович Заботин, 1928 г. р.

    34 Полевые записи в д. д. Костуя Тосненского района, 2 мая 1999 г.

    35 Полевые записи в д. д. Костуя Тосненского района, 2 мая 1999 г., информатор Надежда Федоровна Нефедьева, 1912 г.р.

    36 Пограничный камень между деревнями Русское Веретье и Финское Веретье. Электронный ресурс: [URL: http://vyritsa.ru/stones/veretie/index.htm]

    37 Топилина Н. А. Георгиевский приход на Оредеже. Очерк краеведения и истории церковной жизни поселка Чаща. СПб., 2011. С. 8-9.

    38 Селин А. А. Ивангородская дорога. СПб., 1996. С.

    39 На плане обозначена как «дорога Ивана Грозного», т. е. Ивангородская дорога.

    40 План лесонасаждений и статистическое описание Орлинской лесной дачи. 1874 г. (РГИА. Ф. 515. Оп. 72. Д. 6662. Приложение. Л. 3 об.).

    41 Лучинский А. А., Никитин Н. В. Сиверская дачная местность. СПб., 1910. С. 32.

    42 Там же. С. 41.

    43 Полевые записи автора в д. Глумицы, Волосовский район Ленинградской области 30 апреля 1999 г.

    44 Топилина Н. А. Георгиевский приход… С. 17.

    45 Полевые записи автора в д. Чаща Гатчинского района, 22 сентября 1991 г.

    46 Полевые записи автора, 1993 г. Опубл.: Яшкина В. Б. Средневековые каменные кресты в традиционной культуре XIXXX вв. // Антропология религиозности (Альманах «Канун». Вып. 4). СПб., 1998. С. 336374.

    47 Лапшин В. А. Археологическая карта Ленинградской области. Ч. 1. Л., 1990. С. 14.

    48 Полевые записи автора в д. Надбелье Лужского района, 25 июля 1993 г.

    49 Полевые записи автора в д. Моровино Лужского района, 2 мая 1991 г.

    50 Там же.

    51 Полевые записи автора в д. Щупоголово Лужского района, 2 мая 1991 г.

    52 Там же.

    53 Полевые записи О. Ю. Малиновой и Е. А. Кондрашовой, 2002 г., информант Павел Иванович Васильев (1925 г. р.)

    54 Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915. С. 187.

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Археология русско-шведской границы в ингрии

    Скачать 292.68 Kb.