• И. Б. 3.
  • БАБУШКИНА СКАЗКА
  • КОЗНИ ДЬЯВОЛА
  • СНЕГ В ХЕЛМЕ
  • РАЙ ДЛЯ ДУРАКОВ
  • ПЕРВЫЙ ШЛЕМИЛЬ
  • ЛОВКАЧ ТОДИ И СКРЯГА ЛЕЙЗЕР
  • СЛОВАРЬ Дрейдл
  • Пейсы

  • Скачать 328.62 Kb.


    Дата18.02.2018
    Размер328.62 Kb.
    ТипЛитература

    Скачать 328.62 Kb.

    Бабушкина сказка



    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Для детей время также непостижимо, как для взрослых. Куда исчезает прошедший день? Где все наши вчера с их радостями и огорчениями? Литература помогает нам сохранить память о прошлом со всеми его событиями. Для рассказчика вчера попрежнему рядом, так же как ушедшие годы и десятилетия.

    В рассказах время не исчезает. Не исчезают ни люди, ни звери. Для писателя и его читателей все персонажи продолжают жить вечно. То, что случилось давным-давно, по-прежнему существует.

    Вот ощущение, с которым я писал эти сказки. И пусть на самом деле многие из людей, о которых я пишу, давно покинули этот мир, для меня они все еще живы, и я надеюсь, что они позабавят читателя своей мудростью, своими странными верованиями, а порой и своей глупостью.

    Я посвящаю эту книгу всем детям, которым не дано было повзрослеть. Виной тому бессмысленные войны и жестокие преследования, которые опустошали города и обрекали на смерть невинные семьи. Я надеюсь, что, когда читатели этих сказок станут взрослыми мужчинами и женщинами, они будут любить не только своих собственных детей, но всех добрых детей в этом мире.

    И. Б. 3.


    • ПРЕДИСЛОВИЕ

    • БАБУШКИНА СКАЗКА

    • КОЗНИ ДЬЯВОЛА

    • СНЕГ В ХЕЛМЕ

    • РАЙ ДЛЯ ДУРАКОВ

    • ПЕРВЫЙ ШЛЕМИЛЬ

    • ЛОВКАЧ ТОДИ И СКРЯГА ЛЕЙЗЕР

    • КОЗА ЗЛАТА

    • СЛОВАРЬ

    БАБУШКИНА СКАЗКА

    Как весело играть в дрейдл! Только вот беда: время позднее, детям спать пора. Так говорит бабушка Лея и строго поглядывает на внуков. Но ребятишки не согласны: они просят рассказать им на ночь сказку.

    Бабушка кивает, берёт спицы и начинает рассказ.

    Жил-был один человек, и имел он четырёх сыновей и четырёх дочерей. Сыновья пейсы носили, дочери — косы. Если они в ряд по старшинству выстраивались, получалось совсем как лесенка.

    Приключилась эта удивительная история на Хануку. Чего только в такие дни не случается! Это нынче чудеса не в чести, а в старину чудеса, как говорится, просто под лавками валялись. Вот послушайте.

    В тот год зима выдалась лютая и снежная. Всю округу замело. В такое время хорошо дома сидеть да у печки греться. Уже и свечи зажгли. Дети получили ханукальные деньги и уселись играть в дрейдп, совсем позабыв, что давно пора спать. Сколько отец с матерью им ни напоминали, что уже поздно, они всё мимо ушей пропускали. Как заворожённые следили ребятишки за волчком. Те, которым выпала удача, хотели выиграть ещё. А кому не везло, те мечтали отыграть потерянное.

    Вдруг раздался стук в окно. И в тот же миг сильный порыв ветра распахнул дверь. На пороге в облаке снега появился молодой человек с черными как смоль бакенбардами и лихо закрученными усами. Одет незнакомец был не подеревенски: дорогое долгополое пальто, отороченное лисьим мехом, шляпа с пером и высокие сапоги со шпорами. Путник был весь в снегу, но тёмные глаза глядели из-под густых бровей задорно и весело. Гость сказал, что из-за метели сбился с пути, и попросился переночевать.

    Дети бросились к окошку. На дворе в лунном сиянии стояли богатые сани, запряжённые четвёркой гнедых лошадей. На возке поблескивали резные украшения, а бубенцы на сбруе сверкали, словно драгоценные камни. Мальчики распрягли лошадей, отвели их в стойло, накормили и напоили досыта. Хозяева спросили путника, не голоден ли он. «Как волк проголодался», — признался незнакомец.

    Гость сел за стол и отведал праздничного угощения, поел блинов с корицей и выпил чаю с вареньем. А потом достал янтарную трубку и закурил, пуская под потолок кольца сизого дыма. Дети предложили гостю сыграть с ними в дрейдл. Незнакомец согласился и подсел к играющим. Он поставил на кон серебряные монеты и проиграл. Тогда он достал золото, но и его проиграл. Странное дело: у других игроков волчок время от времени останавливался на «гимель», но гостю всегда выпадал только «нан». Однако проигрыш его ничуть не огорчал: он только посмеивался, подливал себе мёд и вино да шутки шутил. Казалось, что кошелёк его неистощим. Миновала полночь, но о сне все и думать забыли.

    Меж тем на дворе, дорогие мои, поднялся страшный переполох: разбрехались в ночи собаки, закукарекали петухи, закудахтали куры, загоготали гуси, закрякали утки, раскаркались на деревьях вороны. Лошади в конюшне ржали и били копытами об землю.

    В конце концов и люди приметили неладное.

    — Что это случилось со скотиной? — удивился старший сын.

    Поднял он глаза и увидел, что на стене только восемь теней. А ведь игроков-то было девять! У незнакомца не было тени! Тут все и смекнули, в чём дело, потому что, дети, тени нет только у дьявола. Когда же часы пробили тринадцать раз кряду, ни у кого не осталось сомнения, кем на самом деле был странный незнакомец. Выходит, что гость был совсем не человек, а дьявол!

    Увидел гость испуганные лица детей и догадался, что секрет его разгадан. Что тут началось! Страх, да и только! Незнакомец поднялся из-за стола да как захохочет — всех аж в дрожь бросило. Высунул он язык до самого пупа и стал расти прямо на глазах. Над ушами у него появились рога, а из спины выросли мерзкие перепончатые крылья. И перед людьми предстал дьявол собственной персоной!

    Никто и слова промолвить не успел, как нечистый завертелся волчком, и всё в доме пришло в движение: закачался подсвечник, посыпались со стола тарелки, а пол стал вздыматься и опускаться, как корабль в бурном море. Дьявол свистнул что есть мочи, и вмиг повылезали из щелей мыши, неведомо откуда появились гадкие бесенята на гусиных лапах. Нечисть с гиканьем и смехом закружилась в чёртовом хороводе. Вдруг дьявол расправил крылья, взмахнул ими, громко прокукарекал и вылетел в трубу. Тут и всё бесовское отродье исчезло, словно ветром его сдуло.

    Исчезло золото, исчезло серебро, Лишь ржавый след остался на снегу. Пуста скамья, нет в комнате того, Чей мерзкий смех звучал совсем недавно.


    Какой позор, что в праздничную ночь Уселись люди с дьяволом играть! Но чары сгинули, а с ними гадкий чёрт, И снова ярко свечи засияли.

    Вот какую историю рассказала детям бабушка Лея, пока вязала носок младшему внуку.

    — Бабушка-бабуля, расскажи ещё! — принялись упрашивать дети. Но бабушка

    Лея поцеловала каждого в макушку и велела всем ложиться спать.



    КОЗНИ ДЬЯВОЛА

    Снег шёл три дня и три ночи. Дома замело по самые крыши. Окна покрылись морозными узорами. Ветер завывал в трубах. Снежные вихри метались в холодном воздухе.

    В такую погоду нечистой силе раздолье. Дьяволица катила на своем обруче, в одной руке помело, в другой — верёвка-аркан. Перед ней бежал белый козёл с чёрной бородой и кручёными рогами. Следом за женой шёл сам дьявол, лицо серое, словно паутиной затянутое, вместо глаз — чёрные дыры, спутанные космы до плеч, а ноги длинные, как ходули.

    В крошечном домишке, в комнате с низким потолком и закопчёнными стенами, сидел мальчик Давид. Как у многих бедняцких детей, лицо у него было бледное, но чёрные глаза горели, будто уголья. В первую ночь Хануки он остался дома с младшим братишкой. Прошло уже три дня, как отец ушел в деревню купить зерна, да так и не вернулся. Мать отправилась на поиски мужа и тоже пропала.


     
    Братишка спал в колыбели. В ханукальном подсвечнике горела первая свеча. Мальчик зажег её сам.
    Давид очень беспокоился. Когда ждать стало невтерпёж, он натянул старенькое пальтишко, нахлобучил шапку с ушами, проверил напоследок, хорошо ли укрыт малыш, и пошёл искать родителей.

    Дьявол только этого и ждал. Он живо взметелил бурю. Чёрные тучи затянули небо. В густой темноте не было видно ни зги. Мороз обжигал лицо. Снег падал сухой и тяжёлый, как соль. Ветер сбивал Давида с ног, раздувал полы пальто — того и гляди подхватит мальчишку и закружит меж небом и землёй. В рёве бури Давиду чудился жуткий смех: казалось, это бесы смеются над его бедой.

     

    Смекнул Давид, что попал в лапы к нечистой силе. Хотел было домой вернуться, да не смог найти дорогу: все тропинки позамело. Снег и мрак поглотили всё вокруг.


    — Не иначе как демоны заманили к себе отца с матерью, — догадался мальчик. — А что, если они и меня схватят?

    Что ж, всякое бывает, да только между землёй и небесами издавна существует уговор — не позволять дьяволу вершить всё по-своему. На какие бы уловки ни пускался рогатый, а непременно даст промашку. Особенно на Хануку.

    И пусть нечистой силе удалось на этот раз спрятать звёзды, крошечную ханукальную свечку ей не загасить! Давид заметил вдалеке мерцающий огонек и побежал на него. Дьявол — следом. А за ним дьяволица на обруче: визжит, размахивает помелом, крутит над головой верёвку, того и гляди заарканит беглеца. Давид припустил что есть силы и добрался до избушки раньше преследователей. Только он распахнул дверь — дьявол тут как тут. Мальчик едва успел дверь захлопнуть. Да так быстро, что прищемил чёрту хвост.

    — Отпусти! — заголосил дьявол.

    — Прежде освободи моих отца и мать, — потребовал Давид.

    Дьявол стал клясться, что знать не знает родителей мальчика. Но Давид был паренёк смекалистый, его так просто не проведёшь.

    — Куда же тогда они подевались? Разве не ты завлёк их на погибель? Замёл всё вокруг, вот они и потеряли дорогу!

    С этими словами мальчик схватил острый топор и пригрозил, что отрубит дьяволу хвост, коли тот станет запираться.

    — Ой-ой-ой, сжалься, куда я без хвоста? — взмолился дьявол. А жене приказал: — Отправляйся живо к пещере, что за чёрной горой, и приведи назад мужика и его бабу.

    Дьяволица помчалась прочь и скоро вернулась вместе с пленниками. Отец Давида катил на обруче, держась за ведьмины волосы, а мать ехала на белом козле, ухватившись за его чёрную бороду.

    — Вот твои отец и мать. Отдавай мой хвост, — прошипел дьявол.

    Давид посмотрел в замочную скважину — нет ли обмана? Нет, это и вправду его родители. Ему хотелось поскорее открыть дверь и впустить их в дом, но ведь и дьявола надо было проучить!

    Мальчик бросился к окну, схватил ханукальную свечу и подпалил дьяволу хвост.

    — Вот тебе! Да не забывай впредь, что Ханука — светлый праздник и нечистому на нём делать нечего.

    С этими словами Давид распахнул дверь. Дьявол бросился наутек, зализывая на бегу обожжённый хвост. И бесы убрались восвояси, в тот край, где ни люди не ходят, ни скотина не бродит, где небо из меди, а земля из железа.

    — Поздно уже. Завтра, внучки, будет новый день. Мы зажжём ещё одну ханукальную свечу в подсвечнике. Выпадет новый снег, и я расскажу вам новую сказку.

     

    СНЕГ В ХЕЛМЕ

    Хелм славился своими дураками, их там было видимо-невидимо — и молодых и старых.

    Как-то ночью один чудак приметил луну в бочке с водой.

    — Видать, с неба упала, — решили обитатели Хелма и закрыли поскорей бочку, чтобы луна за ночь не исчезла. Но утром, когда подняли крышку, — луны и след простыл. Не иначе — украли. Послали за полицейскими, но и те не смогли найти злодеев.

    Загадочное событие повергло жителей Хелма в великую печаль. Долго они вздыхали да трясли бородами, вспоминая пропажу. Говорят, чудеса не каждый день случаются. Так-то оно так, да только в Хелме свои порядки.

    Теперь слушайте дальше.

    Особенно славились своими чудачествами семь хелмских старейшин. В местечке они были самыми старыми и самыми глупыми, вот и верховодили всеми. От постоянных раздумий лбы у них сделались высокими и гладкими, а бороды белыми-белыми.

    Раз на Хануку всю ночь шёл снег. Хелм будто серебристым покрывалом укутало. Сияла луна, мерцали звёзды, снег искрился и блестел, словно жемчуга и бриллианты.

    В тот вечер семеро старейшин, как обычно, сидели и размышляли, морщили высокие лбы, закатывали глаза и тяжело вздыхали. Местечко в те времена впало в жестокую нужду, вот старейшины и гадали, как бы раздобыть денег. Известное дело: дурень думкой богатеет. Самый старший, Тронам — Первый Дурак, возьми да и ляпни:

    — А снег-то — чистое серебро!

    — Ага, глядите, блестит, словно жемчуга рассыпаны! — подхватил другой.

    — Да нет, это же бриллианты! — завопил третий.

     

    Обрадовались старейшины: вот счастье привалило! Видать, с неба на них настоящее сокровище свалилось.



    Но радость их была недолгой: нежданное богатство принесло новые заботы. Ведь жители Хелма страсть как любили шататься по улицам, и если их не остановить — вмиг затопчут бесценные сокровища. Как же быть? Дурень-Тудра живо нашёл выход:

    — Пошлём гонца, пусть обежит село и предупредит людей, чтобы сидели по домам, пока не будет собрано всё серебро и все жемчуга-бриллианты до последнего камешка.

    Дельное предложение всем понравилось. Старейшины одобрительно зачесали в затылках. Но тут спохватился Недоумок-Лекиш:

    — Этак гонец сам всё затопчет!

    — Верно, — всполошились старейшины и снова наморщили лбы.

    — Придумал! — воскликнул Шмерл — Бычья Башка.

    — Ну, говори скорее!

    — Зачем гонцу ноги ломать? Надо поставить его на стол и так носить от дома к дому.

    Решение всех обрадовало: старейшины даже в ладоши захлопали от радости, дивясь собственной смекалке.

    Тут же послали на кухню за Гимплом, мальчишкой на побегушках, и водрузили его на стол. А кому стол нести? К счастью, на кухне были ещё Трейтл, повар, Берл, он картошку чистил, Йокп, тот овощи резал, и Йонтл, пастух при общинном козле.

    Этим четверым и приказано было поднять стол и пронести его по селу.

    Странная получилась процессия. Каждый держал одну из ножек, а наверху стоял мальчишка Гимпл с деревянным молотком в руках. Он колотил им в окна и кричал:

    — Люди добрые! На наш Хелм свалилось с неба сказочное богатство! Сидите эту ночь по домам и не вздумайте по улицам шлёндрать, а то не ровён час все сокровища перетопчете!

    Жители Хелма послушались гонца, никто не осмелился за порог выйти. А тем временем старейшины и так и сяк прикидывали, как бы получше распорядиться небесными сокровищами.

    Дурень-Тудра и тут не сплоховал: предложил всё продать, а на вырученные деньги купить гусыню, которая несет золотые яйца. Тогда у общины наконец-то появится источник постоянного дохода.

    Недоумка-Лекиша озарило: а почему не купить каждому очки с увеличительными стёклами? Тогда дома, улицы и лавки станут казаться больше, весь Хелм преобразится и вырастет на глазах. И будет это уже не местечко, а настоящий город.

    Были и другие не менее мудрые предложения. И то сказать: чего дураку в голову не взбредёт! Пока старейшины судили да рядили, наступило утро. Взошло солнце. Выглянули старейшины из окна и — о горе! — увидели, что снег весь затоптан. Тяжёлые башмаки четырёх носильщиков погубили все сокровища.

    Старейшины с досады принялись рвать свои белые бороды. Надо же было так опростоволоситься! Ну да что толку горевать? Сделанного не воротишь.

    — В другой раз, — рассудили старейшины, — коли на Хануку упадут вновь с неба драгоценные сокровища, надо будет снарядить ещё четверых молодцов, чтобы несли тех, кто держит стол.

    На том и порешили.

    Жители Хелма, хоть и остались ни с чем, зря не тужили и с надеждой смотрели в будущее. Неустанно превозносили они мудрость своих старейшин: ведь им и самая трудная задача по плечу. С такими не пропадёшь!

    РАЙ ДЛЯ ДУРАКОВ

    В давние времена в одном местечке жил богач по имени Кадиш. И имел он единственного сынка — Ацела. В доме Кадиша жила ещё приёмная дочка, сиротка Акша. Приходилась она ему дальней родственницей, как говорят, лошади от кнута палочка. Ацел был мальчиком рослым, черноволосым и темноглазым. Акша, напротив, невелика росточком, глаза голубые, а волосы — чистое золото. Ребятишки были сверстниками, с ранних лет вместе ели, вместе учились, вместе играли. Если в дочки-матери играли, Ацел был отцом, а Акша — матерью. Так и повелось считать, что, когда дети вырастут, станут мужем и женой.

    А как пришла пора остепеняться да собственную жизнь начинать, тут на Ацела напала удивительная хворь. Про такой недуг никто прежде и не слыхивал. Вбил себе парень в голову, не про нас будь сказано, будто умер!

    С чего вдруг зачудил, никто не знал. Видно, наслушался всяких россказней про райское житье. Была у него старая нянька, которая ему этими небылицами все уши прожужжала. Всё расписывала, что там-де, в раю, ни работать, ни учиться не надо, а знай живи припеваючи в своё удовольствие. И кормят в раю поособому: мясом морского чудища Левиафана да дикого быка Шойр-хабойра, поят вином, которое сам Господь приберёг для праведников, а спать дают хоть до полудня, дел-то всё равно никаких нет.

    Ацел был лентяй известный. Вставать на заре да зубрить языки и всякие науки было для него мукой мученической. В те дни в обычае было, чтобы сын продолжал дело отца. Ацел знал, что со временем предстоит ему принять отцовское дело, да только это его не радовало.

    Нянька растолковала Ацелу, что попасть в рай можно только после смерти, вот парень и задурил: решил он умереть поскорее. И так усердно размышлял да обдумывал, как бы достичь желанной цели, что в конце концов вообразил себе, будто и в самом деле умер.

    Бедные родители совсем извелись, глядя на сыновьи причуды. Акша то и дело утирала тайком горькие слезы. Сколько родные ни пытались вразумить сына, что он жив-живёхонек, никакие резоны на него не действовали. Он ничего и слушать не хотел, лишь твердил в ответ:

    — Отчего вы меня не хороните? Или не видите: я давно умер, а из-за вашей нерасторопности никак не могу в рай попасть.

    Я вам так скажу, если бедные родители сами от сыновней блажи в могилу не слегли, так это чудо из чудес. Каких только лекарей не приглашали к Ацелу! Да разве такого упрямца образумишь.

    — Смотри, — убеждали его, — ведь ты говоришь, ешь, спишь. Значит, жив.

    Ацел пропускал их мудрые речи мимо ушей, но с каждым днём и впрямь ел всё меньше и, случалось, сутками не говорил ни слова. Родные не на шутку встревожились: если так и дальше пойдёт, сын и вправду Богу душу отдаст.

    Вконец отчаявшись, Кадиш обратился за советом к самому известному лекарю, который прославился во всей округе своими знаниями и мудростью. Звали его доктор Йоц. Лекарь выслушал рассказ о странном недуге и сказал:

    — Берусь излечить вашего сына за восемь дней. Но при одном условии: во всём меня слушаться и исполнять всё, что велю, какими бы странными ни казались мои распоряжения.

    Кадиш так намаялся с сыном, что на всё был готов. Доктор Йоц обещал навестить больного в тот же день. Кадиш поспешил назад, чтобы сообщить домашним радостную весть. Он объявил жене, Акше и прислуге, что они должны беспрекословно выполнять все распоряжения лекаря. Никто не посмел ослушаться. Кто станет перечить, коли выхода нет?

    Вот приехал доктор, его проводили в комнату Ацела. Юноша лежал на кровати — бледный, истощённый, волосы растрёпаны, ночная сорочка измята.

    Взглянул доктор Йоц на больного и спрашивает родителей:

    — Отчего вы держите в доме мёртвое тело? Вы что, не собираетесь хоронить покойника?

    Услыхав такие слова, бедные родители не на шутку перепугались. Ацел же так и просиял от радости:

    — Слышали? А что я вам говорил!

    Хотя поведение доктора и озадачило несчастных родителей, они помнили своё обещание и не мешкая стали готовить похороны.

    Ацела же слова доктора привели в такой восторг, что он вскочил с постели и пустился танцевать и хлопать в ладоши. На радостях у него проснулся аппетит, и он попросил есть.

    — Погоди, в раю поешь, — сказал доктор Йоц.

    Лекарь распорядился, чтобы комнату убрали по-особому, словно это рай.

    Стены завесили белыми занавесями, пол устлали дорогими коврами. Ставни плотно закрыли, шторы хорошенько задвинули. И день и ночь в комнате горели свечи и масляные светильники. Слуг облачили в белые одежды и приделали им на спину крылья, как у ангелов.

    Ацела уложили в открытый гроб и совершили погребальный обряд. Но юноша так обессилел от радости, что заснул и проспал почти всю церемонию.

    Теперь слушайте дальше. Проснулся Ацел и видит, что он лежит в незнакомой комнате.

    — Где я? — удивился Ацел.

    — В раю, мой господин, — ответил крылатый слуга.

    — Ну и проголодался же я! Самая пора отведать мяса морского чудища и райского вина.

    — Будет исполнено, мой господин.

    Едва старший слуга хлопнул в ладоши,

    как открылась дверь и вошли слуги, все как один с крыльями за спиной, в руках — золотые подносы с мясом и рыбой, гранатами и хурмой, ананасами и персиками. Высоченный седобородый слуга нёс золотой кубок с вином. Ацел хоть и покойником заделался, а уплёл всё так, что и живой позавидовал бы. Ангелы только успевали ему яства подкладывать да вино подливать.

    Наелся Ацел досыта, и стало его в сон клонить. Тут два ангела его раздели и искупали, а затем принесли расшитую ночную сорочку из тончайшего полотна, натянули на голову колпак с кисточкой и отнесли Ацела в кровать с малиновым бархатным пологом, застеленную шёлковыми простынями. И новопреставленный сразу забылся глубоким счастливым сном.

    Проснулся он утром, но для него день от ночи нисколько не отличался: ставнито были закрыты. Не успел Ацел глаза открыть, а слуги уже несут ему те же яства, что и накануне.

    — Что это вы потчуете меня одним и тем же? — удивился Ацел. — Разве нет у вас молока, кофе, свежих сдобных булочек и масла?

    — Нет, господин, — отвечали слуги. — В раю всегда едят одно и то же.

    Доктор Йоц подробно объяснил всем домашним, как говорить с больным и что отвечать на его вопросы.

     — А что, уже день или ещё ночь? — поинтересовался Ацел.

    — В раю не бывает ни дня, ни ночи.

    Что ж, на нет и суда нет. Ацел снова поел рыбы, мяса, фруктов и выпил вина. Другое дело, что ел он уже не с тем удовольствием, что в первый раз. Наевшись, он вымыл руки в золотой полоскательнице и спросил:

    — Сделайте одолжение, а который час?

    — В раю нет времени.

    — Чем бы мне теперь заняться? — задумался Ацел.

    — В раю, мой господин, никто ничего не делает.

    — А где же другие праведники? — допытывался юноша. — Я бы хотел с ними познакомиться.

    — В раю каждая семья живет наособицу.

    — Ив гости разве не ходят?

    — В раю дома расположены слишком далеко один от другого. Чтобы дойти до ближайшего соседа, понадобится тысяча лет. Какие уж тут гости!

    — А что вы скажете насчёт моей семьи?

    — Вашему отцу осталось жить ещё двадцать лет, матери — тридцать. Пока они живы, им сюда путь заказан.

    — А как же Акша?

    — Ей осталось жить ещё пятьдесят лет.

    — Что же получается, я так и буду всё это время один-одинёшенек мыкаться?

    — Да, мой господин.

    Ацел не на шутку огорчился. Долго сидел он в раздумье, качая головой, и наконец спросил:

    — А что будет с Акшей?

    — Сейчас она оплакивает вас. Но, как известно, всякой печали приходит конец. Рано или поздно горе забудется, девушка встретит другого парня, выйдет за него замуж. Так уж жизнь устроена.

    Ацел встал и принялся расхаживать взад и вперёд. Долгий сон и обильная еда восстановили его силы. Впервые за многие годы лентяю захотелось что-нибудь сделать, но в раю бесполезно было искать себе занятие.

    Восемь дней промаялся Ацел в выдуманном раю и день ото дня становился всё грустнее и грустнее. Он скучал по отцу, тосковал по матери, мечтал вновь увидеть Акшу. Безделье больше не привлекало его. С какой бы охотой занялся он теперь науками или отправился путешествовать. Вот бы ещё хоть раз повидаться с невестой или посидеть с друзьями, да хоть на лошади поскакать! Еда, показавшаяся ему такой привлекательной в первый день, стала пресной и безвкусной.

    Наступил день, когда Ацел больше не мог скрывать своего разочарования.

    — Теперь-то я понял, что жить не так уж плохо!

    — Жить, мой господин, нелегко, — попытался возразить ему слуга. — Надо учиться, работать, заниматься делом. А здесь — никаких вам забот.

    — Да я бы лучше дрова рубил или камни носил, чем сидеть здесь без дела! И как долго это продлится?

    — Вечность.

    — Неужели я останусь здесь навеки? — Ацел принялся в отчаянье рвать на себе волосы. — Лучше я убью себя.

    — Никто не может умереть дважды... Правду говорят: дверь на вход широка,

    а выход узок. Теперь слушайте дальше. На восьмой день, когда Ацел совсем измаялся, один из слуг, как и было заранее условленно, пришёл и объявил:

    — Мой господин, произошла ошибка. Вы не умерли. Вам придётся покинуть рай.

    — Значит, я жив?

    — Ещё как живы. И мне поручено доставить вас обратно на землю.

    Радости Ацела не было границ. Он не верил своим ушам.

    Слуга завязал юноше глаза и долго водил так по коридорам из конца в конец, пока не привёл в комнату, где собралась вся семья. Тут повязку сняли.

    Был яркий день. Солнце светило в открытое окно. Ветерок нёс свежие ароматы с лугов. В саду под окнами пели птицы. Из хлева и конюшни доносилось мычание коров и ржание лошадей.

    Ацел радостно обнял родителей.

    — Какое счастье быть живым! — воскликнул он.

    Потом он повернулся к Акше:

    — Уж не повстречала ли ты другого парня, пока меня не было? Любишь ли ты меня по-прежнему?

    — Да, Ацел, люблю. Как я могла забыть тебя!

    — Раз так, настала пора нам пожениться.

    Свадьбу сыграли не откладывая. Доктор Йоц был на ней почётным гостем. Музыканты старались вовсю. Гости съехались со всех краёв. Одни прибыли на лошадях, другие на волах, а третьи — на верблюдах. Подарков навезли — целую гору. Чего там только не было: золото, серебро, слоновая кость и драгоценные камни.

    Семь дней гуляли. Даже старики не помнили свадьбы веселее. Ацел и Акша были очень счастливы. Они дожили до глубокой старости. Ацел бросил лениться и стал самым преуспевающим купцом во всей округе. Его караваны ходили в Багдад и даже в Индию.

    Лишь после свадьбы узнал Ацел, как доктору Йоцу удалось его вылечить. Много лет прошло, а нет-нет да и вспоминались ему злоключения в раю для дураков. Он рассказывал эту поучительную историю своим детям и внукам и всегда заканчивал так:

    — Но каков рай на самом деле, неведомо никому...

    ПЕРВЫЙ ШЛЕМИЛЬ

    В мире не счесть недотёп, или, по-нашему, — шлемилей, но самый первый появился в местечке под названием Хелм. У него была жена — мадам Шлемиль и сынишка — Шлемиль-младший, да только не мог он их прокормить. Вот жене и приходилось каждый день подниматься ни свет ни заря и отправляться на рынок торговать овощами. А Шлемиль оставался дома и качал колыбельку. Должен же кто-то и за младенчиком следить. Еще он присматривал за петухом, который жил пря- мо в доме, сыпал ему зерно и подливал воду в поилку.

    Конечно, мадам Шлемиль знала, что муж её, не про нас будь сказано, лентяй и ни к какому делу негож. К тому же был он не дурак поспать, да и сладкоежка первостатейный.

    Сварила мадам Шлемиль как-то вечером полный горшок варенья. Сварить-то сварила, да испугалась, что, пока она на рынке торгует, муженек-то все и слопает. И решила она на хитрость пуститься:


     
    — Шлемиль, — сказала она, — я ухожу на рынок, вернусь вечером. И вот я имею сказать тебе три вещи. Очень важные.

    — Какие?


    — Во-первых, следи, чтобы ребенок не выпал из колыбели.

    — Ладно, послежу.

    — Во-вторых, не выпускай петуха из дому.

    — Так и быть, и за петухом пригляжу.

    — В-третьих, — и тут мадам Шлемиль указала на буфет, — на верхнюю полку я поставила горшок с отравой. Смотри, не съешь по ошибке! От неё и умереть можно.

    Обрадовалась женщина, что так ловко муженька провела. А что еще прикажете делать? Она-то знала: стоит мужу попробовать одну-единственную ложечку, он не остановится, пока хоть капля на донышке останется. А мадам Шлемиль хотела приберечь варенье для картофельных оладий на Хануку. Праздник-то уже был не за горами.

    Только жена за порог, Шлемиль при- нялся качать колыбель и напевать:

    Зовут меня Шлемиль-большой, А ты, сынок, еще маленький, Подрастешь — станут тоже большим называть,

    А как деток народишь — назовут папой, Я же состарюсь, и звать меня станут дедушкой, Но все мы как были, так и останемся шлемилями.

    Малыш вскоре уснул. Тут и Шлемиль задремал, но и во сне продолжал одной ногой качать колыбельку.

    И привиделось Шлемилю, будто сделался он самым большим богачом в Хелме и столько богатства заимел, что не только на Хануку, а хоть круглый год ешь себе оладьи с вареньем. Целые дни проводил он с другими богачами, играя в дрейдп, и был их волчок из чистого золота. Шлемиль наловчился так закручивать волчок, что ему всегда выпадал «гимель» и он оставался в выигрыше. Слава о его удивительном везении разнеслась повсюду. И вот знатные люди из дальних краев пришли к нему и стали упрашивать: — О Шлемиль, будь нашим королем! Шлемиль как мог отнекивался да отбояривался: дескать, королевство ему без  надобности, — но иноземцы не отступа- лись, пали перед ним на колени и угова- ривали, пока он не согласился. Тогда они враз нахлобучили ему на голову корону и усадили на золотой трон. Мадам Шле- миль тоже королевой заделалась и про торговлю, не в упрек ей будь сказано, и думать забыла. Сидела себе день-день- ской возле мужа, а между ними на золо- том блюде лежал огромный блин, намазанный вареньем. Шлемиль откусывал с одной стороны, а мадам Шлемиль — с другой, на середине встречались.

    Пока Шлемиль витал в облаках, петух вдруг раскукарекался. Голосок у него был — ого-го! Что твой колокол! В Хелме же, если колокол зазвонит — значит, пожар. Проснулся Шлемиль и аж подскочил с перепугу, да так неловко, что перевернул колыбель. Младенец выпал и ушиб головку. Шлемиль, нет чтоб ребенка под- нять, сразу к окну кинулся, посмотреть, что горит. Распахнул он окно, а окаянный петух этого только и ждал — взял да и выпорхнул в окно!

    Стал его Шлемиль назад зазывать:

    — Вернись, петушок! Смотри, узнает мадам Шлемиль про твои проделки, так разбранится — ни тебе, ни мне несдобровать!

    Но петух на Шлемилевы уговоры никакого внимания не обратил. Даже головы не повернул. Ушел, как сквозь землю провалился. А теперь послушайте, что дальше было.

    Разобрался Шлемиль, что никакого по- жара нет, захлопнул окно и вернулся к хнычущему сынишке. У младенца к тому времени выросла на лбу здоровенная шишка. С горем пополам успокоил Шлемиль ребенка, поставил на место колыбель, уложил мальчика и снова принялся его укачивать, напевая:

    Был я во сне богачом, А проснулся — снова бедняк. Во сне подавали мне оладьи с вареньем, А наяву достается лишь хлеб с луком. Был я во сне королем, Наяву же — просто Шлемиль.

    Малыш уснул под отцовское пение. А Шлемиль задумался о своих злоключениях. Ясное дело: жена, как вернется, сразу за- метит пропажу петуха и шишку на головке мальчика и взъярится —хоть из дому беги. Голос у неё, что труба иерихонская. Быва-


     
    ло, так разойдётся, что муженька от страха трясти начинало. Шлемиль, на что бестолковый был, а догадывался: на этот раз по- преки да брань как из решета посыплются.

    — Скажите на милость, что проку от та- кой жизни? — вздохнул бедолага. — Уж лучше вовсе не жить, чем так маяться.

    И решил он наложить на себя руки. Решить-то решил, а как к делу приступить не знает. И тут припомнил, что жена, уходя, оставила в буфете горшок с отравой.

    — Вот и выход! Чем терпеть стыд и позор, отравлюсь — и дело с концом. А по- койника пусть честит сколько заблагорассудится. Мертвому все нипочем.

    Шлемиль был росточком невелик и до полки дотянуться не мог. Пришлось ему стул подставить. Достал он горшок и попробовал отраву.
     
    — Коли допекут в конец, так и отрава сладкой покажется, — приговаривал Шлемиль, уплетая ложку за ложкой. Он слыхал, что есть яды горькие, а есть — сладкие. Кто станет спорить: сладкая отрава слаще горькой.

    С тем он и съел все до капельки. Даже ложку облизал. А дальше получилось вот что.

    Слопав полный горшок яду, Шлемиль лег в постель и приготовился к смерти. Вот-вот, ждал он, начнет у него нутро жечь, а как все выжжет — тут он и преставится. Но прошло полчаса, час — ничто не болит.

    — Как медленно действует этот яд, недоумевал Шлемиль.

    Тут, как назло, захотелось ему пить, но воды в доме не было. В Хелме воду носили из городского колодца, а Шлемилю было лень туда тащиться.

    Вот и вспомнил он, что жена припасла к празднику бутылку яблочного сидра. Конечно, яблочный сидр — угощение дорогое, но стоит ли скупердяйничать, когда жить осталось всего ничего. Достал Шлемиль бутылку и выпил все до капли.

    А как выпил, и в самом деле в животе закололо.

    — Видно, яд начал действовать, смекнул Шлемиль.

    Он был уверен, что пробил его последний час.

    — И кто болтал, что умирать плохо? Пожалуй, я не прочь, чтобы меня каждый день такой отравой потчевали, — рассуждал он напоследок

    Тут сморил его сон.
     
    И снова привиделось Шлемилю, что он король. На голове у него — целых три короны, одна на другую надеты. Перед ним — три золотых горшка: один с оладьями, другой с вареньем, третий с яблочным сидром. За троном слуга стоит. Случись Шлемилю себе на бороду капнуть живо салфеткой вытрет.

    И мадам Шлемиль тут же, на отдельном троне.

    — Из всех королей, ты, муженёк, самый великий, — нашёптывает. — Весь Хелм превозносит твою мудрость. Да что люди, я и сама от счастья таю, что такой муж мне достался. И сынок наш, принц, подрастёт — отцом гордится станет.

    Чудесный был сон, а распался, как паутина. Скрипнула входная дверь, и Шлемиль проснулся. Глядит, в комнате темно.


     
    В хлопотах он и не заметил, как день прошёл.

    — Шлемиль, отчего ты не зажжешь лампу? — услыхал он сварливый голос.

    — Никак жена моя вернулась, — пробормотал Шлемиль. — Выходит, я жив, раз её голос слышу. Неужели яд все еще не подействовал?

    Хотел он встать, но от страха ноги не держат. А мадам Шлемиль тем временем зажгла лампу, огляделась, да как раскри- чится:

    — Нет, вы только взгляните на младенчика! У него шишка в половину лба! Шлемиль, а где петух? И кто выпил весь сидр? Вы только подумайте, он петуха отпустил, ребенка изувечил, праздничные припасы разорил! Ну, что мне с тобой делать, горе ты моё?

     


    — Придержи язык, жена. Не видишь умираю. Скоро овдовеешь. Потерпи, недолго ждать осталось.

    — Умираешь? Овдовею? Что ты мелешь? Посмотри на себя, ты здоров как бык!

    — Я отравил себя.

    — Как отравил? Что ты городишь!

    — Я съел полный горшок отравы.

    И Шлемиль указал на пустой горшок из-под варенья.

    — Отрава? — всплеснула руками мадам Шлемиль. — Да это я варенье к празднику приготовила!

    — А кто сказал, что там отрава? — напомнил Шлемиль.

    — Ну и дурень же ты! А как мне иначе было уберечь его до Хануки? И теперь ты все слопал, ненасытная твоя утроба!
     
    Бедная женщина разрыдалась.

    Шлемиль не выдержал и тоже заплакал. Но не от горя, а от радости. Значит, он будет жить! Вопли родителей разбудили младенца, и тот тоже захныкал. Услыхали соседи крики да причитания, сбежались узнать, что стряслось. А узнав, разнесли эту историю по всему Хелму.

    У евреев не дадут человеку пропасть. Добрые соседи пожалели незадачливых Шлемилей и принесли им варенья и яблочного сидра. Тем временем петух замёрз гуляючи, проголодался и сам вернулся назад. Так что всё добром кончилось.

    По заведённому обычаю, старейшины Хелма собрались обсудить происшествие. Семь дней и семь ночей судили они да рядили, морщили лбы, теребили бороды, пытаясь постичь смысл случившегося. В конце концов сошлись на том, что, если у жены есть маленький ребенок и в придачу петух, за которым нужен глаз да глаз, не пристало ей обманывать мужа и выдавать варенье за отраву, пусть даже муженёк её ленивый сладкоежка, да еще и шлемиль в придачу.

     

     

    ЛОВКАЧ ТОДИ И СКРЯГА ЛЕЙЗЕР



    В одном местечке жил бедняк по имени Тоди. Имел он жену — Шейндл и семерых ребятишек мал-мала меньше. Да только не мог их прокормить. За какое бы дело ни брался — всё себе в убыток. Люди так и говорили: «Вздумай Тоди свечами торговать,
     
    так солнце круглые сутки светить станет». А если выпадет Тоди удача, значит, где-то словчил. Вот и прозвали его — Ловкач Тоди.

    В тот год зима выдалась особенно студеной. Снег сыпал день и ночь. А у Тоди ни гроша не было, чтобы дров купить. Детишки целый день в постели лежали — изпод одеяла и нос высунуть зябко было. Известное дело, где холодно, там и голодно. У Шейндл в кладовой к тому времени даже мыши перевелись. Она непрестанно попрекала Тоди:

    — Сколько можно терпеть? Если ты не можешь прокормить жену и детей, я, пожалуй, отправлюсь к раввину и потребую развода.

    — И что ты с ним будешь делать? На хлеб-то его не намажешь! — урезонивал её Тоди.

    В той самой деревне жил богач Лейзер. Денег имел целые бочки, но славился прижимистостью на всю округу. Люди так и звали его — Скряга Лейзер. До того он жаден был, что позволял жене печь хлеб только раз в четыре недели. Лейзер этот, видите ли, рассудил, что свежий хлеб съедают быстрее, чем чёрствый.

    Была у Лейзера коза. Так он её совсем не кормил. Вот бедная скотина и побиралась по соседям. Добрые люди жалели её и кормили картофельными очистками. Но разве на одних очистках долго протянешь? С голодухи коза принималась щипать старую солому с крыш. Да ещё кору с деревьев объедала. Зато доить козу Лейзер не забывал, но по своей жадности сам молока не пил — всё пускал на продажу.

    Тоди не раз заходил к Лейзеру одолжить грош-другой. Но скряга всякий раз ему отказывал: «Мне, приятель, крепче спится, когда мои денежки у меня в сундуке, а не у тебя в кармане». Сами знаете, для богачей простой человек, что грязь под ногтём.

    Вот Тоди и задумал поквитаться с Лейзером, а заодно и деньжат для семьи раздобыть. Теперь слушайте дальше.

    В один прекрасный день, когда этот самый Лейзер, сидя на старом ящике, ел свекольник с чёрствым хлебом (стульями он пользовался только по праздникам — чтоб обшивка не поистёрлась), распахнулась дверь, и на пороге появился Тоди.

    — Реб Лейзер, — проговорил он, — у меня есть до вас дело. Моей старшей дочери Баше уже пятнадцать, пора думать о свадьбе. На днях приезжает молодой человек из Янева. Он имеет желание посмотреть на невесту. Но как гостя принять, когда у нас все столовые приборы оловянные? Моя жена говорит, что она совсем со стыда сгорит, коли гостю придётся есть суп оловянной ложкой. Вот я и подумал, не могли бы вы одолжить мне одну из ваших серебряных ложек? Богом клянусь, верну её завтра же в целости и сохранности.

    Конечно, Лейзеру жалко было с добром расставаться, но он знал, что Тоди не осмелится нарушить священную клятву, и одолжил ложку.

    Однако в тот вечер никто на смотрины не приехал. Девушка, как обычно, расхаживала босая и в обносках, а серебряная ложка преспокойно пролежала у Тоди в кармане. Когда-то, в давние годы, и у Тоди серебряные ложки водились. Они ему с жениным приданым достались, да только он их все давно продал — лишь три чайные ложки уцелели. Шейндл берегла их пуще глаза и доставала лишь на праздник Песах. Но пришел, видно, и их черёд.

    На следующий день, когда Лейзер сидел на ящике босой (чтобы туфли не стаптывать) и хлебал свекольник с чёрствым хлебом, снова заявился Тоди.

    — Вот ложка, которую я брал вчера, — сказал он и положил ложку на стол, а рядом с ней — маленькую серебряную ложечку, свою собственную.

    — А это что? — изумился Лейзер.

    — Ваша столовая ложка родила чайную ложечку, — объяснил Тоди. — Выходит, эта малютка — её дочка. Я честный человек. Зачем мне чужое? Вот я и возвращаю вам и мать, и ребёнка.

    Лейзер в изумлении уставился на Тоди. Никогда в жизни не слыхал он, чтобы у ложек дети рождались. Впрочем, жадность быстро поборола в нём доводы рассудка, и он радостно принял и ложку, и приплод. Надо же, как повезло! Хорошо, что не пожадничал и одолжил соседу ложку.

    Прошло, значит, несколько дней, Лейзер снова сидел на ящике (без лапсердака, чтобы зря не изнашивать) и уписывал свекольник с чёрствым хлебом. И тут опять пришёл Тоди.

    — Молодой человек из Янева не приглянулся Баше, — сказал он. — У него оказались слишком длинные уши, совсем как у осла. Сегодня другой жених приезжает.

    Шейндл готовит ему суп, но говорит, что со стыда сгорит, если гостю придётся есть оловянной ложкой. Разве женщину переспоришь? Не мог ли бы вы одолжить мне...

    Не успел Тоди закончить свою просьбу, как Лейзер перебил его:

    — Никак ты снова хочешь у меня ложку одолжить? Бери, мне не жалко.

    На следующий день Тоди вернул ложку и одну из собственных чайных ложечек в придачу. И снова заявил, что большая ложка родила маленькую и что он честно возвращает хозяину и мать, и ребёнка.

    — Что же до молодого человека, который на смотрины приезжал, — соврал Тоди, —то Баша посчитала, что при всех его достоинствах нос у него больно длинный.

    Стоит ли говорить, что Скряга Лейзер с радостью принял и новое подношение.

    То же самое и в третий раз повторилось. Только теперь Тоди утверждал, что дочка отвергла жениха, потому что бедняга заикался. И вновь он вернул и большую ложку, и маленькую.

    — А не было ли случая, чтобы у ложек двойни рождались? — поинтересовался Лейзер.

    Тоди задумался:

    — Почему бы и нет? Поговаривают, что и тройни бывают.

    Почти неделю не захаживал Тоди к богатому соседу. Но утром в пятницу, когда Лейзер (в одних подштанниках, чтобы не протирать брюки) сидел и лопал свекольник с чёрствым хлебом, Тоди снова объявился на пороге.

    — Доброго здоровья, реб Лейзер.

    — И тебе, сосед, того же, — с несвойственным ему радушием отозвался хозяин. — Какую добрую весть ты принёс на этот раз? Не хочешь ли снова одолжить у меня серебряную ложку? Не стесняйся, бери любую.

    — Нет, сегодня я пришёл просить вас об особом одолжении. Нынче вечером приезжает к нам важный молодой господин из самого Люблина. Он сын богатых родителей и, говорят, славится умом и красотой. Он имеет желание посмотреть на мою Башу. Молодой человек останется у нас на шабат. Но как принять его в пустых стенах? Что тут долго говорить — на этот раз мне нужна не только ложка, но и пара серебряных подсвечников. Наши-то простецкие, латунные, и жена стыдится их на праздничный стол ставить. Вот я и подумал, не могли бы вы одолжить мне ваши подсвечники? А я их верну вам сразу же, как суббота закончится.

    Серебряный подсвечник — вещь дорогая. Скряга Лейзер засомневался было, но лишь на минуту. Он вспомнил, как славно нажился на серебряных ложках, и ответил:

    — Что за вопрос? У меня в доме восемь подсвечников. Бери все. Я знаю, ты надёжный человек и вернёшь их мне в целости и сохранности. А случись какому-то из них разродиться, не сомневаюсь, что ты поступишь так же честно, как и прежде.

    — Сделайте одолжение, не сомневайтесь, — заверил его Тоди. — Всегда надо

    надеяться на лучшее.

    Серебряную ложку Тоди, как обычно, припрятал в карман. А с подсвечниками направился прямёхонько к торговцу. Продал их за кругленькую сумму, а деньги отнёс Шейндп. Когда бедная женщина увидала такое богатство, то едва не умерла от радости, но всё же захотела узнать, откуда оно взялось.

    — Шёл я по улице, а там корова летела, взяла да и скинула на крышу дюжину серебряных яиц, — наплёл Тоди. — Яйца я продал, а выручку тебе принёс.

    — С чего бы это коровы летали да еще сбрасывали на крыши серебряные яйца? Что-то я прежде о таком не слыхивала! — засомневалась Шейндп.

    — Всё когда-то в первый раз случается, — рассудительно сказал Тоди. — А еели деньги тебе ни к чему, так отдай их мне.

    — И не подумаю, — поспешила возразить жена.

    Кому-кому, а ей-то хорошо было известно, какой ловкач её муженёк. Но я вам так скажу: когда дети голодают, а в кладовой — шаром покати, лучше задавать поменьше вопросов. Шейндл поспешила на рынок и накупила мяса, рыбы, пшеничной муки и даже немного орехов и изюма для запеканки. Оставшихся денег хватило ещё на одежду и обувь для ребятишек.

    Что творилось в доме Тоди в тот день, можете сами догадаться. Давненько не было у бедняков такого счастливого шабата. Мальчики заливались, словно щеглы, а девочки плясали до упаду. Когда же

    дети подступили к отцу с расспросами, где он раздобыл такое богатство, Тоди цыкнул на них: «Не пристало в шабат о деньгах говорить!»

    В воскресенье, когда Лейзер, босой и почти голый (чтобы не портить зря ни одежду, ни обувь), сидел на ящике и доедал свекольник с чёрствым хлебом, снова объявился Тоди и протянул хозяину серебряную ложку.

    — Увы! На этот раз ложка не принесла потомства, — со вздохом сказал хитрец.

    — А как насчёт подсвечников? — с тревогой спросил Лейзер.

    — Подсвечники умерли, — скорбно произнёс Тоди.

    При этих словах Лейзер так подскочил на ящике, что едва не разлил суп.

    — Что ты мелешь? Разве подсвечники могут умереть? — завопил он.

    — Если ложки могут детей рожать, почему подсвечники не могут умереть?

    Лейзер пришёл в неописуемое бешенство. Если он от злости не лопнул, так это чудо из чудес.

    А дальше было вот что. Лейзер поволок Тоди на суд к раввину. Выслушав обе стороны, раввин рассмеялся.

    — Что ж, поделом тебе, — сказал он Лейзеру. — Раз ты поверил, что ложки рожают детей, придётся тебе поверить, что и подсвечники умирают.

    — Да разве такое возможно? Нелепица какая-то! — возмутился Лейзер.

    — Отчего же ты надеялся, что старые подсвечники родят тебе новых? — отвечал раввин наставительно. — Если ты поверил в нелепицу, когда она сулила тебе выгоду, то должен верить в нее и тогда, когда она приносит тебе убытки.

    И раввин закрыл дело.

    На следующий день, когда жена подала Лейзеру свекольник с чёрствым хлебом, скряга заявил ей:

    — Неси тарелку назад. Я буду есть только хлеб. Свекольник — слишком дорогое угощение, даже если он без сметаны.

    Вот так, дорогие мои. Всякое бывает.

    История о ложках, родивших себе подобных, и об умерших подсвечниках быстро разлетелась по местечку. Все люди радовались, как ловко Тоди проучил Скрягу Лейзера. Подмастерья сапожников и портняжки, как водится, сочинили весёлую песню, которую распевали на всех углах: 

    Скряга Лейзер, не грусти, С миром подсвечники отпусти. Ты и так богат без меры, Всем известны тому примеры: Вот поглядите — малютки-ложки, А вот яички лежат в лукошке, Коровы шлют их тебе с небес. Может, тебя попутал бес? Чуток подожди, и ложки в буфете Родят внучат — станешь ездить в карете!

    Однако время шло, а новые ложки так и не народились...



    КОЗА ЗЛАТА

    На Хануку дорогу из местечка в город в наших краях обычно заметает снегом. Но в тот год зима выдалась на удивление мягкой. Вот-вот наступит праздник, а снега нет как нет. И солнце печёт, словно лето на дворе. Крестьяне только головами качали: мало снега — не жди доброго урожая. Вот уже и молодая травка пробиваться стала. В сёлах даже скотину на пастбище выгнали.

    Для скорняка Реувена год выдался — хуже некуда. Долго он голову ломал, как из нужды выбиться, и решил наконец продать единственную козу — Злату. Другой вопрос, что она была уже старая и молока давала каплю, но Файвл, мясник из города, согласился дать за неё восемь гульденов. Разве плохо? Доход, конечно, невелик, но всё же можно и ханукальные свечи купить, и масло для оладий, и подарки детям, да и по хозяйству чего-нибудь. Сами знаете: на праздник только раскошеливайся. Вот и велел Реувен старшему сынишке Аарону отвести козу в город.

    Аарон был парнишка смышлёный и понимал, какая судьба скотине уготована. Жалко ему было козу. Лия, мать мальчика, и та слезу украдкой смахнула, услышав мужнино решение, а сестры, Ханна и Мириам, те прямо в голос ревели. Но разве можно отца ослушаться? Натянул Аарон латаное пальтишко, нахлобучил шапку с ушами, обмотал вокруг козьей шеи веревку, взял на дорогу два куска хлеба с сыром и отправился в путь. К вечеру мальчик должен был доставить козу в город, переночевать у мясника, а на следующий день с деньгами вернуться домой.

    Коза стояла смирно, пока домашние прощались с ней, лишь бородой трясла и даже лизнула Реувену руку. Злата привыкла доверять людям и не ждала от них подвоха, ведь они всегда кормили её и не причиняли зла.

    Когда Аарон вывел Злату на дорогу, что вела к городу, коза удивилась: путь был ей в новинку. Она то и дело поглядывала на мальчика, словно хотела спросить: «Куда ты меня ведёшь?» Но постепенно успокоилась, решив, видно, что скотине не пристало задавать вопросы. Всё по дороге было ей незнакомо. Они шли чужими полями, проходили чужие пастбища, вдалеке виднелись чужие дома под соломенными крышами. Со дворов доносился собачий лай. Пару раз какието шальные псы пускались за ними вслед, но Аарон отгонял их палкой.

    Когда они выходили из деревни, светило солнце. Но вдруг погода враз переменилась. Большая иссиня-чёрная туча показалась на востоке и быстро заволокла всё небо. Поднялся ветер. Вороны с громким карканьем закружили над самыми головами путников. Поначалу казалось, что пойдёт дождь, но из тучи посыпал град, словно летом. Хотя было ещё раннее утро, вмиг стало темно как ночью. Вскоре град сменился снегом.

    За свои двенадцать лет Аарон видел всякую погоду, но подобного снегопада не помнил. Снег валил так густо, что затянул белой пеленой всё вокруг и скрыл даже солнце. Вскоре дорогу совсем занесло. И без того она была узкой и извилистой, а теперь мальчик и вовсе с пути сбился. Задул резкий холодный ветер. Пальтишко у Аарона было старое, и мороз пробирал до костей.

    Поначалу Злата, казалось, не обратила внимания на перемену погоды. Она тоже прожила на этом свете двенадцать лет и знала, что такое зима. Но когда её копытца всё глубже и глубже стали проваливаться в снег, коза принялась оглядываться на Аарона. Её мягкий взгляд словно говорил: «Что нас выгнало из дому в такую непогоду?» Аарон надеялся, что им повстречается на дороге крестьянская подвода, но за весь день никто не проехал мимо.

    А снег становился всё гуще и гуще, он падал на землю огромными кружащимися хлопьями. Аарон почувствовал под ногами мягкую пашню. Он понял, что они сбились с пути и бредут теперь по полю. Мальчик уже не мог различить, где восток, а где запад, где осталась деревня и в какой стороне город. Ветер выл и стонал, крутились снежные вихри, словно белые бесята затеяли в поле игру в пятнашки. Снежная позёмка заметала всё вокруг. Злата остановилась. Она не могла идти дальше. Коза уперлась копытцами в землю и умоляюще заблеяла, словно просилась назад домой. На её бороде намёрзли белые льдинки, а рога заиндевели от мороза.

    Аарон старался не думать о грозившей им опасности, но понимал: если они не найдут пристанища, то наверняка замёрзнут. Нет, это была не обычная метель, а настоящий буран. Снегу намело уже по колено. Руки мальчика окоченели, а пальцев на ногах он совсем не чувствовал. Блеянье Златы всё больше походило на плач: люди, которым она привыкла доверять, заманили её в беду. Что оставалось делать? Аарон принялся молиться за себя и за невинную скотину.

    Вдруг мальчик разглядел невдалеке какой-то холм. Что бы это могло быть? Когда успело намести такой большой сугроб? Подошёл он поближе и козу за собой потянул. Оказалось, это высоченный стог сена, весь засыпанный снегом.

    Аарон сразу понял — это спасение. С большим трудом он разрыл снег. Недаром он был крестьянский сын: знал, что делать. Докопавшись до сена, мальчик сделал в нём гнездо для себя и козы. Он понимал, что, как бы ни завывала метель снаружи, в стогу всегда тепло и сухо. К тому же сено — отличный корм для Златы. Почуяв знакомый запах, коза потянулась к сену и принялась жевать. Снаружи продолжал валить снег. Вскоре он снова замел стог, скрыв лаз, проделанный Аароном. Но мальчику и козе надо дышать, эдак под снегом и задохнуться можно! Аарон проделал в соломе и снегу окошко и внимательно следил, чтобы его не засыпало.

    Злата наелась досыта, села на задние ноги. К ней вернулось прежнее доверие к человеку. Аарон съел два куска хлеба с сыром, но лишь слегка заглушил голод, уж больно умаялся он в дороге. Мальчик посмотрел на козу и заметил её набухшее вымя. Он лёг возле козы так, чтобы молоко при дойке попадало ему прямо в рот, и потянул за сосок. Молоко было жирным и сладким. Злата, хоть и не привыкла к такому обращению, сидела смирно. Казалось, ей хочется отблагодарить мальчика за то, что он спас её от неминуемой гибели, нашёл такое чудесное убежище, где всё — пол, стены, потолок — сделано из душистого вкусного сена.

    В крохотное окошко Аарон видел, как беснуется снаружи непогода. Ветер перегонял огромные волны снега. Тьма была — хоть глаз выколи. Мальчик не знал, ночь ли наступила или просто тучи совсем закрыли солнце. Слава Богу, в стогу было тепло и сухо. От травы и полевых цветов пахло солнцем и летом. Злата то и дело принималась жевать. Она выхватывала клочок то сверху, то снизу, то справа, то слева. От её тела шло живое тепло, и Аарон старался прижаться к ней потеснее. Мальчик всегда любил козу, но теперь она стала ему как сестра. Он был один, и ему хотелось поговорить с кем-нибудь.

    — И что ты думаешь, Злата, о том, что с нами приключилось? — завёл мальчик разговор с козой.

    — Ме-е, — проблеяла Злата.

    — Не отыщи я этот стог с сеном, мы бы наверняка замёрзли в чистом поле.

    — Ме-е.

    — Я тебе так скажу: если снег не прекратится, нам придётся просидеть здесь несколько дней.



    — Ме-е.

    — Да что ты всё «ме-е» да «ме-е»! Отвечай толком!

    — Ме-е, ме-е.

    — Ну, ме-е, так ме-е, —уступил Аарон. — Хоть ты и бессловесная тварь, а всё понимаешь. Ты нужна мне, а я нужен тебе. Ведь так?

    — Ме-е.

    Аарона стало клонить в сон. Он сделал себе подушку из сена и уснул. Злата тоже задремала. Теперь слушайте дальше.



    Когда мальчик открыл глаза, то не мог понять, ночь сейчас или день. Снег забил окошко. Аарон попробовал было расчистить его заново, раскопал снег на длину своей руки, но так и не пробился наружу. А снег всё шёл и шёл. Ветер выл на разные голоса. Иногда в вое ветра мальчику чудился дьявольский смех. Злата тоже проснулась. Аарон погладил её, и она ответила ему благодарным «ме-е». Да, козий язык состоял из одного-единственного слова, но сколько оно могло выразить! Коза будто хотела сказать мальчику: что Бог дает, надо принимать с любовью — жару и холод, голод и насыщение, свет и тьму.

    Аарон снова проголодался. Хлеб с сыром он давно уже съел, но молоко у Златы не переводилось.

    Три дня провели мальчик и коза в стогу. Аарон всегда любил Злату, но за эти дни привязался к ней ещё больше. Она поила его своим молоком, согревала своим теплом. Своим спокойствием она поддерживала в нём надежду на спасение. А сколько историй он порассказал ей за эти дни! Коза стояла смирно и внимательно слушала. Он гладил её, а она лизала его лицо и руки.

    А потом говорила «ме-е», и мальчик понимал: это значит — «Я тебя тоже люблю».

    Снег шёл три дня. Впрочем, на второй день он был уже не таким густым, да и ветер поутих. Временами Аарону казалось, что лета уже никогда не будет, что всю жизнь, сколько он себя помнит, шёл снег и что у него, Аарона, нет ни отца, ни матери, ни сестёр: он — сын снега, родился в снегу, и Злата тоже. В стогу было так тихо, что даже в ушах звенело. Аарон и Злата проспали всю ночь и большую часть дня. Во сне Аарон мечтал о тёплых деньках. Ему снились зелёные луга, цветущие деревья, прозрачные ручьи и птичье пение. На третью ночь снег перестал, но Аарон боялся, что в темноте не отыщет дорогу домой. Постепенно небо расчистилось, и выглянула луна, покрыв снежные равнины серебристой сетью. Мальчик разрыл снег и выглянул наружу. Перед ним лежал белый безмолвный мир, исполненный небесного покоя и благодати. До огромных звёзд, казалось, было рукой подать. Луна плыла по небу, как по морю.

    Утром четвёртого дня Аарон услыхал звон бубенцов.

    «Сани! —догадался мальчик. — Значит, дорога недалеко».

    Возница указал ему дорогу, но не в город, к мяснику Файвлу, а домой, в деревню. Сидя в стогу, Аарон решил, что ни за что не расстанется с Златой.

    Родители Аарона и вся деревня искали мальчика и козу, но метель занесла следы. Люди думали, что они сгинули навечно. Мать и сёстры стали было оплакивать Аарона, но отец лишь хмурился и молчал. Вдруг прибежал сосед и сообщил радостную весть: по дороге к деревне шествуют Аарон и коза.

    Ну и обрадовались все! Аарон рассказал дома, как нашёл стог и как Злата три дня поила его своим молоком. Услыхав это, сёстры принялись целовать и обнимать козу, приготовили ей особое угощение: нарезанную морковь и картофельные очистки. Злата всё съела — тоже ведь проголодалась.

    Никто и подумать не мог о том, чтобы её продать. К тому же наступившие холода оказались скорняку на руку. Теперь сельчанам вновь понадобились его услуги. Так что на Хануку мама Аарона каждый день могла печь картофельные оладьи, даже Злате доставалось. И хотя у козы был свой загончик, она часто приходила к кухне, стучалась рогами в дверь и просилась в гости. Её всегда с радостью пускали. По вечерам Аарон, Мириам и Ханна играли в дрейдл. А Злата грелась у печки, смотрела на детей и любовалась на ханукальные свечи. Иногда Аарон спрашивал: — А помнишь, Злата, как мы хоронились с тобой в стогу?

    Коза чесала рогами бок, мотала бородой и тихонько блеяла. Всю свою безмерную любовь она умела выразить однимединственным «ме-е».



    СЛОВАРЬ

    Дрейдл — детская игрушка, волчок, на четырех гранях которого написаны еврейские буквы «шин», «хей», «гимель» и «нан».
    Если выпадет «гимель» — ты победил, если «нан» — проиграл.

    Ханука — зимний праздник у евреев, приходится обычно на декабрь и продолжается восемь дней. В особом подсвечнике каждый день зажигают по свече — одну в первый день, две во второй и так далее.
    На этот праздник принято дарить детям немного денег — их так и называют: «ханукальные деньги».

    Пейсы — длинные пряди волос у висков, которые, по строгим религиозным законам, стричь нельзя.

    Лапсердак — пиджак с длинными полами.

    Шабат — суббота, святой день для всех евреев.
    В субботу работать нельзя, это день молитв, чтения священных книг и отдыха.

    Раввин — духовный наставник еврейской общины, учитель Закона.

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Бабушкина сказка

    Скачать 328.62 Kb.