Скачать 255.74 Kb.


Дата26.03.2019
Размер255.74 Kb.

Скачать 255.74 Kb.

База умник



БАЗА
Умник
На базе, когда-то овощной, мы грузим всякое: лук, картошку, банки с соками, иногда мороженую рыбу.

В бригаде у нас пара молодых азербайджанцев, таджикский цыган, два казаха, два дагестанца со странным мешком, который они все время держат при себе, и гыкающий малоросским акцентом мужик в летах. И я.

Цыган пытался украсть картошку – еще утром запихал четыре больших картофелины под дурацкий растянутый свитер с чужого плеча. Когда днем стало теплее, свитер не снял – боится, что картошка выпадет.

– Выложи, – говорю. – Я с хозяином договорюсь, вечером честно пару кило унесешь, не пались.

У него дома семья. Восемь или девять детей у сестры… и столько же, кажется, у него самого.

Казахи пытаются командовать и не работать.

Мы переглянулись с гыкающим, уронили пару мешков с морковкой на халявщиков, прямо на голову. Те молча стали таскать мешки, еще и помогли младшему азербайджанцу – у того не хватает роста под подачу.

Перед обедом дагестанцы обиделись из-за случайно услышанного «черные» – от гыкающего. О том, что это было сказано про гнилые мешки, кажется, они поняли не сразу, насупились, отошли в сторону и зачем-то полезли в свой загадочный мешок. Стало немного страшно; я взял в руку щепку от ящика, я умею бить точно, а Одесса – так прозвали гыкающего –


схватил камень поувесистее и намотал на руку пакет. Но дагестанцы достали из мешка судок с пахучим мясом и разделили его на всех. Картошку варили в подсобке сразу на все бригады, укроп тоже халявный, прихваченный из разгруженных фур, – вкуснее я давно ничего не ел, на свою редакторскую зарплату я не могу прокормить даже кота.

Пока наворачивали, младший казах рассказал дагестанцу, как коптить в камнях рыбу. Оказывается, рыбы в Дагестане полно, хотя за нее теперь могут и убить. Но убить теперь могут за все – за это вместе повздыхали.

Когда разгрузились, Селим-хозяин раздал всем деньги. Оказывается, Селим тут самый щедрый хозяин – остальные платят своим бригадам не каждый день. Или вообще не платят. Раньше, еще до моего прихода, платили, говорят, пинком и сеткой с гнилыми овощами, теперь вроде бы стало честнее и сытнее.

Мне Селим выдал больше других. На всякий случай сказал всем:

– Бригадирские. Без Умника загрызли бы друг друга.

Никто не возражал.

Умник – это я. Хотя, конечно, фильм Бондарчука по Стругацким Селим не смотрел и уж тем более не читал книгу о нем. Просто я подсказал Селиму, который разговаривал с кем-то из контрагентов по телефону, что треть –
это тридцать три процента, а не тридцать. Он об этом рассказывал всем своим соплеменникам, хозяевам других бригад, целый день и издавал какой-то гортанный восторженный звук.

Два кило картошки нашему многодетному цыгану Селим выдал. Почти не побитой, только с содранной кожурой – ее нужно сразу приготовить.


Каска
На базе именами почти не пользуются – в ходу клички. Например, Марика из соседней бригады называют Марсом.

Марс – здоровенный дядька. Писатели про таких любят говорить –


могучий.

Мужики часто Марса подкалывают – мол, как ты мог поместиться в вертолете своем, потому и выгнали, наверное, да?

Марс когда-то был вертолетчиком. Потом было сокращение, списание с борта и мизерная пенсия – с его-то налетами. Повылезали все болячки; про больные почки Марика я догадываюсь по отекам, но не спрашиваю – тут не принято спрашивать, люди делятся сами, если хотят.

Марик охотно рассказывает об одном – о дочери. Пока он болтался в небе, с детьми у него не выходило. Первая жена ушла еще и поэтому. Ну и из-за того, что он не летал больше – раньше-то он привозил ей из командировок импортную экзотику, а сейчас – ну кто он теперь такой, а она еще молодая…

Со второй женой получилось враз – так говорит сам Марик. Еще он говорит, что на радостях, как узнал, что дите у него будет, выдернул столб вместе с калиткой, которая на нем висела. В столб я верю – дом Марика неподалеку от базы, калитка и впрямь висит чуть косовато из-за столбика.

Девочку зовут Маришка. Марик ее называет Мартышкой, подтрунивая. Он тоже читал Стругацких. Маришка уже доросла до трехколесного велосипеда и катается по пятницам у нас перед складами – Марик выгородил ей старыми досками небольшой полигончик, чтобы не попала под колеса приезжающим фурам.

Все поглядывают в сторону полигона – девочка у нас как бы дочь полка. А она наворачивает круги на велике и хохочет, напевая детские песенки под сипловатую дудочку.

На дудочке играет Мандавошка. Вообще-то она требует называть себя Амандой, но на базе она – Мандавошка. Это не презрение, – констатация. Баба она опустившаяся, по пятницам приходит за выбрасываемой со складов гнилью – в пятницу день уборки. Говорят, она бывший инженер. Лет ей неизвестно сколько, ее именем любят подкалывать новичков – мол, гляди-ка, как на тебя Мандавошка смотрит, понравился, теперь с цветами и конфетами подваливай к ней, она у нас девушка строгих правил. Но ее не обижают – тут так не принято. Да и Маришке она нравится.

На базе вообще не принято выражать эмоции, кого-то обижать или нахваливать – когда тут радоваться или горевать, если идут фура за фурой и Ахмет может оштрафовать за любой проступок. Ахмет тут главный, самый старший над всеми нашими хозяевами – склады его. Но мы его почти не видим. Если увидел – обязательно не к добру, значит, будет штраф.

В эту пятницу даже Ахмет не гневается на то, что все ходят как потерянные. Сегодня во дворе нет Маришки и полдня не было Марика. Марик пришел, рассказал своим, остальные узнали во время перекуров –
Маришку вместе с мамой позавчера сбила машина. Магазин у них через дорогу, по трассе вечно несутся большегрузы, но сбила их какая-то легковушка, даже не остановившись. У мамы сотрясение, ничего страшного. Маришка тоже жива, только вот с ножками теперь проблемы. В ортопедии сказали, что диагноз еще будет уточняться, но лечение будет непростым. Хорошо, что у детей срастается все быстро – вот только нужны специальные скобы и какие-то стержни не то для правильного срастания, не то...

Слушать было тягостно, оставшиеся часы работали без криков и подначек, на перекурах молчали. Марик тоже работал – деваться ему было некуда, только пахать и пахать. Сколько времени ему понадобится, чтобы заработать требуемую сумму, подсчитал, наверное, не только я.

Перед последним перекуром, не сговариваясь, бригадиры собрались у забора, напротив нашего склада – там, где каталась Маришка. Мужики смолили папиросы – некурящих, кроме меня, у нас мало, только бригадирша с углового склада, я ее раньше и не видел. Она стояла, отвернувшись от всех – наверное, мешал дым.

– Моя чуть старше, – первым вздохнул я, чтобы что-то сказать.

Остальные подхватили один за другим: «моей меньше», «внучка в первый пойдет», «сами ждем».

Бригадирша повернулась к нам – на щеках у нее были слезы.

Решение приняли без обсуждения. На столбик во дворе повесили старую каску. Сегодня должна быть получка; у кого-то она каждый день, кто-то из хозяев платит раз в неделю. Иногда задерживают, но сегодня всем бригадам выплатили честно – повезло.

Зарплату за день все сложили в каску. Каска оранжевая, видно ее издалека.

На глазах у всех к каске поплелась Мандавошка и сунула внутрь руку. Кто-то угрожающе закричал, но подбежал к Мандавошке только Селим. Поговорив с ней, он понятливо кивнул, достал из кармана какие-то купюры, доложил от себя.

Никто не уходил. Селим отозвал меня и спросил – посчитал ли я, хватит ли?.. Я считал – и знаю, что мало. Даже с селимовскими, сколько бы он ни положил.

Потом появился Ахмет, они с Селимом о чем-то долго спорили, направляясь к каске. Наконец Ахмет рубанул рукой воздух, что-то еще раз объяснил Селиму и ушел.

Селим рассказал сначала нам, потом другим бригадам: Ахмет предлагает выйти всем желающим в воскресенье. Будут фуры, их надо разгрузить за три часа. Если успеем – Ахмет платит каждому как за полный день, плюс еще столько же – в каску.

В воскресенье законный выходной – работает только дежурная бригада. Но раз так...

В воскресенье вышли почти все. Когда поняли, что не успеваем, крутящаяся рядом Мандавошка стала лезть с советами. По ее полупьяному лепету стало понятно, что она предлагает обвязывать ряды с ящиками стропами, приторачивать к другой фуре и вытягивать на землю по брошенным вместо трапа доскам-сороковкам.

Управились таким образом за два часа, еще час перетаскивали товар под навес. Наверное, Аманда и правда была инженером…

Ахмет расплатился к вечеру понедельника.

Распивать у нас категорически запрещено, но сегодня прощалось все. Кто-то сбегал в магазин; Марик принес самогон; Дора – так прозвали ту могучую бригадиршу, в честь героини Юлиана Семенова – принесла спирт. Закуски, понятное дело, хватает.

Все пили из пластиковых ячеек для фруктов. Только бригадиры глотали спирт из эмалированной кружки – по очереди.

Я забыл, как правильно пить спирт – то ли вдохнуть и хлебнуть, то ли, наоборот, выдохнуть сначала. Перепутал, конечно, – хлебнул, вытаращил глаза, закашлялся, засипел, аж слезы выступили. Все расхохотались, даже Марик, у которого постоянно текли слезы, и он всех благодарил, благодарил, а сам обнимал огромный пакет с оранжевой каской, набитой купюрами. Через дырку пакета торчала откуда-то взявшаяся дудочка.

А все хохотали, заливались – и даже Селим с Ахметом в окошке подсобки довольно улыбались.


На следующий день Ахмет оштрафовал Селима и нашу бригаду за оставленный после вчерашнего мусор.

Но это уже другая история.


Гаврик
Наш Гаврик влюбился в Дору.

Шибздик – в бригадира. Это надо видеть!..

Гаврик – он Игорь, но имя его на базе не прижилось, а кличка Гаврош –
та приклеилась. Потом уж и до Гаврика усохла.

Гаврик очкаст, ушаст и беспросветно наивен. У Гаврика – мама. Мама каждый день меняет Гаврику футболки, каждый раз выдает новую, все пять дней – Гаврик на «пятидневке». Все футболки у Гаврика разных цветов: в понедельник красная, во вторник оранжевая, в среду желтая... В общем, уже со второй недели все догадались, что мама Гаврика в курсе истории про охотника, желающего знать, где сидит фазан. Мама ни разу не сбилась, с этим у нее строго.

У всех футболок Гаврика – воротничок-стоечка и две пуговки с надписью «Пума». На английском.

С собой на работу мама варит Гаврику картошку и сыпет в нее мелко наструганный укроп. Гаврик, который каждый день тоннами перекладывает с места на место эту самую картошку и расфасовывает укроп, ничего ей на это не говорит. Хотя надо было давно сказать – картошку на базе варят на всех.

Зато мама Гаврика очень вкусно маринует лук – маленькие луковицы нанизывает на нитку и замачивает в пахучем маринаде. На базе нельзя пить, но иногда мужики шкерятся за воротами и прямо в лесочке опрастывают принесенные пакеты Гаврика, нахваливая его и маму. Он и рад – лук он не любит, но стесняется сказать маме.

Доре он тоже стесняется сказать про то, что она ему нравится, – об этом знаем только мы. Ну и все остальные бригады – кроме самой Доры, конечно.

Время от времени к нам приходят делегаты с вариантами. Селим, хозяин, называет их придурками с пропеллерами – делегаты шастают, выдвигают свои предложения по охмурению Доры и не дают нормально работать. Селим грозит штрафами, его это хождение раздражает – обеих своих жен Селим взял, потому что хотел. А еще он немного завидует, но об этом знаю только я.

Гаврик уже опробовал предложение делегата из соседней бригады – тот подметил, что Дора плохо ест. Я не поверил: Дора выглядит покрепче большинства тутошних мужиков – еще неизвестно, плохой ли у нее рацион. Но я молчу.

Гаврик принес мамины пирожки – «на всех». Предупрежденные бригадники отказались от угощения во время обеда, а когда Гаврик дошел до сидящей на старом бревне Доры, она, не глядя, отмахнулась от него и даже обиделась: у Доры диабет – кто бы знал…

Кто-то советует банальное – цветы. Советчик точно помнит, как еще при Черненко ухлестывал за одной фифой в Ялте, и с букетика тогда все и началось...

Гаврик вечером долго мял в руке три белые хризантемы, потом суетливо прокрался вдоль стен склада, пряча за спиной цветы, пока не наткнулся на Дору, сморкающуюся по-мужичьи и о чем-то привычно матерящуюся с соседями, испугался и мгновенно выбросил цветы куда-то наверх, на гофрированную крышу.

Из высохших за два дня на палящем солнце цветов Дора сделала икебану у входа в склад, обрамив стебли проржавевшими шлангами от душа, похожими на какашки.

За обедом все опять тихо смеются над Гавриком, сочувствуя и наслаждаясь ситуацией. Каждый вспоминает свой похожий случай – Ялту, Сигулду, Армавир – все на один лад, с непременной прикушенной мочкой уха в порыве ее страсти. Или даже похуже того.

Я рассказываю про нашего универовского Женюшу – прибабахнутого, малорослого, немного придурковатого четверокурсника, влюбленного в Лариску. Лариска была нашей Дорой – гандболисткой, зычной и прямой особой, сразу заявившей Женюше, что ему не светит.

Женюша надеялся до самой Ларискиной свадьбы и даже на ней. Через день после свадьбы Женюша пошел сдавать экзамен, взял билет, что-то быстро написал на нем и положил перед преподавателем. Удивленный препод спросил:

– Что это?

– Ответ, – уверенно глядя ему в глаза, сказал Женюша.

Вызванные санитары ехали недолго; Женюшу забрали – и больше о нем никто ничего не слышал.

На экзаменационном билете он написал: «8».

Про несчастный конец истории я при Гаврике не рассказывал – сказал, что на свадьбе Женюша танцевал с Лариской, и она... Ну и всякое такое.

Наконец Гаврик сдался. Он все перепробовал, он уже не может, он... А я –
я уговорил свою будущую жену, не сразу, но уговорил. Я про это рассказывал бригаде. Гаврик хочет тоже уговорить – я ведь хвастал, что любого могу женить на ком угодно.

Точно, было дело, хвастал – тогда пили спирт, вот и...

В конце рабочего дня я взял Гаврика с собой – надо было забрать большую стремянку в бригаде Доры.

Дора красила внешнюю гофру склада; краска была старой, крышку вырубали зубилом из банки, во все стороны торчали куски жести. Проходя мимо, я вдруг толкнул Гаврика на банку с краской, стоявшей на коробке из-под сока, банка упала, на нее сверху тюфяком повалился Гаврик, толкнув Дору. Дора выругалась на неуклюжего Гаврика, но осеклась, когда увидела, как у Гаврика хлещет кровь из разрезанного запястья.

Дора жила недалеко, Гаврику пришлось тащиться за ней – у нее и аптечка нормальная есть – на базе-то попробуй найти медика, – и краску можно смыть в бане, со вчерашнего еще теплая…

На следующее утро Гаврик сидел на корточках вместе с Дорой у ее склада и водил кисточкой по стенам – помогал доделать то, что вчера пришлось бросить. На нем была зеленая футболка с воротничком-стоечкой, хотя четверг был вчера. На футболке остались следы краски. Мочка уха у Гаврика распухла. Когда Дора касалась коленями Гаврика, она прыскала как девочка и отводила глаза, а он...

Впрочем, я уже не смотрел за ними. Тоже мне, Ромео и Джульетта… Но Гаврика пришлось звать «домой», в свою бригаду – иначе приедет Селим и оштрафует лопоухого влюбленного за опоздание на рабочее место.

С этим у нас строго.


Ата
Уже две недели в бригаде трудится Дед. Впрочем, «трудится» – сильно сказано. В его годы полный мешок не поднимешь, ящик с овощами не перенесешь, даже старые ржавые откатные ворота с разобранным механизмом не закроешь. Но Дед пытается не отстать от других, пыхтит.

Дедом его в первый день назвал Селим, так и приклеилось: «Дед, картохи подай... Дед, прими насыпной контейнер...»

Дед на базе не от хорошей жизни. Как и все. Но ему труднее – годы, здоровье. А еще – дома больной брат, за которым нужен уход: на лекарства уходит большая часть заработка.

Про его заработок мужики недовольно ворчат – Деда жалко, конечно, но таскать за него надоело, деньги-то из общего котла идут, лучше бы их раскидать на тех, кто покрепче. Но с Дедом, если честно, веселее – он и баек знает множество, и анекдоты у него незаезженные, особенно про медиков – он из докторов, детишек лечил, говорит. Анекдоты у него, правда, не детские – все соленые, про ту студентку, например, что на экзамене про соответствующий орган из трех букв на ушко профессору шептала, стыдясь, а ответ оказался проще – «мочеполовая система», эмпээс.



А на прошлой неделе Мишка-Цыган себе нечаянно бедро порезал. У него все «нечаянно» – сует свой нос куда не надо. Так и в этот раз – полез в машине без спроса водительские ящики переставлять, а там кусок жести торчал, вот и вспорол себе ногу – аж фонтаном кровь брызнула. Все замерли в ступоре, только Дед кинулся, пояс с Цыгана содрал, перетянул ногу повыше раны, майку к дырище прижал, крикнул, чтобы скорую вызывали. В общем, спас Цыгана, чего уж там. Никто ничего и не понял – порез и порез, только больно уж глубокий, до артерии. А Дед рассказал, что через ту артерию у человека за полторы минуты вся кровь может вытечь. Или вообще за минуту… Да какая разница, главное, что был человек – и нету. А у нас и помочь некому – медкабинет на базе положен, да только нет его давно.

Потом, после выходных уже, к нам отец Цыгана приезжал – и не сказать по виду, что таборный, точно говорили, что Мишка и не цыган вовсе, а кто-то из южных, вроде таджика. Но говорят оба чисто и совсем не матерятся, между прочим… И отец Цыгана привез Деду в подарок рубаху пеструю. Аляпистую, конечно, зверушками нелепыми разрисованную, но красивую. Дед рубаху прикинул на себя, но надевать не стал – в пакетик убрал и подальше отложил, чтобы не замарали ненароком.

После случая с Цыганом на Деда перестали коситься в бригаде – ну, подумаешь, где-то не поднимет, не перехватит, да и ладно, здоровых и без того хватает, а Дед старается. Один Селим на Деда ворчал – все грозился урезать заработок, да мужики за старика попросили, уважил.

А тут вскоре Селим своих мальчишек привез на базу. Уж не знаю, зачем их притащил, они ж такие шалопаи, что при них работать невозможно, –


того и гляди, под ноги попадутся или штабель с ящиками опрокинут. Старший-то еще ничего, отца боится и слушается, а вот младший...

В этот раз младший, на удивление, вел себя прилично – ходил у ворот, ковырял чего-то. Ну и наковырял подшипник в том самом разобранном механизме от ворот – засунул себе крохотный шарик в нос и стоит, будто окаменел. И Селим – тот тоже окаменел, только успел заметить, как шарик в ноздре пропал, а сам замер и сказать ничего не может. Потом Селим все же выдавил из себя что-то сиплое – кто рядом стоял, те услышали. Дед как раз неподалеку был – подскочил, две щепочки из ящика выломал, прямо так, ногтями, улыбнулся пацаненку, прошипел кому-то за спиной, чтобы переноску с лампой быстро притащили – и опять к мальчишке: держит его за руку, что-то говорит непонятное и ласковое – песню, что ли, поет… Тут со светом ему помогли, он щепочками ловко, как китайскими палочками, в носике у мальчика что-то проделал – и достал шарик. А сам поет в это время или что-то бормочет – будто колыбельную для чада набедокурившего. И тут же, без перехода, оборачивается к Селиму и рыком его спрашивает –


сколько, мол, подшипников было в механизме, говори быстро, папаша недотепистый. Селим-то так из ступора не вышел, глазами хлопает, а Дед как подпрыгнет, как хрястнет Селима по щеке, как рявкнет – отвечай, мол!

Тут выяснилось, что все подшипники на месте, если с тем, вытащенным, считать. Селим пацана на руки и в больницу – старик ему сказал, что надо смазать слизистую, ссадина может остаться или чего похуже. А сам Дед сел и руки опустил, только тогда и увидели, что дрожат они. Так до вечера и просидел – сигареты ломал одну за одной, мусолил их – не курит, сердце. Мужики чаем его отпоили, но работать уже не звали…

А наутро Селим сказал, чтобы Дед не переодевался и подождал у ворот базы, пока Ахмет не приедет – самый главный из хозяев. О чем Селим с Ахметом разговаривали – кто ж поймет, они на своем ругались. Но в конце, мы видели, Ахмет кивнул и согласился. А потом Селим к Деду подошел, по плечу его погладил и сказал что-то.
Теперь в бригаде одного работника не хватает, но это ничего. Зато у нас появился медкабинет – один на всю базу, но свой. Заправляет там Дед, в белом халате поверх своей дареной парадной рубахи со зверями – кому царапины замажет, кому руку вправит. Мне с давлением помог – очень уж зашкаливало. Селим к Деду потом обоих мальчишек привозил на осмотр – Дед у старшего пацана без всякого УЗИ нашел увеличенную аорточку. Это ничего, это бывает – главное, диагностировать вовремя, потом следить будет легче и динамику наблюдать – так Дед говорит.

Все так и зовут его Дедом. Только Селим теперь его называет «ата».

Отец, значит.
Хранители
Сегодня пятница.

Пятница – это не только тяжелый день на базе, когда все мелкооптовики норовят закупиться вдвое-втрое больше обычного, в преддверии выходных.

В пятницу народ организуется на шабашки.

Правила простые: кто нашел шабашку, тому десятина с общей доли, остальное – поровну на всех.

Всех пронырливее в таких делах Шура, на базе зовут его Шустриком.

На дело идем обычно впятером, чтобы четверо таскали тяжелое, а пятый – тот «пристяжной», для мелочовки. С машиной договорено заранее, водитель старенького ГАЗ-66 с самодельной будкой берет немного и всегда вежлив с клиентами: окно в машине закрыть или бабушку в кабину подсадить – это он завсегда.

Обычно шабашка – это переезд, со всеми атрибутами, по известной поговорке, трех пожаров – узлами, шкафами, внезапно выпадающими из трюмо зеркалами и жвачками за спинками диванов. Вся сложность с такими переездами – в этажности. В городе почти нет домов с грузовыми лифтами или хотя бы широкими лестницами, люди переезжают с одной хрущобы в другую, с точно такими же узенькими клетушками, только с маленькой комнатушкой в довесок. Или, как сегодня, в квартиру поменьше. Размен или развод – Шустрик не говорит. Да нам и все равно, лишь бы платили.

Обычно бригады, похожие на нашу, требуют надбавок за этажность и прочие сложности. Метод проверенный: бросаешь шкап на лестнице и идешь ругаться с хозяином – мол, мы так не договаривались, тут у вас проемы нестандартные. Ну а хозяину куда деваться – доплачивает чуть не вдвое. Но мы сразу уговорились, что так ерундить не будем, несолидно это. Наверное, потому мы нарасхват – у Шустрика все пятницы расписаны вперед на месяц, мне он уже три раза об этом сказал, бегает вокруг и не затыкается. Это у него недержание после того случая, когда мы уже собрались выносить мебель из квартиры, но мне показались странными хозяева – суетливые какие-то, да и в хате всякой полиролью пахнет, паркет дубовый, откуда он только взялся в наших краях; ну и в ванной флакончики дорогущие, а у хозяев ногти с заусеницами и «трауром»… и ключи сверкают, будто только что выточены.

Хорошо, в ментовке потом удалось отмазаться от привлечения по делу, свидетелем вызывали только Шустрика; он потом каялся и плакался, что ни сном ни духом, знакомые попросили, а что там хату вскрыли – кто ж знал, он же не прокурор. Теперь Шустрик лебезит и всю дорогу до сегодняшней квартиры уговаривает меня не брать в голову – мол, бригадир, больше такого не повторится. Ну-ну...

Сегодняшние хозяева зажиточны и понимают толк в моде, по словам Шустрика. Это хорошо – у таких обычно мало мебели, как в Европе – у них там, в Будапештах и Венах, я слышал, вообще не принято покупать шкафов и диванов, обходятся встроенными гардеробами и креслами в холле.

В квартире, и правда, не так много мебели – в моей двушке ее больше, чем тут, в четырех комнатах. В одну, правда, мы не заходим – нас просили там ничего не трогать.

Одно плохо – много книг, да еще и не упакованных. Книги – это тяжело и неудобно, тут надо или все складывать в приготовленные хозяевами огромные коробки, таская вдвоем, или воспользоваться нашим ноу-хау – сумками на колесиках, они всегда наготове в «газике». С такими управится и один, перекатывая и оттаскивая, плюс ручки там проложены поролоном, не режут руки – все сделано как для себя. Для себя и есть.

Те книги, что на полу – их уже можно паковать. Мужики выносят последнюю мебель, я остаюсь в большой комнате с книгами – тут их, кажется, больше, чем у меня, тысячи четыре, наверное. Видно, что книги часто перечитывают, я такие люблю. Но пыли на них все равно предостаточно, надо бы протереть, неловко складывать эти богатства вперемешку с мусором, нужна какая-нибудь щетка, смахнуть осевшее, надобно поискать…

Две комнаты уже пустые, третья прикрыта, но в щелочку видно, что кто-то там был, хоть за время нашей работы не шумел и не появлялся.

Я осторожно открыл дверь – в центре комнаты оказалась молодая, коротко, совсем по-мальчишески стриженная женщина. Вокруг нее в беспорядке валяются старые детские вещи, перевернута разобранная кроватка с надставленными перекладинами, всюду мягкие игрушки, яркие разно-
цветные и непарные детские носочки, детали от конструктора... В руках у женщины фотография маленького ребенка в рамочке. Женщина, кажется, не замечает меня.

Тихо прикрываю дверь – я уже видел таких женщин, потому могу себе представить, почему они часами бездумно и отрешенно сидят с фотографиями ребенка в руках.

В большой комнате, заваленной книгами, я сажусь на продавленную коробку, начинаю складывать старые томики – и почему-то думаю про разноцветные носочки. Наверное, это девочка; однажды я купил на рынке целую пачку черных и серых носочков для дочки, «немарких», как я объяснил покупку недоуменной благоверной, за что был многократно высмеян: девочки не любят серой безликости.

Среди книг нахожу несколько знакомых алма-атинских изданий девяностого года – тогда переводили в спешке, коверкая иностранные фамилии: Зилязны, с «Хрониками Янтаря» вместо привычного «Амбера», один и тот же роман Чейза с разными названиями, Агата Кристи с далекими от канонических фамилиями героев. А вот еще и Толкин – это вообще дайджест трехтомника из трилогии о кольце всевластья, – и ведь читали же такую ересь вместо полных переводов!

Кажется, я удивляюсь вслух – мужчина на пороге комнаты сам смеется, увидев у меня в руках Толкина. Оказывается, это хозяин, пришел посмотреть, почему работа застопорилась. Мои мужики, курившие внизу, сказали ему, что бугор в курсе их перерыва. Бугор – это я.

Я щелкаю ногтем по «дайджесту» и, ухмыляясь, спрашиваю:

– Неужели читали?..

– А то ж! Я продолжения ждал еще с тех пор, когда «Хранители» вы-


шли, первая часть. Это чего ж у нас было-то... восемьдесят... мм...

– ... третий! – подхватываю я. – Рупь двадцать стоила.

– Рупь десять и пятнадцать сверху! – поправляет меня хозяин, протягивает руку и представляется: – Вадим.

Имечко из тех, что не запоминаются, так бывает. Я представляюсь – и знаю, что потом нужно напомнить: мое имя частенько тоже не остается в памяти собеседника.

– А у нас сверху не брали – у нас просто две книги на весь город пришло, а директор книжного – мать одноклассника, вот мы и обзавелись оба, на зависть друзьям! – хвастаюсь.

– А у нас «жучки» крутились и выменивали, потому я Моэма принес и что-то еще из «Библиотеки приключений»… «Блада», кажется. Потом обменял все это на что-то ефремовское, а уже Ефремова – на «Хранителей».

– Это в каком году?.. В восемьдесят шестом «Лезвие бритвы» ефремовское было как золотой рубль – в смысле, ценилось стандартно, по нему все остальное равняли: Толкиен вытягивал на четыре-пять «Лезвий», не меньше, Моэм за два-три шел, а «библиотека» – та подороже, ну и смотря какая...

– Не-е, я-то сразу, только он вышел, еще в восьмом классе обменял Моэма. Мама ругалась: «Луна и грош» ей очень нравилась, а я сдал. Но не жалею – я потом еще год в школе королем был – за то, чтобы выпросить почитать, мне та-а-акие ценности предлагали, будьте-нате! – смеется собеседник.

Получается, что он ровесник. Хотя выглядит посолиднее, да и одет не как я, не в драную джинсу. Видно, что начал лысеть, раньше был полноват, но за последнее время, судя по коже, сбросил много веса… и плохо спит, наверное.

– Блин, а ведь так никто к тому переводу и не приблизился, – сокрушенно жалуюсь, как своему. – Кистяковский с Муравьевым там были, если не ошибаюсь?..

– Они самые… Там еще, помнишь, на форзаце написано: «Немного сокращенный перевод», – меня это «немного» всегда так смешило...

– А я и не помню, надо посмотреть дома, забавно...

– Да я тебе сейчас покажу, погоди, у меня где-то есть, только найти не могу с тех пор как... было тут всякое…

Книги нет: разрозненных изданий мало, все стоят по сериям, вряд ли мы пропустили такую нестандартную книгу – «Хранители» выше и шире обычного тома. Хозяин чертыхается и говорит, что все пошло наперекосяк, теперь еще и вещи пропадать стали – вот с книги и началось, вечно у нее ничего не найдешь, она только на разное другое горазда...

Она – это, наверное, та женщина со странной стрижкой в закрытой комнате.

Хозяин вдруг кричит куда-то вглубь квартиры:

– Ли-и-ика-а! – и в комнату забегает маленькая девочка лет пяти-шести в разноцветных гольфиках со смешной кошачьей мордочкой на резинке. Девочка точь-в-точь как та, что на фото, – ну вот, а я, как всегда, нафантазировал себе ужасов.

– Лика, доча, ты не видела тут такую книжку?.. – неловко разводит руками Вадим. – Там еще на обложке что-то вроде буквы «Х», как бубенчики у шута, и... – оборачивается он ищуще в мою сторону.

– ... и еще большие глазики нарисованы на обложке! – подхватываю я.

Лика книжку не видела, ей с нами скучно – и она убегает вниз, к подъезду и машине, там интереснее.

Я бы такую девочку не отпускал одну из квартиры, но молчу.

– Балуешь, смотрю… вся в «Китти» одета… – улыбаюсь папаше.

– Откуда знаешь? – щурится он. – Неужели и в этом коллеги?

– А-то ж! Моей в школу в следующем году, не успели оглянуться, как выросла. А твоя?..

– Моя чуть постарше, в этом году поведем… поведу. Мороки сейчас со всем этим, да тут еще и… – он досадливо машет рукой в сторону спальни.

– Разосрались?.. Может, еще как-нибудь устроится... – обрываю себя, не зная, что еще добавить. Не люблю говорить о разводах. Начинает болеть где-то в промежности, как тогда, на наших совместных с благоверной родах.

– Нет, ничего уже не устроится. Я ж ее на горячем поймал, теперь видеть не могу… И дочку отсудил – знать эту… не хочу. Лечил, ухаживал, нервы рвал в больнице, а она там же, прямо в палате…

Он опять машет рукой, потирает голову. Седины у него гораздо больше, чем у меня. Теперь понятно, откуда седина – больница.

Он, наконец, приходит в себя и, неловко переминаясь, просит номер моего телефона – может, еще что-то потребуется перевезти, да и вообще, мало ли что… На той квартире, куда мы все доставим, его не будет – он повезет девочку к бабушке, потом у него какие-то дела – вот ключи, сами справимся, он потом заберет.

Нам так даже лучше, меньше споров, куда поставить и где не царапнуть стенку. Расплатился он тоже заранее.

После всего этого я пошел звать напарников, что-то они совсем уж закурились. Только вернувшись, понял, что некоторые книжные серии поделены пополам: все «миры» из «Поляриса» (у меня из них только Азимов и Саймак), Лем в супере, старая новосибирская Агата Кристи в красном переплете, тридцать с чем-то томов, – и все пополам. Стругацкие были в двух изданиях – он взял старое «текстовское», у нее осталось аляповатое современное, «с гайками». Зато в нем устранены опечатки, я где-то про это читал.

«Хранители» так и не нашлись.

Я зачем-то еще раз заглянул в комнату к хозяйке – она посмотрела на меня и вдруг начала говорить. Кажется, она слышала наш с Вадимом разговор, но не оправдывалась, просто тихо и почти без интонаций монотонно перечисляла:

Я не хотела, я просто устала, меня уже так искололи, а потом химия, а до этого все вырезали, а я так устала, я очень устала, хоть мне и говорили, что все в порядке и ничего страшного, все вовремя сделали, а химия – это на всякий случай, чтобы потом не беспокоиться, а я лежу-лежу, а он на меня как на больную смотрит, я же вижу, а у меня и волос-то нет, как пупсик Ликин, даже ресниц нет, а Леша – он за мной с института ходил, только Вадик уже никого не подпускал, а Леша как узнал про больницу, сразу приехал, он рассказывал, у них там, на севере, только вертолеты, а потом еще на чем-то – и прилетел, а я ему так обрадовалась, начала какую-то чепуху говорить, про книжку какую-то, про волшебство – и книжку ту ему в руки подаю, а сама нагнулась к тумбочке, я же тогда еще лежала, но это уже в конце было, а Леша меня так обнял, что мне отпускать его не хотелось. Но это ничего не значит, хоть мне тогда так хорошо стало, я себя почувствовала такой… ну-у, как это сказать – ну вот желанной для него, потому что у него, ну ты же понимаешь, сразу же стало понятно, что он хочет, я же не дура, я же понимаю, мне и самой тогда… А тут Вадик приехал, он не должен был, он прямо с самолета ко мне с Ликой, а мы тут как раз, хоть и ничего не было. И все. Все…

Кажется, она говорила что-то еще, уже не видя меня – но я, стараясь не слушать, прикрыл дверь и разложил в коридоре по кучкам полученные деньги – вышло даже чуть больше, чем мы планировали. Надо будет аккуратнее заносить вещи – как-то неудобно теперь филонить при такой оплате. А про больницы, если честно, я слушать не люблю даже больше, чем про разводы.
Вадим позвонил часа в два ночи. Кажется, немного пьяненький, но не навеселе, наоборот, какой-то подавленный. Извинился, спросил, выпью ли я с ним, если, конечно…

Семья была в отъезде, на душе тоска – почему нет.

Минут через двадцать он приехал – с парой бутылок виски, грейпфрутовым соком, колой, орешками и дорогим сыром. Сыр попросил я – он сказал, что это компенсация за поздний звонок, никаких проблем. Сыр чуть с плесенью, и когда макаешь кусочек в белый острый соус, накалывая его на зубочистку, то вкус получается специфическим – хоть это и не очень подходит к виски. Потому я больше налегаю на свою водку с грейпфрутовым соком, один к трем. Через час я обычно перехожу на «один к двум», если есть лед или замороженные ягоды.

Вадим тоже пьет разбавленное – виски с колой, как есть, теплыми. Дело вкуса, наверное, но я жду, когда охладится в морозилке вторая бутылка – тогда и присоединюсь, все же нечасто у меня в доме появляется виски, я его пил всего раз, очень давно.

Говорим про алкоголь, про книги, про дочек. Книг у него больше – было до того, – но некоторым моим он завидует: у меня, например, все «супера» от Лема целы, а у него давно растерялись. У меня весь Вудхауз – давняя его мечта, да все никак не соберет. Зато у меня растащили четырехтомник Довлатова, и теперь непонятно, когда я его заново куплю, пусть даже не вагриусовский, а новый, почти идентичный.

Его телефон начинает вибрировать – пришло какое-то старое оповещение. На экранчике появляется фото Лики. Я молча протягиваю ему свой мобильник – там фото моей дочки. За дочерей решили пить виски, уже пора, охладился.

Куда-то выпадают из памяти три часа – мы что-то доказываем в это время друг другу про Китай, про то, что логарифмы вовсе не изобретали желтолицые хитрецы, это известно всем математикам, а про компас вообще полная чушь, зачем им на джонках компас, придумали тоже…

Потом, уже совсем-совсем потом, он, кажется, плачет, жалуется, что так и не нашел ту книгу, и спрашивает меня, а смог бы я сам простить такое. Я не отвечаю, только спрашиваю что-то про дочку, про то, как он первый раз ее увидел, про роддом, про знакомство с мамой Лики. Кажется, временами мы смеемся, когда вспоминаем, какими нелепыми папашами были в первые дни и какое счастье было в первые минуты – у них тоже были совместные роды.

Потом он лежит на диване и почти засыпает, только бормочет с закрытыми глазами, уже без вопросительных интонаций:

– А ты бы… ты бы… ты бы… простил или нет…

И он уже, кажется, не слышит, когда я, наконец, отвечаю:

– Я – простил.

Наутро совсем не болит голова, немного стыдно за выболтанное вчера, но остатки виски сглаживают неловкость. Когда он уже стоит на пороге, собираясь уходить, я вдруг неожиданно для себя прошу его задержаться и судорожно ищу на самой верхней и неудобной полке нужный томик. Наконец искомая книга с буквой «Х» на обложке в виде бубенцов шута и двумя глазиками обнаруживается – я протягиваю Вадиму потрепанный временем экземпляр: бери, пока не передумал. Зачем-то говорю, что купил на книжном развале три штуки таких, мне не жалко.

Он кивает и только спрашивает:

– Думаешь, у нас получится?

Я в ответ пожимаю плечами, мне не до патетики – с похмелья я плохо высыпаюсь и еще хуже соображаю. И я снова забыл, как его зовут.


В следующую пятницу Шустрик ворчит, что пришлось поменять все планы и передвинуть клиентов из-за одного умника – тот платит вдвое, ему срочно.

Когда приходим по адресу, Шустрик начинает виновато озираться – кажется, мы тут уже были на днях, он все напутал. Но нет, все верно: хозяйка, пожилая дама, показывает, что нужно увезти – все те же книги.

В квартире, куда привозим загруженное, на книжных полках нет никакой пыли, не то что у меня. На стеллажах сиротливо стоят половинки собраний Азимова, Желязны, к которым мы привезли «пары». На самой нижнем ярусе, там, где, как и у меня, находятся книги, которые читаются прямо сейчас, виден знакомый шутовской корешок с буквой «Х».

Пока мы носим вещи, с кухни доносится запах свежевыпеченного пирога. После того, как все закончено, хозяйка поит нас чаем и накладывает каждому по огромному куску – между бисквитами вишня и абрикосы, а еще пирог пахнет ванилью, как у мамы. Один кусочек она относит в детскую – для Лики.

Шустрику хочется добавки, он стесняется и дурашливо спрашивает, не объест ли хозяина. Хозяйка, смешно взъерошившая свои короткие волосы, как у какой-то известной артистки, отвечает, что для мужа приготовлен еще один пирог, на всякий случай, – он такие любит, пусть толстеет, она не против, лишь бы ему понравилось.

На пороге она протягивает мне кусок пирога, завернутого в пакет, он теплый и мягкий. Из пакета пахнет ванилью. Когда выходим на улицу, мужики подкалывают – охмурил, дескать, бабу, теперь она будет нас заказывать туда-сюда книжки возить, а бугор наш тем временем…

Я недослушиваю, мне пора домой, завтра приезжают от бабушки мои девочки, надо бы прибраться.

Мне немного грустно. Наверное, оттого, что я соврал о «Хранителях».



Это были последние.