• Questo è il cuore dei monti
  • Безграничность мгновения
  • Ci sono sere che vorrei guardare
  • Есть вечера, когда я хотел бы смотреть



  • Дата29.07.2018
    Размер258 Kb.

    Блинова М. П. Современная итальянская поэзия: пейзаж, нарисованный верлибром



    Блинова М.П.
    СОВРЕМЕННАЯ ИТАЛЬЯНСКАЯ ПОЭЗИЯ: ПЕЙЗАЖ, НАРИСОВАННЫЙ ВЕРЛИБРОМ
    Существует ли качественная современная поэзия? Вероятно, этот вопрос следует отнести к разряду риторических: есть много поэтов, регулярно вручаются премии, в том числе и Нобелевская, но, по утверждению поэта и переводчика А.Нестерова, «в сознании среднего заинтересованного читателя современная западная поэзия ассоциируется с теми поэтами, которые были “на пике формы” в 70-е годы» [3].

    Причины этого обсуждались на заседании круглого стола «О современной зарубежной поэзии», где в начале встречи очень активно звучала мысль о кризисе поэзии, об отсутствии «монументальных фигур» и исчерпанности европейского поэтического языка. Но в то же время ни один из переводчиков не ставил крест на поэзии Англии, Франции, Италии, Германии или Греции. Поэзия стала другой: поэты «пишут на “других” языках, используют другие художественные приемы, которые мне неведомы, рассчитывают на какое-то другое восприятие…» (М.Фрейдкин) [3]. И действительно, восприятие человека 21 века, привыкшего к массовости культуры, клиповости мышления, фрагментарности и ускоренному ритму жизни, предполагает иной способ погружения в сферу лирики. Сказывается здесь и «эмоциональное обеднение» (Г.Кружков) современного человека, его неготовность к сопереживанию, анализу чувств, его привычка к иронии и игре, привитая постмодернистами. Но, как ни странно, возможно, именно кризисность современного мироощущения приведет к возвращению эмоциональной «классической» поэзии с рифмой и набором поэтических приемов. В этом плане очень показательны слова М. Уэльбека: «Если вам не удастся выразить свое страдание во вполне определенной, четко структурированной форме, вам крышка. Страдание сожрет вас живьем изнутри раньше, чем вы успеете что-либо написать. Структура - единственное спасение от самоубийства. Верьте в структуру, верьте в древние законы метрики. Версификация - мощный инструмент внутреннего освобождения» [3]. Поэтому линия развития поэзии непрерывна, и ни ХХ век, ни ХХ1 не станут ее финалом.

    Очень показательной в плане современных поэтических процессов является итальянская лирика, где существует большое количество имен молодых и не очень поэтов, которых можно назвать “contemporanea” - современными. Некоторое представление о картине итальянской поэзии конца ХХ века дает известный переводчик Е.Солонович в предисловии к публикации нескольких итальянских авторов в журнале «Арион», а в 2000 году вышла антологию «Итальянская поэзия в переводах Е.Солоновича». И в статье, и в антологии переводчик говорит о субъективности выбора авторов, та же субъективность неизбежно присутствует и в нашей подборке поэтов, практически неизвестных русскому читателю и в то же время очень знаковых, по оценке самих итальянцев.

    В качестве важнейшего фактора определения путей развития итальянской поэзии Е.Солонович называет творчество двух нобелевских лауреатов – Эудженио Монтале и Сальваторе Квазимодо: «оба… оказали значительное влияние на своих современников и на стихотворцев последующих поколений» [4]. Монтале и Квазимодо принадлежали к течению герметизма, для которого была характерна «недоговоренность, сложные аналогии, негласные апелляции к читательской интуиции» [4]. Оба поэта в основном использовали итальянский вариант верлибра, «рифмуя нерегулярно и отдавая при этом предпочтение внутренним созвучиям, ассонансам» [4].

    Последователи герметиков все более усложняли форму стиха, превращая поэзию в элитарную форму повествования, но им противостояла другая тенденция: «те же, кто ориентировался на лучшие образцы реалистической или неореалистической поэзии ХХ века, ударялись в другую крайность, упрощая, порой до примитивности, само понятие поэзии и ее язык, иначе говоря — перегибали палку» [4]. Ответом на данное столкновение течений стало появление неоавангардистов, которые стремились освободить поэзию от идеологии и тем самым восстановить незаштампованное восприятие реальности. По мнению А.Гульельми, одного из теоретиков нового авангарда, единственно возможная связь между языком и обществом это «негативная связь, выражающаяся в отказе языка и литературы от любых существовавших ранее связей» [4]. Позже, как пишет, Е.Солонович, «категоричность юных отцов нового авангарда несколько ослабела» [4], но сам их подход к поэзии сохранился в творчестве авторов конца ХХ века.

    Ярким примером может служить творчество Эдоардо Сангвинети (р.1930) – писателя и критика, преподававшего современную итальянскую литературу в университете Салерно. Он признан одним из выдающихся представителей итальянского неоавангарда, отсюда – сохранившиеся и в поздней его поэзии эксперименты с формой, отсутствие связного лирического сюжета, разрушение традиционных поэтических схем, как в стихотворении «Это сердце гор» (этот и все последующие переводы выполнены Н.П. Блиновой):




    Questo è il cuore dei monti
    questo è il cuore dei monti, che è il tuo cuore,

    vinosa vena di fresco sapore:

    vedi, un corno di luna è un paio di ali,

    nodo è di nidi, in luci vendemmiali:

    questo è un vecchio castello di tarocchi:

    questo è il cuore del mondo, nei tuoi occhi:

    bevendo bianca pace settembrina,

    saltami in cerchio, bella furlanina.

    Это сердце гор
    Это сердце гор – твое сердце,

    Винная вена со свежим ароматом:

    Смотри, рог месяца – это пара крыльев,

    Узел гнезд, в лучах сентябрьских:

    Это старый замок таро:

    Это сердце мира в твоих глазах:

    Вкушая белый покой сентября,

    Втащи меня в круг, прекрасная танцовщица

    Реальность в этом тексте дробится на отдельные фрагменты, которые передаются через ассоциации лирического героя, зачастую иррациональные и случайные, строящиеся на созвучиях: «винная вена», «узел гнезд». При этом постоянно происходит обращение к собеседнику – девушке-танцовщице, что и ее включает в образ мира, разорванный пейзаж героя. Так при отсутствии связной картины создается образ настроения, построенный на необычности и мистике.

    Отход от чистых экспериментов с формой, использование ее как дополнительного средства реализации идеи характерен для Марио Луци (1914 – 2005) – специалиста по французской литературе и сенатора, преподававшего в университете Урбино, потом во Флоренции.

    Форма данного ниже стихотворения возвращает читателей к итальянским футуристам, но отсутствует философия бунта, нарушения канонов традиционного стиха. Здесь рваный ритм передает отрывочность чувств, взволнованность героя, его невозможность связно показать ощущения, а также отражает дисгармонию внутреннего мира и общения между людьми. Стихотворение, возможно, строится как диалог с самим собой, с неким «другим», что присутствует под кожей и не может понять иную сторону человеческого бытия. С другой стороны, вероятна и следующая интерпретация сюжета: герой страдает из-за непонимания, никогда человек не сможет полностью раствориться в другом, жить его мыслями и чувствами. В любом случае заканчивается стихотворение мыслью о трагичности человеческого бытия.



    Хотел бы я тоже быть в моей коже,

    Сидеть в моем теле,

    иметь те же чувства,

    изливать

    душу только

    и что она была бы моей –

    Я говорю ему,

    Он, шут, –

    почему?

    не может другой понять этого,

    тип

    этот,

    вдавивший в себя

    все то,

    присутствующее

    в каждой его части,

    внимательный, с подвижным телом,

    но слабый – это открывает сейчас –

    слепой слабостью

    без искупления…

    он открывает это с неприязнью.

    О человеческое море, о постоянная мука…

    Та же экзистенциалистская идея невозможности приближения к другому человеку присутствует и в стихотворении «Ты так далеко…». Разрыв героев, «небытие» их единства становится исходной точкой движения, в котором расстояние и направления относительны, а также моментом, разрушающим космос мира, стирающим привычную систему противопоставлений и различий. Вместе с тем расставание показано как вершина, позволяющая спастись от некой «погони» - образа, характеризующего и враждебность мира, и, возможно, угрозу обыденности совместной жизни.



    Ты так далеко,

    что мне не достигнуть тебя,

    или, не догадываясь об этом,

    я обогнал тебя…

    ушедшие от антенн,

    ты или я от погони?

    Или то и другое на вершине

    его небытия,

    то и другое на пике

    самом высоком

    единства

    и вне отличий,

    уравненные

    во всем

    обоюдным разрывом,

    во всем, во всем завершеннейше?

    Рваный ритм, верлибр, как и в приведенном выше стихотворении, служит наиболее адекватной формой выражения трагических чувств героя, его внутреннего и внешнего конфликтов. Вместе с тем в творчестве М.Луци присутствуют и стихотворения, более традиционные по форме, причем посвящены они не человеку, а природе, которая показана как образ вечности.



    Стихотворение «Перекресток тропинок» строится на контрасте между неподвижностью образа повествователя и динамикой картинок окружающего мира. Все меняется, наступает вечер, лишь лирический герой остается простым наблюдателем, на котором, однако, появляются следы окружающего природного мира: белая пыль, иней, - он невольно становится частью пейзажа, а, может быть, Луци вообще ведет повествование от лица камня? Открытость стихотворения допускает различные интерпретации. Одиночество героя подчеркнуто уходом друга или возлюбленной – и любовь, и дружба являются лишь мгновениями перед лицом вечности.


    Croce di sentieri
    Sfuma l'acqua precipite i pendii,

    più le siepi non ronzano e le more

    si coprono di bruma. Tu devii

    dalla tua ombra, a poco a poco è sera.
    Vaghe, più vaghe errano dietro un velo

    di polvere le vespe, i cani ansanti

    e le viottole: l'aria intorno al melo

    s'annebbia, un breve spirito trascorre.

    I ruscelli profumano di miele

    e di menta svanita sotto i ponti

    minuscoli ove passi insieme al sole

    ed ai lenti colori della vita.
    Dietro i tuoi quieti passi che mi lasciano

    qua seduto sull'argine nel bianco

    splendore della polvere, che fugge,

    che si stacca per sempre dal mio fianco?

    La voce dei pastori nelle gole

    dei monti si raggela, dalla selva

    esce fumo e si tinge di viola,

    le mie vesti si velano di brina.


    Перекресток тропинок
    Сбегает вода по обрывистым склонам,

    не гудят больше изгороди, и ежевика

    укрыта туманом. Ты выходишь

    из тени. Постепенно спускается вечер.
    Изящно, как изящно блуждают

    за пыльной вуалью осы, запыхавшиеся собаки

    и тропинки – воздух вокруг яблони

    заволакивает туманом, краткая бодрость проходит.

    Ручьи пахнут медом и мятой,

    рассеявшейся под мостами,

    мельчайшие, куда бы ни шел вместе с солнцем

    и со слабым цветом жизни.
    За твоими неспешными шагами, которые оставляют меня

    здесь сидящим на насыпи в белом

    сиянии пыли, которая бежит,

    осыпается навсегда с моего бока?
    Голоса пастухов в ущелье

    гор замерзают, из рощи

    исходит дымок и окрашивается фиолетовым,

    моя одежда покрывается инеем


    Возможно, в подтексте этой поэтической зарисовки природы скрывается и мысль о быстротечности человеческой жизни: в начале стихотворения некто выходит из тени, затем его или ее шаги удаляются, природа же остается неизменно прекрасной. Символика тумана, тени, усиливающегося холода суггестивно могут отсылать к наступающей старости, «вечеру жизни».

    Спокойная ритмика стиха, плавность переходов от одного образа к другому создает образ неторопливо текущего времени, вечности, которой противопоставлены шаги человека.

    Тема времени и вечности становится центральной и в стихотворении «Безграничность мгновения», где автор размыкает границы времени и пространства, показывая вечный ход жизни. Дети, холмы, стада – плоды жизни, «вечной правды», и каждый человек растворяется в ее стихии.


    L'immensità dell'attimo
    Quando tra estreme ombre profonda

    in aperti paesi l’estate

    rapisce il canto agli armenti

    e la memoria dei pastori e ovunque tace

    la segreta alacrità delle specie,

    i nascituri avallano

    nella dolce volontà delle madri

    e preme i rami dei colli e le pianure

    aride il progressivo esser dei frutti.

    Sulla terra accadono senza luogo

    senza perché le indelebili

    verità, in quel soffio ove affondan

    leggere il peso le fronde

    le navi inclinano il fianco

    e l’ansia de’ naviganti a strane coste,

    il suono d’ogni voce

    perde sé nel suo grembo, al mare al vento.


    Безграничность мгновения
    Когда между крайних теней

    Глубокое в открытых землях лето

    Крадет голос у стад

    И память пастухов и повсюду молчит

    Скрытая живость пород,

    Будущие дети ручаются

    В нежном желании матери,

    И сжимают отроги холмов и сухие долины

    Возрастающее существование плодов.

    На земле происходит вне места

    И вне причины вечная правда,

    В этом дуновении, где бы ни погрязли

    Легкие ветви,

    Корабли наклонились на бок.

    И жажда мореплавателей странных берегов,

    Звук каждого голоса

    Теряет себя в своем лоне, в море, в ветре.

    В целом для М.Луци характерно противопоставление вечности и времени, безграничного мирового пространства – человеческой личности, причем поэтическая форма словно продолжает ключевые идеи текстов. Повторяющиеся вопросительные интонации говорят о поиске ответов на вечные вопросы бытия, о непостижимости сути мира.

    Парадоксальность метафор, необычность поэтических приемов и вполне традиционное для поэзии содержание характерны и для Джорджио Капрони (1912-1990). Он перепробовал различные профессии, работал учителем начальной школы, был заметным переводчиком с французского и испанского. Два приведенных ниже стихотворения являются очень типичными для данного итальянского поэта.

    В стихотворении «Для нее» необычно сопрягаются вечные темы поэзии и любви – Капрони разрушает границы между рифмой и знаковыми деталями образа девушки: рифма ассоциируется с сережками Аннины благодаря звуку, а с ожерельем – через его цвет. Далее усиливается сближение рифмы и возлюбленной, от внешних качеств поэт переходит к внутренним: рифма обладает той же элегантностью, простотой и радостью, что и Аннина. Так, характеризуя рифму, Капрони одновременно рисует образ девушки и своей любви, возможно, запрещенной, но прочной и открытой. В какой-то степени здесь происходит обращение к традиции Данте, который, делая высший комплимент своей возлюбленной, называл Беатриче числом девять, соединяя уровни реального и высшего, абстрактного. Капрони использует тот же прием, «овеществляя» рифму, соединяя два центра своего мира – возлюбленную и поэзию.




    Per lei
    Per lei voglio rime chiare,

    usuali, in –are.

    Rime magari vietate,

    ma aperte: ventilate.

    Rime con suoni fini

    (di mare) dei suoi orecchini.

    O che abbiano, coralline,

    le tinte delle sue collanine.

    Rime che a distanza

    (Annina era così schietta)

    conservino l’eleganza

    povera, ma altrettanto netta.

    Rime che non siano labili,

    anche se orecchiabili.

    Rime non crepuscolari,

    ma verdi, elementari.

    Для нее
    Для нее я хочу четкой рифмы,

    Обычной – на –ять.

    Рифмы, возможно, запрещенной,

    Но открытой: веять.

    Рифмы с тонким звучанием

    (моря) ее сережек.

    Или которая имела бы, как коралл,

    Цвет ее ожерелья.

    Рифмы, которая издалека

    (Аннина была такой искренней)

    хранила бы элегантность,

    нищую, но все равно чистую.

    Рифмы, которая была бы прочной,

    Даже если бы и приятной на слух.

    Рифмы не смутной,

    А радостной и простой

    В стихотворении «Рассвет» Капрони создает необычный образ раннего утра до восхода солнца через ряд переходов от макрокосма к микрокосму и наоборот. Утро показано при помощи деталей: мокрых лугов, домов, олив – через вкусовые ощущения во рту лирического героя. Он вбирает в себя окружающий мир с тем, чтобы вновь выпустить его: от глаз описание переходит к внешней реальности: болотам, мостам. Так композиционно в стихотворении человек оказывается в центре мира, который и дан через восприятие героя. Вторым центром является солнце – «соль мира», без которого все окружающее кажется лишенным тепла и самой жизни:




    Alba
    Una cosa scipita,

    col suo sapore di prati

    bagnati, questa mattina

    nella mia bocca ancora

    assopita.
    Negli occhi nascono come

    nell'acqua degli acquitrini

    le case, il ponte, gli ulivi:

    senza calore.
    E' assente il sale

    del mondo: il sole.
    Рассвет
    Глупаявещь,

    с этим вкусом промокших

    лугов, это утро

    во рту моем еще

    дремлет.
    В глазах появляются,

    как в водах болот,

    дома, и мосты, и оливы

    Без теплоты.
    И отсутствует соль мира – солнце.


    Буквальное название стихотворение «Альба» содержит аллюзию на особый жанр средневековой рыцарской поэзии – «рассветную песнь». В центре ее лирического сюжета – расставание возлюбленных, которые разлучает рассвет, у Капрони сохраняется образ грустного утра, но отсутствует тема любви – лирический герой остается наедине с миром и началом нового дня.

    В целом в лирике Дж.Капрони при необычности образов, смешении вещественного и абстрактного, некой фрагментарности письма сохраняется человеческое начало, столь необходимая поэзии субъективность. Его лирический герой весь окружающий мир пропускает через себя, становясь центром реальности.

    Другая обозначенная тенденция максимального упрощения поэзии реализована в творчестве Габриэлы Сики, чьи стихи подчеркнуто просты, а лексика, интонации приближены к разговорной речи. Это можно трактовать как попытку сблизить поэзию и реальность, поиск поэтического в простейших явлениях обыденной жизни.

    В цикл «Известная жизнь» входят небольшие четверостишия, которые дают зарисовку отдельных жизненных ситуаций, в которых внешне нет ничего примечательного. Само название выражает авторскую иронию, поскольку из таких ситуаций складывается жизнь банальная, но никак не известная. Так, в стихотворении «Перемирие» в нескольких строчках показана жизнь современной женщины, когда диван, еда и общение воспринимаются лишь как перемирие в битве с жизнью. Сам ритм существования мешает дружбе, обрекает людей на одиночество и экзистенциальную усталость.




    La tregua
    La sera io ricevo le amiche a casa

    un morbido divano il cibo e le parole.

    Come stai? e tu? io sono stanca

    stremata le saluto, quando le rivedrò?
    Перемирие
    Вечером я принимаю дома подруг

    мягкий диван, еда и слова

    Как жизнь? А ты? Я устала.

    Обессиленная, я прощаюсь с ними, когда их увижу снова?

    Таким же «перемирием», внезапной остановке в спешке жизни может стать внезапная симпатия или даже любовь, как в четверостишии «Мой мир»:




    La mia pace
    Infelice siedo su uno scalino

    in piazza ma appari tu, improvviso

    spavaldo come nessuno quest'anno

    e io rifiato dopo tanto affanno.

    Мой мир
    Несчастная, сяду на ступеньку

    площади, но появляешься ты, неожиданный,

    дерзкий, как никто в этом году,

    и я отдыхаю после стольких беспокойств

    В заключительной строке обыгрываются значения слов rifiato – вновь дышать или отдыхать, affanno – отдышка, астма или огорчение: любовь дает отдых и новое дыхание, столь необходимое каждому.

    В то же время нет идеальной любви и идеального мужчины:


    La decisione
    Fra gli uomini d'adesso sotto il sole

    uno del tutto buono e dolce non si trova.

    Non ci rimane dunque che brindare sole

    e la sventura fuggire altrove.

    Решение
    Среди сегодняшних мужчин под солнцем

    одного во всем хорошего и нежного не найти.

    Поэтому нам ничего не остается, как поднимать тосты одним,

    а несчастью – бежать в другое место.

    Веселье становится попыткой быть счастливой, несмотря на несовершенство мира, шагом к приятию существующего порядка вещей.

    Ирония звучит и в названии стихотворения «Поэзия для гусей» из другого цикла, ведь гусыня обозначает в Италии еще и глупую, недалекую женщину. Первая часть текста, где героиня восхищается красотой гусей, напоминает пародию на стихотворение С.Малларме «Лебедь», затем появляется зависть к спокойному и безмятежному существованию гусей, «удовлетворенных ничем». Гуси становятся символом ограниченной, но счастливой жизни, довольствующейся малым и недоступной людям. В финале именно такое существование показано как высшая мудрость бытия и гуси становятся знаками вечности.


    Poesie per le oche
    I

    Mi incanta guardare le bianche oche

    azzuffarsi nei giochi dell'amore,

    dormire nel calore delle piume.

    Mi placo mentre dolcemente vanno
    placide nell'acqua trasparente,

    ingenue sul dolore della vita.

    E mi strazia la grazia di un'oca

    che lenta e fiera s'allontana sola.

    III

    E' un'allegria vederle tranquille.

    Ignare di lusinghe e folli fole

    paghe di niente girano in tondo.

    Ci trovano tutto intero un mondo

    e segreta qualche pagliuzza d'oro.

    IV

    Comebianchianimaliimmortali

    si dondolano e aspettano calme

    socievoli all'ombra dei salici

    fin all'estate al suo culmine.

    Esplodono i sogni a mille a mille


    Поэзия для гусей
    Меня очаровывает вид белых гусей,

    дерущихся в любовных играх,

    засыпающих в тепле пуха.

    Я успокаиваюсь, когда нежно плывут

    безмятежные в прозрачной воде,

    не знающие боли жизни.

    И меня мучает изящество гусыни,

    которая плавно и гордо удаляется одна.
    Это радость – видеть их спокойными.

    не знающими лести и безумных сплетен,

    удовлетворенных ничем и плавающих кругами.

    Они находят вокруг себя целый мир,

    и секретом становится золотая соломинка,

    они взрываются тысячами и тысячами снов.
    Как белые бессмертные животные,

    они качаются и спокойно ждут,

    общительные, под тенью ивы

    до лета, до своей вершины.

    В целом Г.Сика поэтизирует обыденные житейские ситуации и явления, стараясь найти в них нечто символичное и высшее, и в то же время иронизирует над собой и своими порывами. Простота стиля также привязывает к реальности, делает поэзию Сики массовой, доступной для восприятия обычных людей.

    Примером влияния иностранных поэтических традиций может служить творчество Аттилио Бертолуччи (1911-2000), который долгое время преподавал историю искусств в Парме, сотрудничал с радио и телевидением, занимался журналистикой, а также переводил произведения О. де Бальзака, Ш.Бодлера, У. Водсворта, Д.Г. Лоуренса, Э. Хемингуэя. В какой-то степени эти авторы наложили отпечаток на его собственную поэзию, в которой просматривается одиночество Бодлера, неоязычество Лоуренса, лирическое изображение природы У.Вордсвортом, так что Бертолуччи можно считать продолжателем их традиций в современной поэзии.



    Так, в стихотворении «Одиночество» центральным образом становится река, которая сопоставляется одновременно и с дорогой героя, и с самой стихией жизни. Гиперболизированный образ «огромной» реки с «великанами» волн показывает, как утрачивается соразмерность мира лирическому герою, для которого размываются и границы времени. Герой чувствует не только беспредельное одиночество, столь характерное для лирики романтиков, и, в частности, А. де Ламартина, но и собственное бессилие перед лицом мира, равнодушием «поющей» реки. Надежда на спасение от одиночества, лодка, оказывается иллюзией, причем герой изначально не верит в нее, начиная фразу с отрицания: «Это не лодка…». Круг одиночества замыкается, принимая экзистенциальную окраску.


    Solitudine

    Iosonosolo

    Ilfiume è grandeecanta

    Chi c'è di là?

    Pesto gramigne bruciacchiate.
    Tutte le ore sono uguali

    Per chi cammina

    Senza perché

    Presso l'acqua che canta.
    Non una barca

    Solca i flutti grigi

    Che come giganti placati

    Passano davanti ai miei occhi

    Cantando.
    Nessuno.
    Одиночество

    Я один

    Река огромна и поет

    Кто там?

    Топчу тлеющую траву.
    Все часы одинаковы

    Для идущего

    Без цели

    Близ воды что поет.
    Это не лодка

    Бороздит серые валы

    Которые смирными великанами

    Проходят пред моими очами

    И поют.
    Никого.

    Тема осени, столь популярная в поэзии, в стихотворении «Сентябрь» интерпретирована по-своему: именно сентябрь, а не весенние месяцы, ассоциируется с началом чего-то нового, что подчеркивает образ свежей травы, бабочек, упоминание о любви. Сентябрь в восприятии Бертолуччи полон света и устремленности вверх, отсюда «ясное» небо, настойчивое повторение «над» - «над кронами… над черепицей», бабочки как символ полета и легкости бытия. В то же время присутствует скрытое ощущение кратковременности счастья, сохранить его человек может лишь в своем сердце. С другой стороны, финальная просьба героя – это и стремление разрушить границы между макрокосмом и микрокосмом, впустить в себя окружающий мир.


    Settembre
    Chiaro cielo di settembre

    illuminato e paziente

    sugli alberi frondosi

    sulle tegole rosse
    Fresca erba

    su cui volano le farfalle

    come i pensieri d'amore

    nei tuoi occhi
    Giorno che scorri

    senza nostalgie

    canoro giorno di settembre

    che ti specchi nel mio calmo cuore.


    Сентябрь
    Ясно небо сентября

    светлое и терпеливое

    над кронами деревьев

    над красной черепицей
    Свежа трава

    над которой порхают бабочки

    как мысли о любви

    в твоих глазах
    День который уходит

    без ностальгии

    звучный день сентября

    отразись в моем смирном сердце

    То же разрушение границ заметно и в стихотворении «Белая роза», где описание цветка переходит в портрет возлюбленной. Традиционная символика красоты и чистоты соединяется здесь с мотивом надвигающейся осени, увядания цветка: первые туманы сопоставляются с кризисным для женщины тридцатилетием, причем интересно, что природным туманам в женщине соответствует рассеянность как утрата четкости восприятия реальности.



    La rosa Bianca
    Coglierò per te

    l'ultima rosa del giardino,

    la rosa bianca che fiorisce

    nelle prime nebbie.

    Le avide api l'hanno visitata

    sino a ieri,

    ma è ancora così dolce

    che fa tremare.

    E' un ritratto di te a trent'anni

    un po' smemorata, come tu sarai allora.
    Белая роза
    Я сорву для тебя

    последнюю розу в саду,

    белую розу, что цветет

    в первых туманах.

    Жадные пчелы навещали ее

    до вчерашнего дня,

    но она еще так прекрасна,

    до дрожи.

    Это твой портрет в тридцать лет,

    немного рассеянной, как ты будешь тогда.

    Стихотворение «Ветер» строится на создании ощущения порыва ветра, который «спускается в долину», переходит на поля, дома, ручьи – само перечисление этих объектов создает образ движения, которое внезапно обрывается в финале стиха. Ветер представлен как нечто враждебное, пугающее, знак природной стихии, непредсказуемой для человека и в то же время наделенной собственной душой и волей, что подчеркивается сравнением с волком. Это сопоставление вводит и мотив одиночества, романтического противостояния всему миру.

    В стихотворении также можно увидеть и символический подтекст: ветер как стихийное, природное чувство ассоциируется с любовью, что особенно подчеркивается в финале. Вместе с тем традиционное значение ветра – знака изменений, обновления – также присутствует в данном тексте: Бертолуччи показывает, как мгновенно разрушается гармония мира, сколь она непрочна перед лицом перемен.

    Так внешне простое стихотворение включает в себя несколько пластов значений, строящихся вокруг центральной мифологемы ветра.




    Vento

    Come un lupo è il vento

    che cala dai monti al piano,

    corica nei campi il grano

    ovunque passa è sgomento.
    Fischia nei mattini chiari

    illuminando case e orizzonti,

    sconvolge l’acqua nelle fonti

    caccia gli uomini ai ripari.
    Poi, stanco s’addormenta e uno stupore

    prende le cose, come dopo l’amore.
    Ветер

    Ветер, как волк,

    который спускается с гор в долину,

    топчет пшеницу в полях

    и сеет ужас повсюду.
    Свистит ясным утром,

    освещая дома и горизонты,

    волнуя воды ручьев,

    загоняя людей в укрытие.
    Потом, устав, засыпает и в изумленье

    повергает все, как после любви.


    Стихотворение «Пришли холода» строится на цепочке ассоциаций, которые штрихами рисуют картину зимнего города:


    Vennero i freddi
    Vennero i freddi,

    con bianchi pennacchi e azzurre spade

    spopolarono le contrade.

    Il riverbero dei fuochi splendé calmo nei vetri.

    La luna era sugli spogli orti invernali.
    Пришли холода
    Пришли холода,

    с белым плюмажем и лазурными шпагами,

    опустошив кварталы.

    Отражаются в стеклах, сверкая, огни.

    Сияла луна над нагими зимними садами.

    Красота стихотворения – в его иррациональности и фрагментарности, стимулирующей читательское воображение.

    В целом А. Бертолуччи предстает как продолжатель романтических традиций в поэзии: изображение природы в качестве двойника человеческой души, одиночество, изысканная меланхолия сближает его с А.де Ламартином, а поиск абсолюта в простейших явлениях мира – с У.Вордсвортом. Вместе с тем в поэзии итальянского автора выстраиваются определенные символические ряды: тлеющая трава как бренность бытия, бабочки – мимолетность и легкость любви, река и ветер – стихии жизни и т.д., да и отсутствие ярких красок, принцип музыки, блестяще реализованный Бертолуччи, позволяют провести параллели с П.Верленом. В свою очередь, особая структура стиха, где зачастую финальная строка оказывается неожиданным, парадоксальным выводом, внезапным перенесением из мира природы в микрокосм человека, показывает внутреннюю сложность внешне простых образов и выводит на новый уровень традиционное сопоставление мира природы и человека.

    Джованни Рабони (р.1932) сотрудничает с издательствами как консультант и переводчик, с газетами и журналами как литературный и театральный критик, помимо поэзии пишет прозу и эссе. Его стихотворения во многом ориентированы на ломбардских поэтов Парини, Мандзони, а также эстетику Флобера, Пруста, Бодлера, которых Рабони переводил. Вместе с тем просматриваются и интересные индивидуальные образы и темы, представленные в данных ниже стихотворениях.

    Стихотворение «Есть вечера…» отличает безусловное приятие окружающего мира, в том числе и образов современной цивилизации и китчевой культуры – «стен в цветах», «телевизионных аквариумов». Лирический герой чувствует себя частью этого мира, лишь закрытый замок является препятствием между ним и другими людьми, между внешним пространством мира и внутреннем - комнаты. Этот образ замка и страха становится у Рабони символом одиночества, разобщенности людей, которую герой пытается по-постмодернистски преодолеть, примеряя маски других и стремясь стать одновременно многими людьми. Образ лирического героя множится, присутствуя и в качестве совершающего некие действия («я иду»), и в качестве сторонних наблюдателей («хотел бы смотреть изо всех окон»), тем самым реализуется современная идея об относительности мировосприятия. Поэтический сюжет также размывается, превращаясь в поток ассоциаций, возникающих в сознании идущего по улице повествователя. Неожиданные образы соединяются лейтмотивами, акцентированными за счет повторов («сон», «ваши», «исключает»). Но главная тема остается все той же – человек и другие.




    Ci sono sere che vorrei guardare
    Ci sono sere che vorrei guardare

    da tutte le finestre delle strade

    per cui passo, essere tutte le rade

    ombre che vedo o immagino vegliare
    nei loro fiochi santuari. Abbiamo,

    sussurro passando, lo stesso sogno,

    cancellare fino a domani il sogno

    opaco, cruento del giorno, li amo
    anch’io i vostri muri pallidamente

    fioriti, i vostri sonnolenti acquari

    televisivi dove i lampadari

    nuotano come polpi, non c’è niente
    che mi escluda tranne la serratura

    chiusa che esclude voi dalla paura.

    Есть вечера, когда я хотел бы смотреть
    Есть вечера, когда я хотел бы смотреть

    изо всех окон улиц,

    по которым иду, быть всеми легкими тенями,

    которые вижу или представляю бодрствующими
    в их тусклых святилищах. У нас,

    я прошепчу, шагая, есть тот же сон,

    чтоб зачеркнуть до завтра тот темный сон,

    кровавый днем, люблю их
    я тоже, эти ваши стены бледные

    в цветах, ваши сонные телевизионные

    аквариумы, где люстры тонут,

    как осьминоги, ничего нет,
    что исключало бы меня, кроме закрытого замка,

    который исключает вас из страха.

    В стихотворении «Как слепой, в тревоге…» продолжена тема отношения героя с миром и вновь возникают образы комнаты и внешнего пространства, которые соединены окнами. Герой закрывает окна, отгораживаясь от страшного мира, полного «бури и града», тот же мотив реализован в сравнении со слепцом, в символике темноты, в которой ползает повествователь. Но заканчивается стихотворение надеждой, что дети смогут преодолеть этот страх перед миром, «взять и дать слово». Обобщенность образов, символика, прерывистость повествования сочетаются с неожиданной конкретикой деталей, в частности, места: «улица Сан-Григорио, первый этаж»




    Come cieco, con ansia

    Come cieco, con ansia, contro

    il temporale e la grandine, una

    dopo l'altra chiudevo

    sette finestre.

    Importava che non sapessi quali.

    Solo all'alba, tremando,

    con l'orrenda minuzia di chi si sveglia o muore,

    capisco che ho strisciato

    dentro il solito buio,

    via san Gregorio primo piano.

    Al di qua dei miei figli,

    di poter dare o prendere parola.
    Как слепой, в тревоге

    Как слепой, в тревоге,

    против бури и града,

    одно за другим я закрывал

    семь окон.

    Важно, чтобы не знать какие.

    Только на рассвете, дрожа,

    с чудовищным пустяком, от которого просыпаются или умирают,

    понимаю, что я ползаю

    в той же темноте,

    улица Сан-Грегорио, первый этаж.

    Тут за моими детьми

    суметь дать или взять слово.


    Тема страха продолжена в следующем поэтическом четверостишии из сборника «Смертных песен»:
    Di quello che ho nel cuore Из того, что у меня в сердце,

    parlo poco ,mi frena la paura Я мало говорю – меня останавливает страх,

    e voglio e soffro e mi fara' morire И я хочу, и страдаю, и меня убивает

    la cosa che la lingua non sa dire. Вещь, которую язык не может сказать.
    Главная мысль стихотворения - о невыразимости чувств, ощущений и мыслей, о внутреннем конфликте любого поэта, стремящегося найти адекватные слова для выражения и принципиальной невозможности их обретения. В этом позиция Рабони близка французским символистам, которых он хорошо знал и переводил.

    В итоге можно сказать, что при отсутствии ярких имен, исключительно индивидуального поэтического восприятия мира современная итальянская лирика вполне соответствует духу сложившейся ситуации постмодернизма. Отказ от метанарративов, ирония, игра, децентрация произведения приводят к созданию внешне усложненных по форме стихотворений, рассчитанных на многослойное кодирование, а разрушение границ между массовым и элитарным – напротив, к появлению подчеркнуто простых текстов, способствующих популяризации поэзии как рода литературы. При этом итальянские поэты очень четко сохраняют связь с предшественниками, либо продолжая линию герметизма, либо творя в противоположном ему ключе. В то же время итальянская поэзия не порывает со сложившимися европейскими поэтическим традициями, наоборот, для нее характерно постоянное обращение к ним, к примеру, заимствование и обыгрывание образов из поэзии французских символистов.

    Возможно, именно этот в какой-то степени «подражательный» характер вызвал у известного переводчика итальянской поэзии Е.Солоновича следующую реакцию на сборник “Поэзия двадцатилетних”: «Каждый из этих двадцатилетних, а их в книжке человек десять-пятнадцать, представлен двумя-тремя стихотворениями, и мне очень трудно было найти среди этих текстов тот, который мог бы меня заинтересовать. Среди авторов, включенных в сборник, не было того поэта, которого мне хотелось бы прочесть в большем объеме» [3]. Но в то же время, может быть, современную поэзию следует трактовать как поиск новых, адекватных форм изображения изменившегося мира, стремительно теряющего «поэтичность», и как продукт разорванного сознания современного поэта, и как попытку диалога с циничным, разочаровавшимся читателем, которого трудно пленить возвышенным описанием природы? В этом плане современная поэзия не утратит своей значимости и интереса, став особым способом преодоления кризиса сознания и восприятия.

    Литература
    1. Poetare.it. Поэзия для всех // http://www.poetare.it остальные

    2. Итальянская поэзия второй половины ХХ века // http://www.italian-poetry.org/index_principale.htm Сика

    3. О современной зарубежной поэзии: Круглый стол // Иностранная литература. – 2004. - № 10

    4. Солонович Е. Джованни Джудичи, Анджело Рипеллино и др. Предисловие // Арион. – 2002. - № 2





    Блинова Марина Петровна – кандидат филологических наук, доцент кафедры зарубежной литературы КубГУ

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Блинова М. П. Современная итальянская поэзия: пейзаж, нарисованный верлибром