страница1/10
Дата05.05.2019
Размер1.45 Mb.

Черкесские предания (Отрывки из рукописи)


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

ХАН-ГИРЕЙ
ЧЕРКЕССКИЕ ПРЕДАНИЯ
(Отрывки из рукописи)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
I.
...Утренний туман дымился еще на долинах, и лучи солнца не озаряли вершины окрестных холмов, когда Князь-старшина (Старшему летами в поколении князю присваивается такое звание и с ним сопряжены права, которые дают князю-старшине сильную власть, если только он способен ею воспользоваться по своим дарованиям.) Жанинского Поколения вошел в комнату своей дочери. Раннее посещение отца не удивило Княжны; она ждала его. Лицо старика было подернуто какою-то грустью и печалью.
«Сегодня, дитя моя», начал он говорить, «ровно уже год, как ты лишилась брата, а я надежной опоры моей старости. В гостиной ждут меня старшины и певцы. Проводи меня туда; мы выслушаем вместе отзыв современников о покойнике, [4] и утешимся, если голос отчизны разделяет нашу горесть: как Божий гнев, или как спасительное слово, отзовется он в потомстве, и если, внимая ему, воспламенится оно любовью к родине, то будет благословенно свыше, а если нет, то печальная судьба его совершится!» Последние слова старик произнес шепотом. На его лице, покрытом глубокими морщинами, изобразилась в то мгновение высокая тревога души, озабоченной думою о судьбе родины.
(Как хорошо писать для своих): тут читатель сам догадывается, что автор прибавил к вымыслам народным, и узнает справедливые предания старины. Когда пишешь для чужих, нередко принужден входить в мелкие подробности, чтобы дать понятие о предмете, из которого хочешь извлечь забытые случаи, или на котором намерен основать здание своего воображения. Конечно, тут есть во многих случаях и большие удобства, однако ж, несмотря на удобства, я хотел бы теперь писать для своих. Тогда на десятой страница кончил бы я постройку великолепного здания, которое громоздится в моем воображении, но никак не может осуществиться на бумаге, разумеется, по самой ничтожной причине: Бог даровал мне, беспокойному вашему слуге, беспокойную охоту писать, а талана — ни драхмы, и притом я пишу для чужих, следовательно... «Следовательно, ты должен предварительно познакомить нас с князем-старшиною Жанинского Поколения, даже с самым Жанинским Поколением...» Вы требуете? — Очень хорошо, я исполню ваше требование и мой долг; не извольте однако же гневаться, если я воспользуюсь большими правами сочинителя, и распространюсь в подробностях. [5]
Жанинское Поколение было некогда в Кавказе сильным и могущественным. Отвага, гордость, непокорный дух и пламенный характер резко отличали Жанинцев между воинственными племенами Адиге. Отважные набеги их часто обливали берега тихого Дона и величественной Волги кровью их обитателей. Жажда наезднической славы у Жанинцев доходила до крайности, и была виною непомерного притеснения и бедствий горных племен, имевших несчастие жить в соседстве с буйными Жанинцами. Впрочем, не всегда и отдаленность спасала от их смелых разбоев. Кабардинцы, самое отдаленное поколение, не раз испытывали алчность, безмерную гордость и истребительные набеги Жанинцев. Более всех подвергались опустошительным набегам их Крымские Татары и подвластные им Нагайцы, что порождало часто кровопролитные войны между крымскими ханами и гордыми Жанинцами, которые, с обыкновенною своею дерзостью, вызывали всех на бой. Однако ж, по соседству своему с Татарами, они первые из низовых (Большую часть черкесских племен разумеют под именем Тчах (низовых). Быть может, название Чихи, которое дает Страбон некоторым кавказским племенам происходит от слова Тчах.) племен черкесских приняли Магометанское Исповедание, но оно не мешало им, отважным питомцам бурной свободы, предаваться языческим обрядам, доставлявшим раздолье бешеной жажде воинственных потех.
Таково было Жанинское Поколение в эпоху событий, которые мы намерены здесь представить. Но время всесильно: оно уничтожает и возобновляет, создает и разрушает. Сильнейшие государства [6] и ничего, сравнительно, незначащее племя одинаково испытывают над собою непреодолимую его власть. Рим покорил и ограбил вселенную. Жанинское Поколение гремело и буйствовало в известных ему пределах. Римляне подавлены были собственною своею тяжестью и погибли. Жанинское Поколение испытало ту же участь. История древнего Рима поучительна и поражает удивлением Европу. Громкие предания об отважном Поколении Жанинском изумительны для нас, и мы без восторга не можем слушать древние его песни... Пора, однако ж, прекратить сравнения, а то, пожалуй, вы подумаете, что наши Жанинцы потомки древних Римлян или Спартанцев в прямой линии. Впрочем такое предположение смелостью своею не превзойдет многих гипотез, основанных на гиероглифических фигурах, наводимых премудрыми сороконожками на верхних слоях архивной пыли, и в тупик ставящих выспренние умы антиквариев. По крайней мере, если мы должны верить героическим временам Греции, то древние предания Жанинского Поколения можем признать непосредственными отголосками баснословных событий классической земли. Теперь вы знакомы с Жанинским Поколением в эпоху его могущества, а что касается до князя-старшины и его дочери, надеюсь иметь время представить их вам в блистательном виде.
Предводители Жанинского Поколения ждали своего Князя-старшину в большой его гостиной. Старшие из них летами стояли ближе к камину, вдоль стены. Пред камином, на бархатных подушках, были разложены одежды убитого князя, покрытые черною, прозрачною шелковою тканью. Над ними были развешаны боевые доспехи покойника [7] в беспорядке, т. е. противно тому, как обыкновенно вешают оружие живых, что составляет принадлежность церемониала тризны. Ниже предводителей толпились молодые наездники, в черных одеждах; печальные выражения их лиц согласовались с траурным их нарядом; то были друзья покойника. Между предводителями и наездниками, ближе к куче одежд, под черною тканью сложенных, стояли певцы в богатых нарядах, с музыкальными инструментами, оправленными серебром под чернью и позолотою. Если вам угодно познакомиться с древними певцами Черкесов, прошу со вниманием прочесть VI главу моих отрывков.
Друзья утраченного наездника, следуя тогдашним обычаям, поручили певцам сложить жизнеописательную песню ко дню тризны покойника; певцы исполнили их желание, и явились на тризну для обнародования своего произведения, которое было уже подвернуто втайне суждению знающих людей, чтобы в нем не было сказано ничего неприличного; ждали только появления Князя-старшины, чтобы открыть тризну надгробною поэмою.
«Князь-старшина идет», сказал служитель, войдя в гостиную. Предводители и наездники заняли чинно свои места; народ, толпившийся у дверей, с почтением расступился пред своим князем, и старец вошел в гостиную. Ему подвинули дубовую скамейку; он стал, а Княжна стала за ним, изредка бросая любопытные взоры на сонм старшин и наездников, составлявших цвет ее родины, судьбою которой она должна была располагать некогда по своему произволу. [8]
«Я пришел, дорогие гости, послушать вместе с вами певцов», сказал Князь, стараясь казаться веселым.
Один из певцов выступил вперед, и пропел жизнеописательную песнь; товарищи его дружно вторили ему обычным образом, игрою на инструменте в роде флейты и ударением в такт употребительными для того дощечками в серебряной оправе. В двенадцать приемов певец кончил песнь. Звонкий голос его исторгал невольный шепот одобрения восхищенных слушателей. Певец превозносил подвиги воспетого им наездника; жизнь его уподоблял светлой зари, алмазною струею разлившейся по горизонту отеческого неба, и как молния, исчезнувшей во мраке кровавых туч, скопившихся над его родиною; его ум — разуму книги; его щедрость — майскому дождю, позлащающему нивы. Внимательный певец не забыл мужественной красоты погибшего наездника и необыкновенной его ловкости владеть оружием. Громко выхвалял он, как его герой перед сумраком ненастной ночи выезжал в наезды, а пред рассветом, напав на аул врага, или соперника в славе, истреблял его до основания, с богатою добычею возвращался на родину, и воины его делили добычу отваги, из которой сам себе ничего не брал он, веселился славою наездника, и презирал добычу. Слушатели певца дрожали от восторга. Он заключил жизнеописательную песнь обыкновенным монологом о долговечности славы, переживающей и самый гробовой гранит (Вот почти буквальный перевод начала монолога: «Его гробница разрушится, а песня до разрушения мира не исчезнет, и проч.»). [9]
Голоса певцов утихли. Грустное безмолвие водворилось в гостиной; на глазах друзей покойника показались крупные слезы; уныние было общее. Один несчастный отец воспетого покойника старался казаться равнодушным, даже веселым: таковы понятия Черкесов о приличиях при печали отца, потерявшего сына, мужа, лишившегося жены — он не должен показывать своей горести в присутствии посторонних людей. (Мужчина, по понятию древних Черкесов, не должен знать слез); слезы достояние и утешение женщин: жена всенародно изъявляет по муже прискорбие; в течение года носит траур, не ложится на мягкой постели, наносит себе на лице и на груди раны, и кровь смешивает со слезами. Впрочем и мужчины проливают обильные слезы по друге; даже слезами изъявляют участие в потере других, но то бывает особенная дань приличия.
«Благодарю провидение!» сказал печальный отец воспетого наездника. «Теперь спокойно, без ропота на судьбу сойду я в могилу, вероятно, уже близкую предо мною. Сколько родов княжеских и высоких дворян не существует уже в нашем отечестве, но немногие из них дела сохранила отчизна! С смертью того, чья жизнь здесь, среди нас, Жанинцев, воспета, древний наш дом почти пресекся: я уж стар; смерть давно гнездится в дряхлом моем теле — я считаю себя не надолго гостем здешнего мира; но прославленный отечеством род не умрет: ему наследуют сама отчизна и слава... Пройдут столетия, и позднее потомство с восторгом и удивлением будет произносить имена прославленных отечеством мужей: оно оценит их труды, и дела, и станет ими гордиться! Смерть для всех [10] одинаково неизбежна, но счастлив тот, друзья мои, кто смертью своею достойную жертву отечеству приносит!»
Предводители и наездники гордого поколения с благоговением слушали своего Князя-старшину.
«Теперь», продолжал Князь, после краткого молчания, «Татары угрожают нашей земле, готовят нам цепи неволи, и как хищный зверь, с жадностью смотрят на наше достояние. Сын мой пал; благословляю его смерть: он пал за родину, и сам я понесу устаревшие мои кости на рубеж родной земли, и положу их за ее славу! А там... там среди вас останется одна моя дочь... одна слабая ветвь древнего дома... И ее, будьте свидетелями, назначаю я в награду мужества того, кто поддержит в опасную годину славу наших предков, защитит достояния Жанинского Поколения, которое люблю как свою семью...»
В минуту благородного одушевления старец говорил с силою молодости. С отеческою любовью взглянул он на дочь. Она бросилась на шею отца, нежно ею любимого, и твердым голосом сказала: «Буду счастлива, батюшка, если буду достойною тебя!» И как она была в ту минуту трогательно мила!..
«Примите печальные наряды, я хочу, чтобы дорогие гости веселились», сказал Князь-старшина.
Толпы раздвинулись, и человек пожилых лет выступил вперед. Вся одежда на нем была черна, как уголь; седые его волосы, которых в течение года не прикасались ни бритва, ни ножницы, в беспорядке вились по его плечам. Он был воспитатель (аталык) покойника. Кончики ушей у него были отрезаны, по обычаям Черкесов, до [11] наших дней сохранившимся: воспитатели умершего князя оставляют на себе таким образом на всю жизнь неизгладимые знаки своей глубокой горести. Он снял со стены доспехи покойника, и прижав их к своей груди, зарыдал. Друзья павшего наездника, принявшие одежды его, так же более не могли противиться горести, и заплакали. Безмолвие превратилось в тихое рыдание. Печальный наряд, сопровождаемый слезами друзей покойника, вынесли.
Прекрасная княжна... Виноват, я не описал еще красоты княжны. Она была прекраснейшее создание... Но я не могу описать систематически ее прелестей, и по весьма основательной причине: ее современники не имели и понятия о живописи, следовательно, кисть художника не оставила потомству ее портрета, и в песнях своих, диких, пламенных песнях, в порыве вдохновения, называли они Княжну бесподобною, почти богинею; но как у них и мифология не оживляла в формах человеческих ни богинь, ни богов времен язычества, то каждый из потомков древних Жанинцев представляет себе нашу героиню в образе обожаемой им женщины, и она, без сомнения, выигрывает тем очень много: кисть художника может изобразить все правильности красоты, со всем изяществом высокого искусства, но искусство может ли оживить неуловимые выражения взоров? Здесь дело природы, и как она мастерски исполняет его! Увлеченный примером потомков гордого поколения, героиню чистосердечного моего творения представляю я себе высокого роста, с талиею чрезвычайно стройною, с нежною белизною тела, роскошною грудью и шеею, с маленькими ножками, с прекрасными полными ручками, с каштановыми волосами, с глазами, [12] голубыми, как небо, полными небесного огня и жизни, т. е. с такими глазами, в которых любовь дышит очарованием, таятся высокие нежные чувства кротости, и взгляд которых проникает вас до глубины сердца, оставляя в душе вашей непостижимую, приятную тревогу... Немного задумчивою, но вовсе не мечтательницею, воображаю я Княжну — отнюдь нет! С улыбкою, неуловимою на прекрасных розовых устах, представляю я себе знаменитую красавицу. Впрочем, вы можете вообразить, что у ней были черные большие глаза и черные локоны. Дело зависит совершенно от вас. Однако ж, при всей своей очаровательности, она, как говорит предание, казалась недоступною, гордою, созданною повелевать а не повиноваться! Оно так и быть должно: иначе Княжна не была бы необыкновенною женщиною, редким явлением. Но за то ее не хвалили в начали ее необыкновенного поприща. По крайней мере, когда она вышла вслед за нарядами покойного своего брата, ее твердая грусть — из прекрасных ее очей ни одна жемчужная слеза не покатилась, хотя все ее окружающие плакали — удивила всех, и невольный шепот укоризны вырвался из уст многих старшин.
«Ни одной слезинки на глазах!.. Странная твердость в молодой девушке!.. Она рождена для коня и меча, а не для рукоделья!..» говорили тихо старики, следуя изумленными взорами за гордою красавицею, и удивляясь повелительности ее походки. Но здесь были и молодые люди, обращавшие более внимания на прелести Княжны, нежели на ее характерические черты. «Как она хороша!.. Кто счастливец сорвет нашу пышную луну?» говорили [13] князья-наездники, впиваясь взорами в величавую, очаровательную красоту Княжны.
Когда мы видим прекрасную вещь, обыкновенно говорим: «как хороша!» но если мы так говорим при виде прекрасной женщины, в устах многих, из нас обыкновенные сии слова выражаются совсем иначе. Вы удостоверились бы в этом, если бы находились среди гостей Князя старшины Жанинского Поколения. Над ними парит предание, и вот что оно видит там:
Наездник, одетый в кольчугу, стальные кольца которой блистали на широкой его груди, как брызги водопада в лучезарный день, стоял у дверей ограды, куда шла княжна. Ему, казалось, было лет сорок, но в старину такие лета считались лучшею порою для женитьбы, и потому он, несмотря на свои лета, хотел нравиться Княжне; она ему слишком нравилась. Он был известен, как наездник храбрый, отважный. Смертью соперников он приобрел ужасное звание Канлы (кровавый), и гордился им. Для него не было ничего священного: измена, притворство, обман были первыми орудиями страшного витязя. Окруженный ватагою убийц и предателей, он был ужасом народа. Однако ж, владея даром говорить убедительно, и прославленный, как храбрый воин, он везде имел значительный вес; среди кровожадных и гордых Жанинцев и самые кровавые пороки, прикрытые отвагою, получали могущество. Гордая, прекрасная Княжна могла ли полюбить такого изверга, когда был другой человек, увлекавший ее мечты? Однако ж Канлы искал ее любви, по меньшей мере, искал ее внимания. «Как она хороша!» сказал он при появлении Княжны, и его взоры запылали огнем страсти и негодования. Княжна не удостоила [14] его даже взглядом. «Куда как горда наша девчонка!» примолвил он, стараясь скрыть свое смущение.
Из гостиной вышел мужественный наездник в трауре. При его появлении народ с почтением расступился. Он был высок ростом и строен; его шаги были тверды; его взоры выражали ум и какое-то увлекательное могущество, которое редко, но встречается у любимцев природы. Хотя в обхождении он был совершенно чужд презрительного достояния ничтожной знати — гордости, был ласков и учтив со всеми, однако ж каждое его движение, казалось, говорило: «кто равен мне?» В нем таилось высокое чувство сознания собственного превосходства; его вид внушал глубокое уважение, доверчивость и приязнь. То был знаменитый Князь Джембулат. — Он вызвал из толпы молодых князей и дворян юношу, и с ним вышел из ограды. Походка и какая-то молчаливая важность юноши показывали, что несмотря на свои лета, он умел подражать благородным манерам Джембулата, которому был искренне предан. — «Ты видел?« сказал Джембулат, и отрывистые слова его, казалось, не имели ни какой цели. Молча шли они некоторое время. «Мне надобно скорее снять с себя траур», сказал Джембулат, как будто мечтая», надобно переодеться и возвратиться, пока еще не начнется посвящение; я хочу, чтобы мой Лов первый обагрился кровью посвящения — бедный друг мой любил его... Но к тому времени возвратится и она в золоте!.. она также снимет с себя траур... Ах! как она хороша!..»
При последних словах Джембулата, на лице юноши пробежала тревожная тень смущения. Джембулат любил Княжну страстно, со всею пылкостью пламенной и сильной души; Княжна не была [15] равнодушна к нему: она любила его тою безотчетною любовью, которая непостижимым образом воспламеняется в сердце, и редко признает над собою власть рассудка.
Между тем наступил последний период печального начала тризны. Несколько сот прекрасных лошадей, в богатых сбруях, подвели к возвышению, на котором была раскинута богатая палатка. — Князья и старшины собрались туда, и там началось обычное посвящение коней, памяти умершего. Каждому из них отрезывали концы ушей, потом покрывали коня цветною богатою тканью, наконец отводили на некоторое расстояние от места посвящения, и служители держали коней, или привязывали к столпам, нарочно для сего случая поставленным. Разнообразный и блистательный вид богатых сбруй и покрывал на красивых лошадях привлек жадное любопытство народа, и толпы рассеялись между посещенными конями, любуясь их убранством. Заметим мимоходом, что посвящаемых таким образом памяти покойника лошадей, приводят с собою князья и дворяне, посещающие торжество тризны; в старину значительные лица, которые, по обстоятельствам, лично не могли присутствовать на тризне, присылали лошадей на посвящение, чтобы почтить память покойника, и оказать должное уважение его родственникам.
Зрители восхищались прекрасною лошадью Князя Джембулата и богатою сбруею. Служители Князя с гордостью слушали замечания любопытных. «Вот лошадь Князя Джембулата, и та самая, на которой он орлом носился в день сражения, когда пал сын Князя старшины; тогда она вся была в крови, а теперь слегка только обрызгана ею», сказал один [16] из зрителей. «Вот настоящий князь! Его слуги одеты и вооружены лучше многих князей. Он щедр, приветлив, умен, храбр, словом — примерный князь!» прибавил другой. «Покойнику он был искренний друг», заметил третий. «И с его сестрою очень дружится, глаз с нее не сводит, да и она что-то внимательно посматривает на него, даром что горда.» — «Вот и лошадь Князя Канлы, также хорошо убрана. — Он был заклятой враг покойника, а памяти его посвящает любимого коня...» — Лицемер!» перебил один из зрителей, человек сурового вида, одетый очень просто, но вооруженный хорошо. — «Что тут удивительного?» сказал с обидным презрением товарищ его. И дружба и приязнь князей одна только хитрость, которою они друг друга истребляют. Князь Канлы готов проглотить Джембулата, если б только мог, но обходится с ним, как друг искренний... Князья настоящие змеи: ядовита их приязнь!.. — «Лицемеры!..» прибавил грубым голосом первый. То были мелкие дворяне, воины отчаянные, которые боялись хуже смерти власти других над собою; с повиновением сопряжена и ответственность, а они искали только случая поживиться чужим добром, не отдавая в своих поступках никому отчета. В старину таких дворян, удалых грабителей, довольное число водилось в черкесских племенах; им были ненавистны облеченные властью люди, и с презрением говорили они об них, когда не ожидали от их щедрости богатых даров.
«Дерзкий бродяга!.. Ты дорого заплатил бы за твои слова, если бы уважение к Князю-старшине тебя не защищало!» сказал с гневом один из дворян Князя Канлы, случившийся тут. — «Не горячись, [17] пресмыкающаяся тварь! Твой бог-князь, купивший подаянием твою душу, не видит жалкого твоего усердия», отвечал с презрением суровый воин. «Да, вот и он с Джембулатом идут сюда... Как один задумчив, грустен, а другой с какою улыбкою измены и коварства жмет ему руку!.. Лицемер!.» перебил его товарищ.
В самом деле, Князья Джембулат и Канлы показались вдали. Они, действительно, были непримиримыми в душе врагами; в сердце одного кипела ненависть, в сердце другого таилось презрение. Но, покоряясь обычаям своей земли, Князья примирялись на время; и самые кровоместники обходятся дружелюбно между собою, когда случай приводит их быть вместе на съездах, в гостях, в доме уважаемых людей, или в присутствии женщин — таковы рыцарские обычаи Черкесов, и они свято уважались в старину... О, святая старина! Зачем пережили мы благородные твои обычаи!!...
В конце обширного аула раздался выстрел. «Скачка возвращается!» закричали толпы народа, и бросились к холму, на котором была поставляла палатка и стояли почетнейшие гости. В самом деле, по дороге поднялась пыль столбом, и скоро показались быстро несущиеся скакуны, один другого обгоняя, один другому заслоняя дорогу; на скакунах сидели легкие и ловкие мальчики, в разноцветных нарядах. Засуетились старшины, расставленные по дороге для соблюдения порядка. Наконец скачка, которою обыкновенно открываются увеселения торжества тризны, возвратилась. Лошадь Князя Джембулата выиграла первый приз — невольницу; второй приз, кольчугу, выиграла лошадь Князя Кайлы; третий, сабля, достался дворянину Джембулата. [18] Лошадь, выигравшую первый приз, немедленно увели в конюшню, чтобы ее не изглазили, а ту, которая выиграла второй приз, водили в виду народа, и дворяне Канлы старались распустить слух, что лошадь их Князя выиграла бы первый приз, но ее испортили, из зависти, преданные Джембулату люди, имеющие связь с нечистою силой.
«Едет! едет!» закричали в толпе, и все обратили глаза на дорогу, по которой тяжело бежал утомленный скакун, отставший от всех. Сидевшему на скакуне дали в насмешку, однако ж, по обыкновению, какую-то вещь, и толпа захохотала, когда ездок упал с лошади. Этим заключилась скачка.
Явились блюстители порядка (Дворяне княжеские имеют разные обязанности, из роду в род переходящие. — В торжественные дни они соблюдают порядок и несут разные обязанности; однако ж обязанности неприличные дворянину исполняют простые служители.), с длинными палками в руках. Учтиво просили они сначала народ собираться в кучи — жителей одного аула в одно место, а другого в другое, и так далее. — Сказал ли я, что на тризну, как и на все торжества черкесские, приглашают жителей целого округа, рассылая всюду конных пригласителей? — Пожилые люди скоро последовали предложениям блюстителей порядка, но молодежь, везде охочая пошуметь, унялась тогда только, когда длинные палки начали проворно ходить по спинам зевак. Наконец водворился порядок, т. е. несколько тысяч народа, созванного на пир, и с громким шумом покрывавшего поле, раздробились на сотни беспорядочных групп. Князь-старшина, с гостями, возвратился в гостиную, куда явилась, в сопровождении подруг девиц, прекрасных, как [19] ранний цветок розы среди пышной зелени, Княжна. Среди подруг своих казалась она еще прелестнее, и была, по выражению предания, величава, как полная луна среди ярких звезд. Княжна сняла с себя траур, и нарядилась в блестящее платье, богатое, шитое золотом и серебром, и — как она была хороша! Но, прельщенные эфирным нарядом Европеек, не думаю, чтобы прелести моей героини увеличивались от пышности наряда, в каком она теперь явилась: наряд мужчин у Черкесов неподражаемо хорош, ловок и красив; за то женский очень некрасив, так некрасив, что без зазрения совести, весь гардероб черкесских красавиц, начиная от двадцати четырех позолоченых застежек, сребристою чешуею покрывающих белоснежные их груди, до шитых золотом красных башмачков, отдал бы я за одни шелковые, почти прозрачные чулочки, за одну эфирную косынку. небрежно брошенную на алебастровые плечи прекрасной Европейки, за косынку, сквозь которую, как месячный луч на поверхности тихих волн, зыблется полная, роскошная грудь ее!.. Однако ж, боясь, что стройные, тихие наши черкесские красавицы прогневаются на меня (гнев красавиц опаснее грома), за то, что я наряд их отдаю за безделицы, скажу чистосердечно: их самих я не променяю ни на каких в мире красавиц: я так люблю тихие нравы Черкешенок! Не нужно мне ученой жены и выспренних женских умов. «У кого теперь ума недостало», сказал известный поэт, и все знают его слова, даже и те кто больше ничего не знает. У меня есть добрый приятель, в сухом черепе которого своенравная природа поместила жирные узлы самолюбивой глупости, но, назло природе он выучил наизусть стихи поэта, и стал умен: [20] по крайней мере, он с тех пор за глазами каждого вымышляет усердные речи, а в глазах изгибается, жалкое создание, и все бьется из ума — горе от ума! Но оставим приятеля: пусть его изгибается в три погибели. Нет, милые, тихие наши черкесские красавицы, я всею душою люблю вас, хоть ваш наряд мне не нравится... так не нравится, что я перекроил бы платье будущей моей жены на европейский лад... только признаться, боюсь, что она вздумает, как дама европейского света, где так привольно жить попугаям, в двадцать четыре часа делать сорок восемь визитов, от чего Боже сохрани и помилуй меня грешного! Хочу, чтобы моя жена занималась воспитанием моих детей — здесь первая ее обязанность — хочу, и поставлю на своем! Я хорошо знаю глубокомысленный закон, который повелевает правоверным держать жену, или, переводя буквально, жен своих, под замком. — Но вот начинается пир в гостиной Князя, старшины Жанинского Поколения, куда явилась прелестная его дочь, в блестящем наряде, отвлекшем нас от нашего рассказа.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Черкесские предания (Отрывки из рукописи)