страница14/15
Дата29.01.2019
Размер3.51 Mb.

Д е л а и с л у ч а и р о с л а в л ь 0 6


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
§ 24 Изгнание из Москвы
18 марта 1996 года в 2.20 ночи меня внезапно разбудила песня с оркестровым сопровождением. Мужской голос гремел:

Бутылка вина-а,

Не болит голова-а,

А болит у того-о,

Кто не пьёт ничего-о.

Этот припев повторился раз десять, а потом пошла другая музыка, которая звучала значительно тише. Соседи включили магнитофон и веселились до 2.45, а затем выключили. Я подумал, что у них наверное свадьба и, перебрав спиртного, они на время “отключились”, из-за чего и получился такой странный эпизод.

Люди моего поколения представляют громкую музыку как недостаточно тихую мелодию. Но тут было другое. В основном гремел ударник. Звук такой, как будто мясник рубит мясо, только удары значительно более частые. Сила звука как у приёмника, включённого в моей квартире на среднюю громкость, но могут сделать и сильнее. Когда стоял в домашних тапочках на полу, то ступнями ног чувствовал, как он вибрирует, а когда сидел за письменным столом, то чувствовал его вибрацию локтями. На малой громкости это напоминало маслобойку. Здесь не столько музыки, сколько производственного шума на фоне музыки. Спрятаться некуда - на кухне, в ванной, в туалете то же самое. Зачем нужна такая громкость - непонятно, и как они сами её выдерживают - тоже неясно. Сначала это производило впечатление, будто дома без присмотра остались пятилетние дети, которые ещё не понимают что можно, а чего нельзя, и они по недомыслию повернули регулятор громкости за всякие разумные пределы. Но поскольку грохотали также и ночью, то значит занимались этим не дети.

С хозяевами этой квартиры мне довелось беседовать в июле 1994 года насчёт протечки в туалете. Ослабла манжетка на унитазе, и вода стала посту- пать вниз. Я сразу подставил баночку, в которую собирались капли с манжетки, а на следующий день слесарь её заменил. О Бочкарёвых после этой беседы осталось хорошее впечатление как о доброжелательных деликатных людях, и я затруднялся представить, что они вдруг устроили у себя в квартире студию барабанного боя. Написал записку самого осторожного содержания, чтобы опустить им в почтовый ящик, и при этом обнаружил, что дверца ящика у них оторвана, и туда напихан всякий мусор. То есть почтовым ящиком они не пользуются. Это навело на меня подозрение, что хозяева сдали квартиру в наём, и там теперь живут другие люди, которым почтовый ящик не нужен. Я стал приглядываться к их лоджии и через некоторое время действительно увидел там каких-то молодых мужчину и женщину.

Сначала они громыхали как по расписанию в третьем часу ночи и около 15 часов дня, так что мне приходилось спать где-то между этими часами. Трудно представить, что нормальному человеку требуется среди ночи вставать и полчаса слушать бой барабана, чтобы затем успокоиться и снова лечь спать. На случайно разгулявшуюся молодёжь это не было похоже. Тут чувствовалось что-то ненормальное, болезненное. Когда они включали свою аппаратуру днём, то соседи стучали им по трубе отопления, и хулиганы затихали, но минут через десять снова включали. Я пробовал снова стучать, но результат получался тот же: довольно долго не обращали внимания, потом отключали и через 5-10 минут включали опять. А ночью, когда по трубе не постучишь, они хозяева положения. Такой наглости я ещё не встречал и о таких наглецах не слышал. Чувствовалось, что события назревают очень серьёзные, но жаловаться в милицию мне всё же не хотелось. 26 июня я написал проект заявления и пошёл в домоуправление со слабой надеждой, что они могут что-то предпринять, но там мне ответили, что жалобу надо подавать на имя начальника отделения милиции, а сначала следует обратиться к участковому инспектору.

Особенно плохо было то, что соседи держались пассивно и не заводили речь о сопротивлении. Спальни квартир, расположенных на том же этаже, отделялись от комнаты хулиганов тремя капитальными стенами, что конечно сильно глушило звук. Одним-единственным перекрытием отделялась от них квартира снизу, но когда я пошёл туда поговорить о сов- местных действиях, дверь мне никто не открыл. В последующие вечера свет у них в окнах не загорался, и оставалось предположить, что на лето они вы- ехали на дачу.

13 июля в 0.10 ночи у хулиганов загрохотал ударник. На этот раз я пошёл и выключил им электроэнергию на щитке. Они её сразу же включили, но до конца ночи была тишина. Снова стали громыхать лишь в 19 часов вечера.

На следующую ночь в 1.20 их “музыкальная” установка заорала как никогда, но вскоре стихла. За- тем около двух часов ночи началась женская истерика, из которой я понял, что они праздновали 25-летие какой-то Аллы, после чего её подруга ушла с кем-то таким, с кем ей не следовало уходить. Теперь эта Алла кричала матом, что убьёт её, и что- то с грохотом ломала. Она давала подруге много денег, делала все дела. Женский голос её утешал, и что-то ещё добавлял мужской, но разобрать было невозможно. Находившиеся на лоджии люди упомянули какую-то Люмилу, у которой “ещё больше проблем, чем у неё”. Я понял так, что это та самая нехорошая подруга, которую ругала Алла.

В 2.43 музыка загремела как из пушки, но всё равно были слышны истерические крики. Около 3.30 послышались удары то ли дверей, то ли чего-то об пол, и затем всё стихло, и погас свет.

Во время этой “гулянки” на них смотрели люди из окна дома на противоположной стороне улицы. То есть в середине ночи громыхание мешало спать даже в другом доме. Я лёг спать в 5 утра, а в 13.40 меня снова разбудила их долбильно-музыкальная установка. Пришлось отключить им электроэнергию на щитке, но они включили и продолжали громыхать.

В ночь на 15 июля опять грохотали и закончили в 0.30 ночи. Утром я побежал узнавать часы приёма участкового. Вечером погремели с 19.50 до 20.25.

17 июля пошёл на приём к участковому. В кабинете справа от входа сидел за столом офицер, звание которого я не запомнил, а вдоль помещения прохаживался капитан. Впоследствии я узнал, что его фамилия Филатов. Он сказал, что участковый в отпуске.

- А как же быть? - спросил я.

- А какое у вас дело?

Я изложил, что в марте нынешнего года в квартире подо мной поселились какие-то сумасшедшие люди: днём и ночью гоняют такую барабанную музыку, что трясётся пол. Соседи стучали им по трубе - ни- чего не помогает.

Он ответил, что мы не психиатры и не можем утверждать, что там сумасшедшие. Некоторые люди любят громкую музыку. И закончил:

- Мы эту квартиру проверим.

Вышел я оттуда с таким чувством, что теперь всё будет в порядке (какая наивность пожилого человека!) Действительно, в последующие месяцы музы- ка гремела реже, а по ночам почти прекратилась - её вскоре переключали на меньшую громкость. Но зато там стали происходить женские истерики. Почему- то только ночью женщина кричала матом, раздавались удары, как будто падают шкафы, слышался плач и рыдания. 3 ноября так истошно вопили, что я подумал: да хоть бы скорей они убили там друг друга и на этом мои мучения закончились - и не стал звонить в милицию, о чём впоследствии жалел. Оставалась непонятной причина этого буйства, и я ничего не смог придумать кроме наркомании: наверное они принимали наркотики, и у женщины впоследствии наступала ломка.

В целом было такое впечатление, что их вот-вот должны увезти в сумасшедший дом. Просто поражало, сколько в молодом организме может быть визга, слёз и истерики. Возрастала надежда, что соседям наконец всё это надоест, и они начнут действовать.

Хулиганы продолжали громыхать днём и ночью, и 18 января 1997 года, когда они особенно разошлись, я решил поговорить об этом с соседями. С лоджии заметил, что свет горит лишь в одной квартире. Позвонил им в дверь несколько раз, но никто мне не открыл. Вернувшись, стал звонить в милицию. Дежурный записал мою фамилию, адрес и телефон, а когда я стал рассказывать о деле, спросил:

- Преступление совершено?

А я и не знаю, совершено оно или не совершено. Он разъяснил, что если преступление не совершено, то надо писать заявление и обращаться к участковому инспектору. На этом наш разговор закончился, а у хулиганов в 0.45 началась женская истерика, после которой наступила тишина.

15 февраля я снова пошёл к участковому. Участковый инспектор Анвяр Алимжанович Курамшин оказал- ся полноватым человеком располагающей наружности. Он записал мой адрес, фамилию, телефон и спросил место работы. Удивился, что телевизионный завод “Рубин” ещё существует, и поинтересовался, где он находится. Я ответил, что на Багратионовской. За- тем он заглянул в свой журнал, где всё было расписано по клеточкам, выписал телефон хулиганов и сказал, что им позвонит, а в случае каких-то сом- нений зайдёт. Высказал предположение, что они эту квартиру снимают, и обещал затем мне позвонить. Глядя в журнал, как бы для себя назвал фамилию владелицы квартиры - Бочкарёва.

Хулиганам он наверное сразу же позвонил. В 23-м часу меня разбудили продолжительные звонки в дверь и крики этой женщины-хулиганки. Первое впечатление было такое, будто она спутала этаж и теперь ругается, что ей не открывают. Она материлась и била ногой в дверь. Я подошёл и навалился на дверь, чтобы смягчить удары и уменьшить нагрузку на замок. Бесновалась она минут пять, но наконец ушла. Однако через минуту вернулась и снова стала звонить, бить ногой в дверь и угрожать. Второй приступ оказался короче первого, и вскоре она удалилась совсем. Я ещё постоял немного около двери, ожидая третьего приступа, но он так и не наступил. Когда после этого взглянул на часы, было 22.40. Они потом в своей квартире что-то обсуждали, и я уловил её восклицание:

- И ты туда же!

То есть мужчина вроде не одобрял её поступка.

Громобойка хулиганов продолжала действовать, как будто ничего не случилось, и я задумался, что милиции, как и любому другому учреждению, наверное желательно иметь какую-то исходную бумагу, чтобы принимать меры. Поэтому мой устный доклад участковому недостаточен. К тому же приближался день рождения хулиганки, и мне предстояло 13-15 июля опять не спать, как в прошлом году. Поэтому я не стал больше откладывать, а написал жалобу на четырёх страницах и 4 июня понёс участковому.

Когда вошёл в кабинет, старший лейтенант разговаривал с какой-то женщиной. Я его не узнал и начал говорить, что Курамшин их предупреждал, но он сказал:

- Я - Курамшин. Я вас помню.

Он прочитал мою жалобу и обещал зайти к хулиганам и ко мне. Расспросил, когда в последние разы они включали свою громобойку, поскольку в жалобе написано, что “и в последующие дни они продолжали помаленьку напоминать мне свой репертуар”. Я ответил, что в последний раз включали на 10 минут в понедельник 2-го в 7.25 утра.

Домой возвращался в радостном настроении, что наконец-то всё это закончится. Теперь по моей письменной жалобе милиция может взяться за них как следует. Я даже полагал, что они могут выехать на другую квартиру, а пока ведут себя так нагло потому, что не намереваются здесь долго задерживаться.

Но мечты о счастье не сбылись. Негодяи не только не выехали, а и вообще ничего не изменилось. Всё продолжалось так, будто я никакой жалобы не подавал. 10 июня в 22.15 соседи стучали им по трубе отопления, но они усилили звук, и соседи перестали стучать. Было впечатление, что хулиганы поставили себе задачей выселить меня из квартиры.

Я понимал, что коллективная жалоба быстро поставила бы всё на место, и 6 июля решил попробовать. В 14.10, когда хулиганы загудели на среднюю мощность, пошёл в квартиру под ними. Лифт почему- то провёз меня до первого этажа, и пока затем ехал обратно, долбёжку выключили. Дверь открыла маленькая старушка. Я спросил, слышно ли у них громыхание из квартиры сверху.

- Ой, очень громко, когда мы здесь бываем, - ответила она.

Было видно, что я помешал ей обедать. Она спросила ещё раз из какой я квартиры и добавила:

- А вы к нему заходили? - явно не понимая, что происходит.

Поскольку наш разговор на лестничной площадке могли услышать хулиганы, да и попал я не ко времени, пришлось побыстрее закончить и уйти. Вернувшись домой, я подготовил проект коллективной жало- бы, переписал его на машинке под копирку в четырёх экземплярах и вечером понёс соседям. В одной квартире мне не открыли или их не было дома. В другой оказалась какая-то запуганная женщина. Она посмотрела на меня в глазок, сказала:

- Я вас не знаю, - и не открыла.

Старушка снизу не пригласила меня войти и спросила:

- А вы к ним ходили?

Я вручил ей проект жалобы, но без очков она читать не могла.

- Это вы ему написали? - спросила она.

Разговаривать опять было неудобно, и я поспешил уйти. Впечатление от её весёлой наивности осталось неприятное.

Затеял я это дело в надежде, что из всех соседей хотя бы один-единственный откликнется, и я не останусь в одиночестве. Но не откликнулся никто. Получился прямо какой-то заговор молчания на фоне продолжающегося безобразия.

9 июля я понёс участковому инспектору дополнение к своей жалобе. Его на месте не оказалось, и жалобу принял капитан Филатов. Он её внимательно прочитал и спросил, разговаривал ли я с Курамшиным. Разговаривал конечно.

После возвращения домой у меня начался почечный приступ. Боль то возникала, то проходила, и всё закончилось на следующий день в 23 часа. Одно- временно прихватило зуб.

30 июля я понёс второе дополнение к своей жалобе, и участкового опять не было. На этот раз капитан Филатов не читая положил мою бумагу на другой стол и сказал:

- А-а, это Курамшину, когда придёт.

Борьба продолжалась. Я отключал гадам электроэнергию на щитке, они пытались выловить меня за этим занятием, но ничего не вышло. 19 ноября я понёс третье дополнение к жалобе. Капитан Филатов сказал, что Курамшин “выехал на преступление”, и добавил:

- Давайте ваше заявление, я передам.

Когда 3 декабря я прибыл с четвёртым дополнением, Курамшин сказал, что кроме меня ни один сосед жалоб не подавал.

- Вот вы пишете, а соседи молчат.

Затем он позвонил хулиганам и сказал, что я опять подал на них заявление. Обещал завтра вечером к ним зайти, а заодно и ко мне:

- Пойдём к ним, будем разбираться.

Участкового я не дождался. 17 декабря пошёл к нему узнать фамилии негодяев.

- А зачем вам? - удивился он.

- Мне друзья посоветовали. Я должен знать с кем имею дело.

- Я дам фамилии, а друзья с ними что-нибудь сделают.

- Да они могут сделать и без фамилий, фамилии здесь ни при чём.

- Знаете что, я полвосьмого к вам зайду.

Он ещё повторил, что никто не пишет кроме меня. Обещал сегодня зайти и опросить соседей, а я рассказал, что 13-го сутки издевались.

В 19.15 Курамшин зашёл и сообщил, что у соседей никого нет. Говорил ещё, что находится в тупиковом положении: поскольку другие соседи молчат, получается клевета.

- Я как связанный, - закончил он.

Курамшин ушёл. В 22 часа я лёг спать, а в 22.30 гады опять меня разбудили.

31 декабря я понёс пятое дополнение к своей жалобе. В опорном пункте никого не оказалось и пришлось идти в дежурную часть. Когда в 1991 году я носил туда фотоснимки для паспорта, то вход был свободный с любой стороны. Теперь двор обнесли железобетонным забором, и пробираться туда пришлось через узенькую дверцу в железных воротах. Около входа в здание стояли и разговаривали мужчина в штатском и милиционер с автоматом в руках. Я хотел их обойти, но милиционер сделал шаг вперёд в мою сторону:

- Вы куда?

- Принёс заявление начальнику, - ответил я и раскрыл дипломат, чтобы его достать.

- А, проходите, - ответил он.

Я вошёл внутрь. Слева во всю стену была железная решётка, за которой находилось два молодых человека (задержанные), а справа - окошечко дежурного в застеклённой перегородке. Дежурный пока принимал какой-то вызов: звонил мужчина к которому ломились в квартиру. Сказать свой адрес до конца он не успел. Наконец дежурный майор освободился, внимательно прочитал мою бумагу и принял.

Положение оставалось неизменным, а вернее изменилось в худшую сторону. Хулиганы стали подхватывать любой звук, который доносился из другой квартиры. В нашем железобетонном доме всегда кажется, будто стучат или сверлят ближайшие соседи, хотя на самом деле это может быть на несколько этажей выше или ниже. Реакция на такой звук всегда была одна - громыхание барабанной псевдомузыкой. 8 декабря 1997 года я вышел на лоджию, чтобы сдуть пыль с коробки, которую надо было переложить в другое место, и при этом уронил стоявшую там сковородку. В ту же минуту раздался барабанный грохот в квартире хулиганов, как будто они сидели около своей громобойки, держась за регулятор громкости, и ждали этого момента. Если барахлил кран и начинал “долбить”, то сразу же у них включалась “музыка”, а как только они улавливали, что у меня стучит пишущая машинка, так начинали громыхать, чтобы не давать работать. Поэтому мне приходилось делать особую звукоизоляцию. На кухонном столе я стелил одеяло, картон и стопки газет, ставил пишущую машинку, по бокам располагал диванные подушки, на них клал два шеста, а на эти шесты - завёрнутую в простыню фанерную доску. Сверху всё это накрывал одеялом, и получался “домик”, у которого открыта лишь одна сторона.

Но все эти предосторожности конечно были нужны только для того, чтобы лишний раз их не спровоцировать, а загреметь по собственной инициативе они могли в любой момент.

Участковый пытался организовать беседу с мужчиной-хулиганом, но получилась ругань, и 12 января 1998 года я пошёл на приём к начальнику отделения милиции. Понёс “шестое дополнение” к своей жалобе. Начальник оказался подполковником лет 35 добродушной наружности, похожим на знаменитого конферансье Брунова. Он прочитал мою бумагу и упомянул о пассивности соседей. Я объяснил, что их отгораживают от хулиганов три капитальные стены. Он поинтересовался, разговаривал ли я когда-нибудь с этими нарушителями. Я ответил, что никогда, и спросил, что же мне теперь делать: может быть я должен что-то предпринять? Он задумался, но ничего не ответил. Сказал, что моё заявление принимает. Когда наложил на него резолюцию, я ещё раз спросил:

- Что же мне теперь делать?

Он растерянно посмотрел перед собой, как будто я спросил что-то крайне неожиданное. Мне даже стало неудобно, и я добавил:

- Ждать?

Он сначала кивнул головой, а потом ответил:

- Ждите.

После этого положение нормализовалось до конца января, но с 1 февраля всё пошло по-старому.

20 марта понёс в ОВД седьмое дополнение к своей жалобе. Дежурный направил меня наверх в канцелярию, и я понял, что в рабочее время жалобы принимает секретарша, а в остальное время - дежурный.

Там полная женщина, слегка проглядев мои бумаги (жалоба была на четырёх страницах), долго выписывала из них какие-то данные в журнал, поставила на первую страницу прямоугольный штамп и потом сказала: “Эс-двенадцать - номер”. Я спросил, что мне теперь делать.

- Продолжайте дальше подслушивать, записывать - я не знаю, - ответила она недовольным тоном.

26 марта вечером ко мне зашёл участковый. Сказал, что по поводу моего очередного заявления. Я пригласил его за письменный стол. Он с минуту посидел, а я, рассказывая о гадах, сформулировал:

- У них не держится, как у старого деда.

- Они меня наверное доведут, - ответил он.

- Меня уже довели, летом приступ был.

- Пойду к ним зайду, - сказал он и ушёл.

Долбёжка продолжалась. У меня появилась мысль, что можно осторожненько написать в другую инстанцию так, чтобы это не выглядело откровенной жалобой на милицию, и 2 апреля направил в Мэрию Москвы послание. Поскольку мне приходилось слышать, будто есть какое-то Постановление, разрешающее гудеть до 23 часов, я просил сообщить, где и когда оно было опубликовано.

Пришло два ответа, оба датированные 25 мая - из УВД Южного административного округа и из район- ной Управы.

Студия барабанного боя продолжала будить меня по ночам, а я продолжал писать жалобы. 8 апреля, когда я дважды отключал им электроэнергию, наглец крикнул мне снизу какую-то угрозу. Тогда я взял палку и прикрепил к её концу железный бурав. Получилось подобие пики для защиты от гадов в случае их нападения. Об этом я написал в девятом дополнении к своей жалобе, то есть довёл до сведения начальника ОВД.

Участковый сообщил, что нас, участников этого дела (хулиганов и меня) собирает заместитель начальника. Я прибыл в указанное время, но гады не явились. Заместитель начальника решил, что потом их вызовет и поговорит отдельно.

- Только вы не пишите в Округ, а то мне же это всё идёт, я же вам и ответ писал.

Я ответил, что и не писал туда, у меня с собой копия есть. Хотел достать её из дипломата, но он быстро сказал, что знает, что я с вопросом обращался, и добавил:

- Я этим делом займусь.

Протянул руку, и мы обменялись рукопожатием. Дал свой телефон, чтобы в случае чего я звонил прямо ему.

Никаких изменений после этого не произошло, и тут моя уверенность в благополучном исходе борьбы пошатнулась. Я вспомнил квартирные мытарства дедушки. Было ясно, что надо бежать, пока гады не добили меня окончательно.

Однако уезжать - означало меняться. То есть люди придут смотреть мою квартиру, а тут пол трясётся. И никакое мошенничество не поможет, потому что промучившись с негодяями неделю-другую, люди подадут в суд иск о признании обмена недействительным. Всучить эту кузницу можно только бомжу, который в ней ещё ни разу не ночевал. Я по существу нахожусь в капкане и буду в нём оставаться, пока не наведу порядок или не уничтожу мерзавцев.

Десятое дополнение к своей жалобе я решил отдать заместителю начальника, но его кабинет оказался закрытым, и мне сказали, что он в отпуске. Пришлось сдать в канцелярию.

Второе письмо в Мэрию Москвы я написал на четырёх страницах и приложил копии жалоб в ОВД общим объёмом 30 страниц. А чтобы это не выглядело как конфликт с милицией, делал упор на то, что благодаря заместителю начальника положение значительно улучшилось, но он вышел в отпуск, и всё пошло по-прежнему. То есть крутился как червяк на крючке.

После этого 25 августа в 1.15 ночи внезапно раздались удары в дверь, как будто с размаха били бревном. Я схватил свою самодельную пику и бросился к телефону. Было такое впечатление, что со следующего удара дверь уже точно вылетит, и тогда вся надежда на пику. Но набрать номер всё же успел, и в ОВД сразу сняли трубку.

За дверью ругалась и нажимала на звонок пьяная хулиганка. Уловив, что я разговариваю по телефону, она перестала бить ногой и прислушалась. Наверное благодаря этому дверь выдержала, хотя на её торце, как я впоследствии увидел, появилась продольная трещина. Потом удары были уже слабее. Из её пьяного бормотания я разобрал лишь одну достаточно чёткую фразу:

- Рòжу перегрызу!

В 1.20, то есть через 2-3 минуты (я удивился оперативности) прибыли два сотрудника ОВД, один был с автоматом.

- Заявление напишите, утром участковый придёт к вам, - сказал один из них.

Я сел писать заявление. В 2.10 опять началась гудёжь и пришлось звонить в ОВД.

- Сейчас подъедут, - ответил дежурный.

Через пару минут наступила тишина. В 2.45 опять загремели, и я снова позвонил в дежурную часть. Дежурный ответил, что ставить машину около нашего дома он не в состоянии, потому что есть другие дела и поважнее.

- Что же мне делать?

- Я в таком случае выключал им свет. Перерезàл провода и ложился спать. Сейчас вам пришлю, но больше, извините, такими делами заниматься нельзя.

Долбёжка продолжалась с перерывами. В 9 утра у меня началась почечная колика - пошёл камень из правой почки. Вскоре началась рвота, как нередко бывает во время приступов. Днём удалось поспать полтора часа. Поскольку жалоба уже была помечена сегодняшним числом, а участковый что-то не пришёл, я сам понёс её в дежурную часть. Секретарша оказалась уже другая. Она поставила на мою бумагу штамп и сказала:

- Эс-сорок.

Когда вернулся, гудёжь продолжалась. Затихли в 17.50. В 0.05 (уже 26 августа) опять прихватило правую почку.

Утром долбёжка началась в 11.30. Днём хотел поспать, но не дали. В 17.50 позвонил в дежурную часть. Сказал, что они не дают в квартире нахо- диться, а у меня вчера был почечный приступ.

- До одиннадцати вечера на ушах имеют право стоять - есть такой закон. Если будут после одиннадцати, я заберу их сюда, - ответил дежурный.

Тогда я пошёл на почту, купил конверт, написал и отправил в Мэрию Москвы жалобу, начинавшуюся так: “Граждане, спасите!”

Через несколько дней зашёл участковый и послу- шал их громыхание из моей квартиры. Наконец 12 сентября в 18 часов прибыл старший лейтенант, предложил написать заявление, взял его и ушёл. Пока я писал, он переговаривался с коллегой по рации о каких-то других громыхателях и сказал: мы их сразу и заберём (то есть всех вместе).

В 18.20 позвонили из дежурной части:

- Вы не могли бы подъехать к нам сюда?

- Сейчас подъеду.

- Ждём вас.

Там пришлось написать другое заявление, в ко- тором указывались только факты сегодняшнего дня, и заполнить анкету: ФИО, год рождения, национальность, гражданство (Курамшин подсказал - РФ), образование, место работы, рабочий телефон, адрес места жительства, номер и серия паспорта и кем выдан. Относительно нашего телевизионного завода Ку- рамшин опять спросил:

- Работает?

- Работает, но не на полную мощность, - ответил я.

Внизу этой анкеты краткое изложение сегодняшнего происшествия. Курамшин внимательно прочитал, сличил заявление и описание тех же событий на бланке анкеты и сказал, что их отправят на комиссию, оштрафуют (или хозяйку оштрафуют) и потом посмотрят что дальше делать - то ли выселять, то ли ещё что-то.

На выходе из дежурной части я заглянул в ИВС (КПЗ), и там среди других задержанных сидели мои враги.

Во дворе заместитель начальника обдавал из шланга колесо “Жигуля”. Он тоже сказал, что их оштрафуют и примут ещё какие-то меры.

Домой я вернулся в 20.15 и вскоре лёг спать. А в 1.05 ночи негодяи опять меня разбудили. Их уже выпустили на свободу, и они продолжили гудёжь. Пришлось снова звонить в дежурную часть.

17 октября я понёс двенадцатое дополнение к своей жалобе. Дежурил какой-то новый майор, которого я ещё не видел. Он стал внимательно с интересом читать мою бумагу, а из-за его спины выглядывал молодой лейтенант, который с удивлением негромко произнёс:

- Двенадцатое... - имея в виду номер этого дополнения к жалобе.

Последний раз я звонил в дежурную часть 29 октября ночью. После первого звонка хулиганы затихли, но потом загрохотали опять. Я опять позвонил в ОВД.

- Туда уже подъезжали, - ответил дежурный.

- Опять включили, и гремит у них музыка.

- Ясно, - сказал дежурный и положил трубку.

Когда я это записывал в дневник, то локтями чувствовал, как вибрирует стол. Днём гудели кусками.

На следующий день я пошёл к участковому. Там сидели ещё капитан Филатов и молодой сотрудник, которого я уже несколько раз видел. Изложив вчерашние события, я подытожил:

- За два года никаких результатов.

- А вы сколько здесь живёте? - спросил кто-то из присутствовавших.

- С 1981 года.

- А, со времени постройки, - прокомментировал Курамшин.

- У вас двухкомнатная квартира? - спросил Филатов.

- Однокомнатная.

- Поменялись бы куда-нибудь, - посоветовал он.

- А зачем? Он и так… - не договорил Курамшин, закладывая лист бумаги в пишущую машинку.

По этой фразе я понял, что ОВД готовит какие-то меры против негодяев, или вообще что-то должно произойти в мою пользу. Курамшин ещё сказал, что в воскресенье работает с утра и ко мне зайдёт.

- Значит в воскресенье с утра ждать?

- Обязательно, - ответил он.

Однако зашёл он не в воскресенье 1 ноября, а почти через три месяца 26 января 1999 года. Спросил, не шумят ли соседи. Я ответил, что пока всё нормально.

Они уехали, - сказал он.

Я и сам уже чувствовал, что безобразия кончились. Капкан, в котором меня держали, наконец открылся, и теперь можно показывать мою квартиру желающим сменяться. Если же негодяи когда-нибудь впоследствии приедут обратно и попытаются возобновить громыхание, то я напишу в Мэрию Москвы заявление в поддержку новых жильцов. Получится так же убедительно, как и коллективная жалоба соседей. Новым жильцам уже не придётся бороться в одиночку, а вместе мы быстро наведём порядок.

Курамшин вынул из сумки стопу каких-то бланков и один из них стал заполнять по моему паспорту, одновременно задавая вопросы о паспортных данных - месте рождения и ещё что-то. Я думал, что мне придётся поставить там свою подпись, а он вложил за- тем заполненную бумагу в общую стопку таких же бланков и пошёл в другую квартиру. Относительно штабеля коробок, выложенного в середине комнаты, он ничего не сказал, хотя про себя, конечно, отметил, что я упаковываю вещи для переезда.

Барабанной псевдомузыки я наслушался пожизненно и ещё с запасом. Когда иду по улице и из какого-нибудь окна доносится мелодия, то самочувствие моё ухудшается, а если это музыка барабанная, то меня передёргивает. Очень неприятно, когда какой-нибудь раздолбай проезжает в машине, издающей звуки кузнечно-прессового цеха.

Натиск негодяев удалось выдержать лишь потому, что они не могли громыхать без перерыва. Им тоже требовался отдых, во время которого и я мог немного прийти в себя. А безнаказанными они оставались наверное из-за несовершенства должностных инструкций МВД по этому вопросу. В книге В.И.Сороко “Витебское дело” (Минск, 1993, т.2, с.254) я вычитал, что приказы и инструкции МВД разглашению не подлежат, то есть они секретны. И в них наверное не предусмотрен такой случай, когда над человеком из-деваются, а соседи молчат. В результате сотрудники ОВД вроде прикладывали усилия, принимали меры, начальник накладывал резолюции, участковый сказал, что эта квартира уже сидит у него в печёнке, но вся эта работа оставалась какой-то отдельной от результатов. Мои жалобы шли в Мэрию, а тут действовали секретные инструкции МВД, то есть я бил головой не в ту стену. И в то же время хозяйка квартиры поддерживала свою племянницу и её мужа и наверное иногда посиживала с ними во время ”музицирования”. Ведь любой хозяин, узнав, что его квартиранты безобразничают, сразу извинился бы перед соседями и принял решительные меры. А она спряталась на какой-то другой квартире, и я до сих пор не знаю, где она находилась.

Закон наверное создаётся для поддержания порядка, чтобы нельзя было убивать или истязать первого подвернувшегося под руку человека. Он вроде бы охраняет человека, охраняет даже заключённого, если в судебном приговоре тому не назначена смертная казнь. Но в этом случае он два с половиной года защищал не меня, а гадов, которые надо мной издевались. Он действовал в союзе с ними против меня: пусть они живут в безумии и не дают жить мне. Меня по существу провоцировали на убийство.

Вот, оказывается, как устроен современный мир: предполагаешь, во всём себе отказываешь, стараешься быть умеренным в завтрашнем дне, придерживаешься только скромных пожеланий, а потом вдруг в соседней квартире появляются гады - и конец. Обречён на гибель просто для потехи подлецов.

Чувствовалось также, что дежурные в ОВД и даже в УВД ЮАО, плохо представляли то, на что я жаловался. Даже Курамшин в феврале 1998 года осторожно высказался, что, быть может, допустимо раз в неделю немножко пошуметь. Но я возразил, что внезапным грохотом могут напугать днём и уж тем более ночью.

В журнале “Столица” за 10.03.97 г. помещена такая шуточная реклама:

“Ежедневно работает гильотина! Каждый день

- Варфоломеевская ночь! Только на «Мосфильме», лишь в студии

«Шанс», исключительно для любителей сериалов!”

Это как раз то, что у меня происходило, хотя здесь не «Мосфильм», а я не любитель сериалов. Эта студия барабанного боя не оставляла мне никаких шансов.

Я категорически возражаю против того, чтобы надо мной издевались даже один раз в неделю. Практика общежития может быть только такой: вы не слышите нас, а мы не слышим вас. Желающие продолбить себе барабанные перепонки, могут надеть наушники. Меломаны даже по улице ходят в наушниках и никому не мешают, а эти и дома не желают включать тихо, как все нормальные люди. Квартира не должна превращаться в кузнечный цех или дискотеку. Если кому-то хочется барабанного боя без наушников, то для этого существуют специальные увеселительные заве- дения, и некоторые из них открыты даже ночью. Там громыхают в любое время суток, чтобы в жилых помещениях была нормальная жилая обстановка.

И также выходные и праздники существуют не только для тех, кто желает безобразничать, но и для остальных людей тоже.

Во времена Хрущёва водителям автомобилей запретили в Москве подавать звуковые сигналы, и этот запрет действует до сих пор. То есть даже при опасности дорожно-транспортных происшествий надо соблюдать тишину, а тут два с половиной года грохотали только потому, что так захотелось.

В молодости я как-то прочитал статью “Хулиганство” в Уголовном кодексе РСФСР и остался в недоумении: человек рискует попасть в тюрьму без всякой для себя выгоды - бескорыстно. Кража, разбой, мошенничество - это понятно, а совершенно бесполезное хулиганство - непонятно. Но эти выродки частично разъяснили мне и хулиганство. Оказалось, что существуют патологические негодяи, которые готовы навредить самим себе, лишь бы напакостить и другим. В тюрьму готовы ради этого садиться.

Всю жизнь мне казалось само собой разумеющимся, что получение отдельной квартиры - это окончательное решение жилищной проблемы. Это надёжное убежище, прочный тыл, покой, незыблемая опора. Так наверное представляется и другим людям. Но после 30-месячной обработки громобойкой я утратил такую психологическую опору и чувствую себя гораздо менее уверенно. Отдельная квартира, оказывается, - это ненадёжное укрытие, в котором в любую минуту может случиться что угодно. Уверенности в безопасности больше нет и не будет. Любой мерзавец может повернуть регулятор громкости и ликвидировать все блага моей отдельной квартиры, может превратить меня в почётного бомжа. Лёгкое движение рукой - и я просыпаюсь, пишу жалобу, иду с ней в опорный пункт милиции, рассказываю о происшествии, а мне отвечают, что соседей это не беспокоит. Любой гад может гонять меня как марионетку - когда захочет и сколько захочет. Потрясение я получил пожизненное.


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Д е л а и с л у ч а и р о с л а в л ь 0 6