страница12/15
Дата14.01.2018
Размер5.97 Mb.

Даниил Андреев Русские боги


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
ГЛАВА 16

ПРЕДВАРЕНИЯ

* * *

Перед близким утром кровавым



В тишине свечу мою теплю

Не о мзде неправым и правым,

Не о селах в прахе и пепле;

Не о том, чтоб вырвало с корнем

Спорынью из пашен России;

Не о том, что в Синклите горнем

Святорусские духи просили.

Но о ней, – о восьмивековой,

Полнострастной, бурной, крамольной,

Многошумной, многовенцовой,

Многогрешной, рабской и вольной!

Ведь любовью полно, как чаша,

Сердце русское ввысь воздето

Перед каменной матерью нашей,

Водоемом мрака и света;

Приближаясь нашей пустыней

К ней одной – трепещем, немеем:

Не имеем равной святыни,

Сада лучшего не имеем!

О, достойней есть, величавей

Города пред Твоими очами,

Жемчуга на Твоей державе,

Цепь лампад во вселенском храме.

Но в лукавой, буйной столице,

Под крылом химер и чудовищ,

До сих пор нетленно таится

Наше лучшее из сокровищ:

Поколений былых раздумья,

Просветленных искусств созданья,

Наших вер святое безумье,

Наших гениев упованья;

Смолкший звук песнопений, петых

В полумраке древних святилищ,

Правда мудрых письмен, согретых

Лаской тихою книгохранилищ...

Не кропи их водою мертвой;

Не вмени нам лжи и подмены,

Опусти святой омофор Твой –

Кровлю мира на эти стены.

1952


ЧАША

Не может кровью не истечь

Любое сердце, если множествам

На грозном стыке эр порожистом

Рок нации диктует лечь.

И разум мечется в бреду,

Предвидя свист и рокот пламенный

На страшных стогнах Белокаменной,

В осуществившемся аду.

Рассудок не вмещает наш,

Что завтра будет взор ученого

В руинах края омраченного

Искать осколки ваз и чаш.

Искать?.. Но чаша – лишь одна:

Скорбей и смертного томления, –

К устам дрожащим поколения

Она судьбой поднесена.

Она, как рдеющий кристалл,

Горит и будит понимание,

Что над страной бесшумно встал

Час всенародной Гефсимании.

1951


О СТАРШЕМ БРАТЕ

О, знаете ли вы, господа, как нам

дорога эта самая Европа, эта страна

святых чудес?

Достоевский

1

Запад! Великое, скорбное слово!



Зарев бесшумных прощальный взор!

Ночи всемирной сумрак лиловый,

Мягко взмывающий

к фирну гор!

Как мы любили бездонную душу

Этих могучих и гордых стран,

Песнь их морей, их древнюю сушу,

Синь их сказаний,

и кровь их ран!

В хмурое утро бурной России,

В срубах, в снегах, в степи, в нищете,

Хрупко затрепетали впервые

Благоговейные

струны те.

Грянул не нам ли, в угрюмые годы

Взманивая в невозможную даль,

Трубный призыв грядущей свободы

С дальних трибун

Палэ Руаяль?

Под итальянским небом нетленным,

В звоне фонтанов, в журчаньи дней,

Как пилигримы, склоняли колена

Разве не мы

у святых камней?

Дивных искусств вековые алмазы

Перед лицом возраставшей тьмы

В чистых слезах, как Иван Карамазов,

Разве целовали

не мы?

В сумерках, с Диккенсом шторы задвинув,



Мы забывали тайгу и метель

В теплом уюте у мирных каминов,

В святочной радости

Дингли-Дэлль.

Кто не бродил из нас, как любовник,

Склонами музыкальных долин,

Где через лозы и алый шиповник

С лебедем белым

плыл Лоэнгрин?

Мерным, божественно звучным раскатом

Слышался нам сквозь века и века

Бронзовый благовест Монсальвата

С круч запредельного

ледника;


Нас уводили волшебные тропы

На лучезарно-синее дно,

Там, где покоилось сердце Европы,

В волны гармонии

погружено.

– Кончено!.. Из омраченной лазури,

Все обрекая – цветы, труды –

Воет, рыдает нездешнею бурей

Реквием

непоправимой беды.



Только в сердцах пламенеют свечи

Старой любовью – последним прости –

Нашему старшему брату, предтече

На прорезающем мир

пути.

2

Проклятый сон: тот самый бой,



Что скоро грянет здесь воочью...

И разговор с самим собой

Длю бесконечной, скорбной ночью.

...Любой ваш город, храм, витраж,

Любить в мечте до слез, до муки,

И так ни разу камень ваш

Не взять с дорог священных в руки!

Взойдя на кругозорный холм,

Не трепетать от чудной близи

Душевных струй, небесных волн

В Байрэйте, Веймаре, Ассизи!..

Чу: два часа... Органно глух

Ночной гудок над ширью русской..

И в странствие свободный дух

Выходит дверью узкой-узкой.

Скользит и видит башни те,

Что осязать не суждено мне,

Где скоро будут в темноте

Лишь сваи да каменоломни.

Брожу по спящим городам,

Дрожу у фресок и майолик,

Целую цоколь Нотр-Дам,

Как человек, – француз, – католик.

Что эту горечь утолит?..

Как нестерпимо больно, жарко

Прощаться с каждою из плит

Уффици иль святого Марка!..

Их души там – в краю небес:

Там нерушимы и нетленны

Праобразы святых чудес

Руана, Кельна и Равенны.

Но здесь одно им: смерть навек.

И будет лжив на склепах глянец.

И плачу я, как человек,

Британец, русский, итальянец.

1950-1955

* * *

Видно в раскрытые окна веры,



Как над землею, мчась как дым,

Всадники


апокалиптической эры

Следуют


один за другим.

И, зачинаясь в метакультуре,

Рушась в эмпирику, как водопад,

Слышен все четче

в музыке бури

Нечеловеческий

ритм

и лад.


И все яснее

в плаче стихии,

В знаках смещающихся времен,

Как этим шквалом

разум России

До вековых корней потрясен.

Будут года: ни берлог, ни закута.

Стынь, всероссийская полночь, стынь:

Ветры, убийственные, как цикута,

Веют


из радиоактивных пустынь.

В гное побоищ, на пепле торжищ,

Стынь, одичалая полночь, стынь!

Ты лишь одна из сердец исторгнешь

Плач о предательстве

всех святынь.

Невысветлимый сумрак бесславья

Пал на криницы старинных лет:

Брошенный в прах потир православья

Опустошен

и вина в нем нет.

Только неумирающим зовом

Плачут акафисты и псалмы;

Только сереют минутным кровом

Призраки сект

в пустынях зимы.

Цикл завершен, – истощился, – прожит.

Стынь, непроглядная полночь, стынь...

Город гортанные говоры множит:

В залах – английский,

в храмах – латынь.

А из развалины миродержавной,

Нерукотворным шелком шурша,

На пепелище выходит Навна –

Освобожденная наша Душа.

1951


* * *

Мы на завтрашний день

негодуем, и плачем, и ропщем.

Да, он крут, он кровав –

день побоищ, день бурь и суда.

Но он дверь, он ступень

между будущим братством всеобщим

И гордыней держав,

разрушающихся навсегда.

Послезавтрашний день –

точно пустоши после потопа:

Станем прочно стопой

мы на грунт этих новых веков,

И воздвигнется сень

небывалых содружеств Европы,

Всеобъемлющий строй

единящихся материков.

Но я вижу другой –

день далекий, преемственно третий,

Он ничем не замглен,

он не знает ни войн, ни разрух;

Он лазурной дугой

голубеет в исходе столетья,

И к нему устремлен,

лишь о нем пламенеет мой дух.

Прорастание сморщенных,

ныне зимующих всходов,

Теплый ветер, как май,

всякий год – и звучней, и полней...

Роза Мира! Сотворчество

всех на земле сверхнародов!

О, гряди! поспешай!

уврачуй! расцветай! пламеней!

1952


АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ВЕК

От зноя эпох надвигающихся

Мне радостный ветер пахнул:

Он был – как гонец задыхающийся,

Как празднеств ликующий гул,

Как ропоты толп миллионных,

Как отсвет зари на колоннах...

И слышу твои алтари я,

Грядущая Александрия!

Наречий ручьи перемешивающиеся

Для будущего языка;

Знамена и вымпелы свешивающиеся

И куполы сквозь облака...

Прорвитесь, надежды, прорвитесь

За эру держав и правительств

К единству их – и завершенью,

К их первому преображенью!

Меж грузной Харибдой – тиранствованием –

И Сциллой – последней войной –

Прошло человечество, странствованием

Излучистым, к вере иной...

Дух поздний, и пышный, и хрупкий:

Смешенье в чеканенном кубке

Вина и отстоянных зелий, –

Всех ядов, и соков, и хмелей.

Сиротство рассудка, улавливающего

Протонов разбег вихревой;

Расчетливой мыслью натравливающего

Строй микрогалактик – на строй;

И – первое проникновенье

По легким следам откровенья

Уверенной аппаратуры

В другие слои брамфатуры.

Считаю цветы рассыпаемые

Щедрот, и красот, и богатств.

Иду сквозь дворцы, озаряемые

Для действ и молящихся братств;

И чую сквозь блеск изобилья

Могущественное усилье:

Стать подлинной чашею света

Готова, тоскуя, планета.

Такой же эпохой, заканчивающей

Огромные циклы, зажглось

Ученье, доныне раскачивающее

Истории косную ось.

Предчувствую это единство

И жду, как тепла материнства,

Твоей неизбежной зари я,

Грядущая Александрия!

1950


* * *

Острым булатом расплат и потерь

Мощные Ангелы сфер

В сердце народов вдвигают теперь

Угль высочайшей из вер.

Где от высот задыхается грудь,

Сквозь лучезарнейший слой

Слышу сходящий отрогами путь –

Твой, миро-праведник, твой!

Сад


непредставимейших гор

Пестовал дух тебе,

Солнце веками покоило взор

На расцветавшей судьбе.

Судеб таких не вынашивал рок

Ни в новолетье, ни встарь:

Гений,

Бого-сотворец,



пророк.

Кроткий наставник

и царь.

Дай до тебя, на духовный восток



Лучший мой дар донести,

Эту осанну, как первый цветок,

Бросить тебе на пути.

1950


ИЕРАРХИЯ

Ждало бесплодно человечество,

Что с древних кафедр и амвонов

Из уст помазанного жречества

Прольется творческий глагол.

Все церкви мира – лишь хранители

Заветов старых и канонов;

От их померкнувших обителей

Творящий Логос отошел.

Он зазвучит из недр столетия,

Из катакомб, с пожарищ дымных,

Из страшных тюрем лихолетия,

По сотрясенным городам;

Он зазвучит, как власть имеющий,

В философемах, красках, гимнах,

Как вешний ветер, вестью веющий

По растопляющимся льдинам.

И будут ли гонцы помазаны

Епископом в старинном храме

Перед свечами и алмазами

На подвиг, творчество и труд?

Иль свыше волю непреклонную,

Они в себе услышат сами,

И сами участь обреченную,

Как долг и право, изберут?

Но, души страстные и жаркие,

Они пройдут из рода в роды

Творцами новой иерархии,

Чей золотой конец вдали

Святой гигант, нерукотворною

Блистая митрой, держит строго

В другом эоне – по ту сторону

Преображенья всей земли.

1950


* * *

Если ты просветлил свою кровь,

Если ты о надзвездном грустил –

Сну Грядущего не прекословь,

Чтобы он твою мысль обольстил,

И унес – быстролетней орла

На широком жар-птичьем крыле,

Показуя вдали купола

Новой правды на старой земле.

Далека его цель, далека!

Через мглу пепелищ и пустынь,

Донеси, птица-сон, седока

До невиданных веком святынь.

И, когда ваш полет колдовской

Незнакомая встретит заря,

Над восставшей из пепла Москвой

Лет замедли, кружась и паря.

1950


* * *

Если б с древней громады

Пробудившимся взором

Ты окинул тогда окоём –

Где черты, по которым

Облик стольного града

Узнаём?

Над золою пожарищ



Будто мчались не годы,

Но века протекли и века.

И, как старый товарищ,

Льет по-прежнему воды

Лишь река.

Взлет венцов незнакомых

И свободные вздохи

Этих форм ты б понять не сумел:

В их зубцах и изломах

Пафос чуждой эпохи

Онемел.

Уподобился город



Золотым полукругам

Изукрашенных к празднеству гор, –

Мирный, светлый и гордый,

Будто Севера с Югом

Разговор.

Поразился б прохожий,

Сын советского века,

Ритуальностью шествий и зал:

Это – новая Мекка,

Ее камни дух Божий

Пронизал.

И совсем непонятны

Были б странные речи,

Действа, игрища, таинства, хор...

И лишь пестрые пятна

Новых эр человечества

Отразил бы растерянный взор.

1950


* * *

Нет, – то не тень раздумий книжных,

Не отблеск древности... О, нет!

Один и тот же сон недвижный

Томит мне душу столько лет.

Ансамбль, еще не превзойденный,

Из зданий, мощных, как Урал,

Сомкнувших в сини полуденной

Свой беломраморный хорал.

И белоснежным великаном

Меж них – всемирный Эверест:

Над облаками, над туманом

Его венцы и странный крест.

Он – кубок духа, гость эфира,

Он веры новой торжество:

Быть может, храмом Солнца Мира

Потомство будет звать его.

Но поцелую ль эти камни,

В слезах склонясь, как вся страна,

Иль только вещая тоска мне

Уделом горестным дана?

Но если дух страны подвигнут

На этот путь – где яд тоски?

Гимн беломраморный воздвигнут

В урочный срок

ученики!


1950

* * *


Я мог бы рассказывать без конца

О тех неизбежных днях,

О праздниках солнечных тех времен,

О храмах и культе том;

О бого-сотворчестве; об ином,

Прекраснейшем ритме дней;

О дивных ~верградах~ – до облаков

Воздвигнутых по городам

На радость людям, – как водоем

Духовности и красоты.

Но страшно мне – весомостью слов

Загаданное спугнуть,

Прогнать воздушные существа,

Плетущие эту ткань,

Тончайший фарфор предсказанных дней

Разбить неловкой рукой.

1950-1955

ЭЛЬДОРАДО

Знаю. – Откуда? – Отвечу:

Нет, не душой, не рассудком, –

Чем-то неназванным в речи.

Там, в глубине естества,

Слышу я сладко и жутко

Шум от летящих навстречу

Будущих наших столетий,

Взлета их и торжества.

Внутренний слух обучая

Плещущим этим напевам,

Звонам их, кликам и вздохам,

Темному их языку,

Слышу от края до края

Штормы по дальним эпохам

С громом их, плачем и гневом,

С брызгами на берегу.

С кем говорили однажды

Их голоса ветровые,

Тот разучился покою

Прочной и хмурой земли:

Он – мореплаватель, жаждой

Будущей эры гонимый

И многопарусным строем

Правящий вдаль корабли.

Солнцем другим опалённый,

Омут грядущих мальстремов,

Новых созвездий восходы

Видевший издалека –

Как он поведает сонной

Скудной стране – о народах,

О многоцветных эдемах

Нового материка?

Вот, меж утихших сограждан,

В горнице душного дома,

Он на столе рассыпает

Золото сказочных стран:

Он повествует, как страждал

В зоне пустынь незнакомых,

Как, еле слышно ступая,

Крался в таинственный стан.

Но удивляясь червонцам

С чуждым гербом Эльдорадо,

Станут ли дети и внуки

Сумерками, при огне,

Гладя сожженные солнцем

Эти усталые руки,

О неразысканных кладах

Грезить и плакать во сне?

1950-1955

ДАЙМОНУ


К огню и стуже – не к лазури –

Я был назначен в вышине,

Чуть Яросвет, в грозе и буре,

Остановил свой луч на мне.

Чтоб причастился ум мой тайнам,

Дух возрастал и крепла стать,

Был им ниспослан жгучий даймон

В глаза мне молнией блистать.

И дрогнул пред гонцом небесным

Состав мой в детский, давний миг,

Когда, взглянув сквозь Кремль телесный,

Я Кремль заоблачный постиг.

Тот миг стал отроческой тайной,

Неприкасаемой для слов,

Наполнив весь духовный край мой,

Как Пасху – гул колоколов.

Что за дары, какой мне жребий

Таились в замкнутой руке:

Подъем ли ввысь, на горный гребень,

Иль путь по царственной реке?

Он ждал, чтоб утолило сердце

Стремленье древнее ко дну;

Он четкой властью судьбодержца

Определил мой срок в плену;

Он начертал над жизнью серой

Мой долг, мой искус, мой коран,

Маня несбыточнейшей верой

В даль невозможнейшей из стран.

Ему покорны страсти, распри;

Его призыв – как трубный клич;

Он говорит со мной, как пастырь,

Как власть имеющий, как бич.

В стенах тюрьмы от года к году

Все тоньше призрачное "я":

Лишь он – растущий к небосводу,

Сходящий в недра бытия.

Я задыхаюсь от видений,

Им разверзаемых стиху.

Я нищ, я пуст. А он – как гений,

Как солнце знойное вверху.

1950

<СКВОЗЬ ТЮРЕМНЫЕ СТЕНЫ>

Завершается труд,

раскрывается вся панорама:

Из невиданных руд

для постройки извлек я металл,

Плиты слова, как бут,

обгранил для желанного храма,

Из отесанных груд

многотонный устой создавал.

Будет ярус другой:

в нем пространство предстанет огромней;

Будет сфера – с игрой

золотых полукруглых полос...

Камня хватит: вдали,

за излучиной каменоломни,

Блеском утра залит

непочатый гранитный колосс.

Если жизнь и покой

суждены мне в клокочущем мире,

Я надежной киркой

глыбы камня от глыб оторву,

И, невзгодам вразрез,

будет радость все шире и шире

Видеть купол и крест,

довершаемые наяву.,

Мне, слепцу и рабу,

наважденья ночей расторгая,

Указуя тропу

к обретенью заоблачных прав,

Все поняв и простив,

отдала этот труд Всеблагая,

Ослепительный миф –

свет грядущего – предуказав.

Нет, не зодчим, дворцы

создающим под солнцем и ветром,

Купола и венцы

возводя в голубой окоём –

В недрах русской тюрьмы

я тружусь над таинственным метром

До рассветной каймы

в тусклооком окошке моем.

Дни скорбей и труда –

эти грузные, косные годы

Рухнут вниз, как обвал, –

уже вольные дали видны, –

Никогда, никогда

не впивал я столь дивной свободы,

Никогда не вдыхал всею грудью такой глубины!

В круг последних мытарств

я с народом безбрежным вступаю –

Миллионная нить

в глубине мирового узла...

Сквозь крушение царств

проведи до заветного края,

Ты, что можешь хранить

и листок придорожный от зла!

1950-1956

ГЛАВА 17


СКВОЗЬ ПРИРОДУ

Цикл стихотворений

1

Порхают ли птицы, играют ли дети,



С душою ли друга скрестится душа –

Ты с нами. Ты с ними, невидимый Третий,

Невидимый хмель мирового ковша!

Проносятся звезды в мерцаньи и пеньи,

Поля запевают и рощи цветут,

И в этом, объемлющем землю, круженьи

Я слышу: Ты рядом. Ты близко – вот тут.

И в – солнечной зыби играющих далей,

И в шумном лесу, и в народной толпе

Как будто мельканье крылатых сандалий,

Взбегающих по золоченой тропе.

И если в торжественном богослуженьи

Я слышу про Женственность – тайну Твою,

Невидимых ангельских служб отраженье

В движеньях служителей я узнаю.

Становится чистой любая дорога,

Просвечивает и сквозит вещество...

Вся жизнь – это танец творящего Бога,

А мир – золотая одежда Его.

1935


2

Не о комбайнах,

не о гидростанциях,

Не об оковах буйных стихий,

Но об игре их,

о дружбе,

о танце их,

О просветленье

эти стихи.

Я погружу тебя в мягкие мхи,

В марево гроз и дрожащего зноя:

Веруй со мною!

Слушай со мною

Вечное.


Это поют петухи,

Это невидимые ~стихиали~

Жаждут с тобой говорить о себе;

Это качаются хвойные дали,

Сладко послушные их ворожбе.

Это – в твоей многострастной судьбе

Час откровенья готовится ими.

Мощь их,


обычай их,

царственность,

имя –

Все приоткроется завтра тебе.



Дивной созвучности,

мудрой способности

Их ощущать –

твое тело полно.

О, подготовь себя ясной беззлобностью,

Дни беспечальные пей, как вино:

Всюду в природе разлито оно –

Духам стихий золотое причастье!

Разум не знает этого счастья.

Их постигать

только телу дано.

1950


3

Я люблю – не о спящей царевне

Сказку, выдуманную вдали:

Я люблю – в босоногой деревне

Белобрысых ребят в пыли;

Жеребят на тоненьких ножках,

Молодух в открытых окошках,

Пышно-тихие

облака,

Дух гречихи



и молока.

Я любил сыновней любовью

Вечереющий звон церквей,

Ширь зеркальную понизовья

И с лугов сырой тиховей;

Съезд к медлительным перевозам,

Воробьев над свежим навозом,

Даже в травах наивную тлю

Я отцовской

любовью


люблю.

Я люблю – с котелком да с салом

Возвратиться на хвойный брег,

Где я видел – нет, не русалок,

Но бессмертные

~души рек~.

Я не "верую" в них: я знаю.

Я причастен давно их раю;

В них влюблялась, меж струй шурша,

Моя дружественная душа.

1950

4

Вы, реки сонные



Да шум сосны, –

Душа бездонная

Моей страны.

Шурша султанами,

Ковыль, пырей

Спят над курганами

Богатырей;

В лесной глуши горя,

Не гаснет сказ

Про доблесть Игоря,

Про чудный Спас.

И сердцу дороги,

Как вещий сон,

Живые шорохи

Былых времен:

Над этой поймою

Костры древлян,

Осины стройные

Сырых полян,

Луна над мелями,

Дурман лугов,

В тумане медленном

Верхи стогов,

Вода текучая

Все прочь и прочь, –

Звезда падучая

В немую ночь.

1937-1950

5

Леший старый ли, серый волк ли –



Все хоронятся в дебрь и глушь:

Их беседы с людьми умолкли,

Не постигнуть им новых душ,

Душ, сегодня держащих власть,

Чтобы завтра уйти иль пасть.

Но меня приняла Россия

В свое внутреннее жилье;

Чую замыслы потайные

И стремленье, и страсть ее,

И звезду, что взошла в тиши

Непрочтенной ее души.

Только этой звезде покорен,

Только этой звездой богат,

Прорастание древних зёрен

И вселенский грядущий сад

Слышу в шорохе хвойных ваий,

В вольных хорах гусиных стай,

В буйной радости непогоды,

В беззаконной ее гульбе,

И в лучистых очах народа,

И в кромешной его судьбе,

И в ребятах, кто слушать рад,

В век каналов, про Китеж-град.

И учусь я – сквозь гул машинный,

Говор, ругань, бескрылый смех,

Шорох бабьей возни мышиной,

Спешку графиков, гам потех –

Слушать то, что еще народ

Сам в себе не осознает.

И друзей-не чванливых, грубых,

Но таких, кто мечтой богат,

Не в правленьях ищу, не в клубах

И не в теплом уюте хат,

Но в мерцании встречных глаз,

В недомолвках случайных фраз.

1950


6

Другие твердят о сегодняшнем дне.

Пусть! Пусть!

У каждого тлеет – там, в глубине –

Таинственнейшая грусть.

Про всенародное наше Вчера,

Про древность я говорю;

Про вечность; про эти вот вечера,

Про эту зарю;

Про вызревающее в борозде,

Взрыхленной плугом эпох,

Семя, подобное тихой звезде,

Но солнечное, как бог.

Не заговорщик я, не бандит, –

Я вестник другого дня.

А тех, кто сегодняшнему кадит –

Достаточно без меня.

7. ДРЕВНЕЕ

Над рекою, в нелюдном предвечерий,

Кочевой уже потрескивал костер,

И туманы, голубые как поверия,

Поднимались с зарастающих озер.

Из-за мыса мелового, по излучине

Огибая отражающийся холм,

С зеленеющими ветками в уключине

Показался приближающийся челн.

И стремительно, и плавно, и таинственно

Чуть серел он в надвигающейся тьме,

И веслом не пошевеливал единственным

Сам Хозяин на изогнутой корме.

Борода иссиня-черная да волосы –

Богатырская лесная красота:

Лишь рубаха полотняная без пояса

Да штаны из домотканого холста.

Этим взором полесовщик и сокольничий

Мог бы хищную окидывать тайгу;

Этой силою двуперстие раскольничье

Утверждалось по скитам на берегу;

Этой вере, этой воле пламенеющей

Покоряются лесные божества,

И сквозь сумерки скользит он – власть имеющий,

Пастырь бора, его жрец, его глава.

И, подбрасывая сучья в пламя дикое,

Я той полночью молился тьме былой –

Вместе с нежитью лесной тысячеликою,

Вместе с горькою и чистою смолой.

1945-1950

8

Таится дрёмный мир сказаний,



Веков родных щемящий зов

В нешумной музыке прозваний

Старинных русских городов.

О боре сказочном и хмуром,

О мухоморах в мягком мху

Услышишь память в слове ~Муром~,

Приятном чуткому стиху.

Встает простор пустынный, пенный,

На побережьях – конский порск,

И город бедный, белостенный

Мне в прозвище ~Белоозерск~.

Орлы ли, лебеди ли, гуси ль

Ширяли к облаку стремглав

От княжьих стрел, от звона гусель

У врат твоих, ~Переяслав~?

И слышу в гордом слове ~Туров~

Летящих в мрак ветвей и хвои

Упрямых, круторогих туров

С закинутою головой.

Ветрами чистыми овеян

Язык той девственной поры:

От песен первых, от церквей он,

От простодушной детворы.

И так ясны в той речи плавной

Общенья тех, кто речь творил,

С Душой народа, юной Навной,

Наитчицей творящих сил.

1955


9

Семье Левенков

Когда несносен станет гам

И шумных дней воронки жадные,

Ты по уютным городкам

Полюбишь семьи многочадные.

Хозяйка станет занимать

И проведет через гостиную,

Любовна и проста, как мать,

Приветна ясностью старинною.

Завидев, что явился ты –

Друг батюшки, знакомый дедушки,

Протянут влажные персты

Чуть-чуть робеющие девушки.

К жасминам окна отворя,

Дом тих, гостей солидно слушая,

И ты, приятно говоря,

Купаешься в реке радушия.

Добронадежней всех "рагу",

Уж на столе шипит и пышнится

Соседка брату – творогу –

Солнцеподобная яичница.

Ни – острых специй, ни – кислот...

Но скоро пальцы станут липкими

От шестигранных сладких сот,

Лугами пахнущих да липками.

Усядутся невдалеке

Мальчишки в трусиках курносые,

Коричневы, как ил в реке,

Как птичий пух светловолосые.

Вот, мягкостью босых подошв

Дощатый пол уютно щупая,

С реки вернется молодежь

С рассказом, гомоном и щукою.

Хозяин, молвив не спеша:

"А вот – на доннике, заметьте-ка!"

Несет (добрейшая душа!)

Графин пузатый из буфетика.

И медленно, дождем с листа,

Беседа потечет – естественна,

Как этот городок, проста,

Чистосердечна, благодейственна...

Как будто, воротясь домой,

Лежишь – лицом в траве некошеной..

Как будто обувь, в жгучий зной,

С ног истомленных к черту сброшена.

1950

10. МАНИКУ



Семью домового из хат

вон


выжили,

На них клеветали ханжа

и поп...

Хвостат ли и сероват

он,

рыжий ли –



Бедняжка забился, дрожа,

в сугроб.

А как прижилась их душа

к нам


сызмальства,

Как жались в чуланчик, в испод,

в печи,

Выглядывали, вороша



хлам:

– Сыты ль вы?

И цыкали бесу невзгод:

– Молчи!


Утащат порой кочергу,

шнай,


тряпочку,

Хозяева рыщут кругом,

Везде,

А эти – в щели ни гугу:



знай,

лапочку


Сосут, ухмыляясь тишком

беде.


А ты не побрезгай платок

свить


жгутиком

И, ножку стола окрутив

узлом,

Приказ им твердить шепотком,



прыть

шутиков


Могущественным очертив

числом.


Как мало им нужно от нас:

чтоб


верили,

Спускали проделки добрей

им с рук...

Заслышат, зато, во дворе ль

топ,

в двери ли –



Уж чуют: то враг их проказ

иль друг.

Приветят гостей, воздадут

честь


страннику,

Усталым шепнут со смешком:

– Приляг!

А имя слоям, где живут,

есть

~Манику~ –



Прозвание малых душков –

миляг.


1955

11. СТИХИАЛИ ФАЛЬТОРЫ

С опушек свежих прохладой веющие,

Где сено косится

По лугам,

Благоухающие, беспечно реющие,

Они проносятся

Здесь и там.

Сверканьем шустрых стрекоз встречаемые

У лоз прибрежных,

Где плоты,

Они травою, едва качаемою,

Ласкают нежно

Свои персты.

Они глядятся сквозь сеть березовую,

И струи с бликами

Для них – качель,

Когда ребята, от солнца бронзовые,

Вбегают с криками

В степной ручей.

Их близость мягкая, наш сон баюкающая,

Душе раскованной –

Как в зной роса,

Когда кукушкою, в бору аукающею,

В глубь зачарованную

Зовут леса.

Когда ж, израненный шипами города,

Ты в травы ранние

Лицо склонишь,

Они вливаются раскрытым воротом

В плоть и сознание,

Как свет и тишь.

И если разум твой от маловерия

Веков рассудочных

Освобожден,

Ты в этой радости узришь преддверие

Заветов будущего,

Иных времен.

И пусть об имени их не беседует

Мысль человека;

Но подожди:

Об этих тайнах еще поведают

Другому веку

Его вожди.

1950

12

Нет, не боюсь языческого лика я:



Шмель, леший, дуб –

Мне любо все, – и плес, и чаща тихая,

И я им люб.

Здесь каждый ключ, ручей, болотце, лужица

Журчат мне: пей!

Кричат дрозды, кусты звенят и кружатся,

Хмелит шалфей,

Спешат мне тело – дикие, невинные –

В кольцо замкнуть,

Зеленым соком стебли брызжут длинные

На лоб, на грудь,

Скользят из рук, дрожат от наслаждения,

Льют птичий гам,

Касаясь, льнут, как в страстном сновидении,

К вискам, к губам,

Живые листья бьют об плечи темные...

В проемы чащ

Кидают под ноги луга поемные

Медвяный плащ,

Бросают тело вниз, в благоухание,

Во мхи, в цветы.

И сам не знаешь в общем ликовании:

Где – мир, где – ты.

1950


13. СЕРАЯ ТРАВКА

Полынушка, полынушка,

тихая травка,

серая, как придорожная пыль!

К лицу подношу эту мягкую ветку,

дышу – не могу надышаться,

как невозможно наслушаться песней

о самом любимейшем на земле.

Кто ее выдумал?

Какому поэту, какому художнику

в голову мог бы прийти

этот ослепительный запах?

Сухая межа в васильковом уборе;

жаворонок,

трепещущий в синей, теплой струе,

полузакрывши глаза

и солнцу подставив серую грудку;

зноем приласканные дороги;

лодки медлительных перевозов,

затерянных в медоносных лугах;

и облака кучевые,

подобные душам снежных хребтов,

поднявшихся к небу –

все в этом запахе,

в горьком духе полыни.

Когда я умру,

положите со мною, вместо цветов,

несколько этих волшебных веток,

чтобы подольше, подольше чувствовал я

радость смиренномудрой земли

и солнечной жизни.

Не позабудьте!

1950

14. ВЕСЕЛЬЧАК



И.В. Усовой

Полдневный жар. Тропа в лесу.

Орешники вокруг.

Зыбь ярких веток на весу

Перед глазами... – Вдруг

Треск по кустам, дыханье, топ,

Мгновенье – шорох смолк –

И на тропинку из чащоб

Рванулся бурый волк.

Был миг: он не успел меня

Заметить сквозь орех.

Игрою солнечного дня

Пестрел косматый мех,

А он, как школьник, хохоча,

Полуразинул пасть,

И торопились два луча

Ему в зрачки упасть.

Быть не могло на всей земле

Счастливей в этот миг!

Он шустр был, весел, как в селе

Мальчишка-озорник.

Что напрокудил он в лесной

Трущобе поутру?

Иль просто счастлив был весной

В своем родном бору?..

Но то ли давний дух телег

Еще хранила персть,

Он понял: рядом – человек!

И встала дыбом шерсть.

Миг – и, кустарник теребя,

Он шасть! за поворот...

– Мне стало больно. – За себя?

За человечий род?

1950


15

Есть праздник у русской природы:

Опустится шар огневой,

И будто прохладные воды

Сомкнутся над жаркой землей.

Светило прощально и мирно

Алеет сквозь них и листву,

Беззнойно, безгневно, эфирно, –

Архангельский лик наяву.

Еще не проснулись поверья,

Ни – сказок, ни – лунных седин,

Но всей полнотой предвечерья

Мир залит, блажен и един.

Росой уже веет из сада,

И сладко – Бог весть почему,

И большего счастья не надо

Ни мне, ни тебе, никому.

1950


16. ЗАХОДЯЩЕМУ СОЛНЦУ

Как друзья жениха у преддверия брачного пира,

Облекаются боги в пурпуровые облака...

Все покоится в неге, в лучах упованья и мира –

Небо, кручи, река.

И великим Влюбленным, спеша на свидание с Ночью,

Златоликий Атон опускает стопу за холмы –

Дивный сын мирозданья, блаженства и сил средоточье,

Полный счастья, как мы.

Поднимает земля несравненную чашу с дарами –

Благовонья, туманы и ранней росы жемчуга...

В красноватой парче, как священники в праздничном храме,

Розовеют стога.

Вечер был совершенен – и будет вся ночь совершенной,

В полнолунных лучах, без томленья, скорбей и утрат,

Да хранит тебя Бог, о прекраснейший светоч вселенной,

Наш блистающий брат!

1931-1950

17. СОЛОВЬИНАЯ НОЧЬ

Случается ночь, оторачивающая

Как рамою, трель соловья

Всем небом, землею укачивающею,

Всем чутким

сном бытия.

Зеленый, почти малахитовый,

Чуть светится бледный свод,

И врезаны листья ракитовые

В стекло


неподвижных

вод.


Остановилась вселенная,

Сквозя в прозрачнейшей мгле,

Столь тихая, столь совершенная,

Как никогда на земле.

Разлив совершенного голоса

Один несется из чащ,

Как ветер, ласкающий волосы,

Ликующ,


плавен,

звенящ.


Поет за небо безгласное,

За струи в сонном пруду,

За эту березу прекрасную,

За каждый

стебель

в саду.


Поет, ни о чем не сетуя

И ни о чем не прося,

Лишь славя ночь предрассветную

За всех,


за все

и за вся.

И мы сливаемся, слушая,

В один безмолвный хорал,

Чтоб голос над старою грушею

До солнца

не замирал.

1950


18. ГУСИ

Ах, этот вольный крик!

О, этот трубный зов –

Солнечных бездн язык

Над чередой лесов!

В поздний осенний час

У луговой стези

Диких два гуся раз

Я услыхал вблизи.

Над головой, вверху,

Клич раскатился вдруг,

И замирал во мху

Этот призывный звук.

Всем, кто обрюзг, убог,

Кто на земле простерт,

Клич загремел, как рог,

Жизнью свободной горд.

Был в нем призыв – в моря,

Вдаль, надо мглой внизу,

Бьющая в грудь заря,

Прорези туч в грозу...

Так может звать лишь тот,

Кто слушать сам привык

Радость и смех высот,

Ветреных бездн язык.

И, очертив во мгле

Плавный, широкий круг,

Гуси сошли к земле –

Там, у речных излук.

Крепнущий мрак долин

Их в камыше укрыл...

Я встретил ночь один,

Беден, смущен, бескрыл.

Если б мой грузный дух

Чист был, свободен, благ,

Как сердце вот этих двух

Мечтателей и бродяг!

1950


19. ИРУДРАНА

В будни, в удушливый зной,

В сон,

В медленный труд рыбаков,



Чей-то безумный, хмельной

Сонм


Рушится из облаков.

С хохотом перебежав

Пруд,

В пыль опрокинув скирды,



Вихри, гудя и визжа,

Гнут


Вербы до мутной воды.

Учетверяя шальной

Гвалт

Бросившихся на крыльцо,



Шумный, разгульный, косой

Шквал


Ливнем ударил в лицо.

Те, что рванулись крепить

Стог,

Мачты, комбайны, омет,



Выхвачены из цепи –

С ног


Сшиблены в водоворот.

В хатах старухи дрожат,

Знать

Смея одно: – Пронеси,



Хоть отврати от нас град,

Мать,


Сущая на небеси!..

В трепете огненных дуг

Свод...

Цели не ведая сам,



Нечеловеческий дух

Льет


Мощь свою по небесам.

Плещущих иерархий

Там

Грохот и радостный гул:



Кто-то устами стихий

К нам


С дикой любовью прильнул;

Застит завесой дождя,

Рвет,

Воздухом душит живым,



Семенем молний сходя,

Жжет,


Пламенен, как серафим!

Не серафим, не Перун –

Нет!

То – ~Ирудрана~! То слой,



Чью высоту ни колдун

Лет


Древних не знал над собой,

Ни мудрецы наших дней,

Мир

Лишь по краям изучив,



Ни в полумраке церквей

Клир,


Пестуя собственный миф.

То стихиали грозы,

Тьмы,

Света – живят окоем;



Их громоносный язык

Мы

Только теперь познаем;



Их дружелюбную мощь

Хор


Славить придет на луга,

В тень расколдованных рощ,

В бор,

В поле и на берега!..



Внуки сумеют любить

Мир,


Грудью к стихиям припасть,

С богослужением слить

Пир,

Страстью ответить на страсть



Правнук! Ты выйдешь под сень

Их,


К солнечному бытию,

Вспомни же в праздничный день

Стих –

Давнюю песню мою.



1950

20

Не ради звонкой красоты,



Как, может быть, подумал ты,

Не блеска ради

Ввожу я новые слова,

Так странно зримые сперва

Вот здесь, в тетради.

В словах испытанных – уют.

Но в старые мехи не льют

Вина младого.

Понятьям новым – новый знак

Обязан дать поэт и маг,

Искатель слова.

Нет, я из книг их не беру.

Они подсказаны перу

Златыми снами.

Они – оттуда, где звенят

Миры других координат,

Соседних с нами.

1955


21. ПОЛЕТ

Поднявшись с гулом, свистом, воем,

Пугая галок, как дракон,

К волнистым облачным сувоям

Помчалась груда в десять тонн.

Ревут турбины в спешке дикой,

Чтобы не ухнуть в пустоту,

Чтобы дюралевой, безликой

Не пасть громаде в пропасть ту.

А в пропасти, забывши прятки,

Футбол, лапту, учебник, класс,

Следят за чудищем десятки

Восторженных ребячьих глаз.

– Эх, вот бы так!.. Вот шпарит ловко!

– Быть летчиком-или никем!..

И завтра не одна головка

Уйдет в долбежку теорем.

А я? – Молчит воображенье,

Слух оглушен, а мысль – как лед:

Мне отвратительна до жженья

Карикатура на полет.

Не так! не то!.. И даже птицы

Мечту не удовлетворят:

Ее томит, ей страстно снится

Другая форма и наряд.

Таким не стать мне в жизни этой,

Но предуказан путь к тому,

Чтоб превратиться в плоть из света,

Стремглав летящую сквозь тьму.

Прозрачными, как слой тумана,

Прекрасными, как сноп лучей,

Купаться в струях океана

Воздушных токов и ключей.

Со стихиалями бездонных

Небесных вод – играть вдогон,

Чтоб были дивно просветлённы

Движенья, голос, смех и звон;

С веселой ратью Ирудраны,

Зигзагом небо осветя,

Лить дождь на жаждущие страны,

Все осязая, как дитя;

И, как дитя на сенокосах

С разбега прыгает в копну,

Скользить по облачным откосам

В бесплотно-синюю волну.

Грядущее, от изобилья

Своих даров, мне знанье шлет,

Что есть уже такие крылья

И будет вот такой полет.

1955


22. ОРЛИОНТАНА

Играя мальчиком у тополя-титана,

Планету выдумал я раз для детворы,

И прозвище ей дал, гордясь, – ~Орлионтана~:

Я слышал в звуке том мощь гор, даль рек, – миры,

Откуда, волей чьей созвучье то возникло?

Ребенок знать не мог, что так зовется край

Гигантов блещущих, существ иного цикла,

Чья плоть – громады Анд, Урал и Гималай.

Милльонолетний день их творческого духа,

Восход их и закат уму непредставим;

Звучал бы сказ о них пустынно, бледно, сухо,

И мерк бы в их краях сам горний серафим.

Величьем их дыши, на дальний фирн взирая

Из сумрачных долин в безмолвьи на заре,

Когда воочию ложится отблеск рая

На их гранитный лик в предвечном серебре;

Когда любой утес горит как панагия,

Торжественный туман развеяться готов –

И зримо в тех мирах свершают литургию

Первосвященники вершин и ледников.

Тогда ты вечен. Ты – в бессмертьи, за порогом,

Как в предварении непредставимых прав,

Присутствуешь ты сам при их беседе с Богом,

Ничтожное презрев, царицу-смерть поправ.

1955


23

Если вслушаешься в голоса ветра,

в думы людей и лесных великанов,

тихо рождается гармоничное эхо

в глубине сердца.

Это – не свет, не звук. Это –

мир, прошедший сквозь тебя и преображенный;

миф, рождающийся в миллионах сердец,

рассудком неуловимый;

лоно религии, еще не нашедшей

ни заповедей, ни пророков.

Время! Не медли!

Будут пророки,

воздвигнутся храмы,

необычайнейшие,

чем всё, что было...

Время! Не медли!

Он будет зовущим, этот завет,

как пики бора на склоне неба;

мудрым, как вековые камни великих народов;

устремленным, как белые башни;

добрым, как тепло очага;

многолюдным,

как праздничный гул стадионов,

и веселым, как детские игры.

Время, не медли!

Он будет прекрасным,

как вишни, осыпанные весенним цветом.

– Время! Не медли!

1950


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Даниил Андреев Русские боги