страница13/15
Дата14.01.2018
Размер5.97 Mb.

Даниил Андреев Русские боги


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
ГЛАВА 18

БОСИКОМ


Цикл стихотворений

1

Из шумных, шустрых, пестрых слов



Мне дух щемит и жжет, как зов,

Одно: бродяга.

В нем – тракты, станции, полынь,

В нем ветер, летняя теплынь,

Костры да фляга;

Следы зверей, следы людей,

Тугие полосы дождей

Над дальним бором,

Заря на сене, ночь в стогу,

Посвистыванье на лугу

С пернатым хором.

Быть может, людям слово то,

В речь обыденную влито,

Напомнит даже

Совсем другое: тайный лаз,

Угрюмый взгляд свинцовых глаз,

Нож, ругань, кражи...

Ну что ж! В бродяжье божество

Любовно верить никого

Я не неволю,

Слоняюсь только да слежу

Сорок, стрижей, ручей, межу,

Курганы в поле.

Безделье? Нет. Труд был вчера

И будет после. Но пора

Понять, что праздник

Есть тоже наш священный долг:

В нем безотчетно знает толк

Любой проказник.

Да и потом, какой ханжа

Прикажет верить, будто ржа

Наш разум гложет,

Когда с душой природы связь

Мы углубляем, развалясь

На хвойном ложе?

Вот и валяюсь в пышном мху,

Рад то напеву, то стиху,

Игре их граней,

И в чудных странах бытия

Мне путеводна лишь моя

Звезда Скитаний.

2

Ах, как весело разуться в день весенний!



Здравствуй, милая, прохладная земля,

Перелески просветленные без тени

И лужайки без травы и щавеля.

Колко-серые, как руки замарашки,

Пятна снега рассыпаются кругом,

И записано в чернеющем овражке,

Как бежали тут ребята босиком.

В чащу бора – затеряться без оглядки

В тихошумной зеленеющей толпе,

Мягко топают смеющиеся пятки

По упругой подсыхающей тропе.

А земля-то – что за умница! такая

Вся насыщенная радостью живой,

Влажно-нежная, студеная, нагая,

С тихо-плещущею в лужах синевой...

Ноздри дышат благовонием дороги,

И корней, и перегноя, и травы,

И – всю жизнь вы проморгаете в берлоге,

Если этого не чувствовали вы.

1931-1950

3

Лёвушка! Спрячь боевые медали,



К черту дела многоважные брось:

Только сегодня апрельские дали

По лесу тонкому светят насквозь.

Ясени, тополи, дикие груши,

Семьи березок у юных полян –

Нет, не деревья: древесные души,

Тихий, чистейший, зеленый туман,

Не существа ли в зеленом виссоне

Нежно окутали сучья и пни?

С каждой зарею – плотнее, весомей

И воплощённее будут они.

Только сегодня очам достоверен

Этот нездешне-зеленый эфир,

Таинство странных, не наших вечерен,

Ранней весной наполняющих мир.

Только сейчас очевиден Господний

Замысел горнего града в лесу...

Лев! Тебе лень шевелиться сегодня?

Ладно. Я добр, – я тебя донесу.

1950


4. АРАШАМФ

Не знаю, живут ли дриады

В лесах многоснежной России,

Как в миртах и лаврах Эллады

Ютились они в старину.

Нет, – чужды древним народам

Те дружественные иерархии,

Что пестуют нашу природу,

Нашу страну.

Ясней – полнорадостным летом,

Слабее – по жестким зимам

Их голос слышен поэтам:

Он волен, струист, звенящ,

И каждый лес орошаем

Их творчеством невыразимым,

И следует звать Арашамфом

Слой духов древесных чащ.

Не знают погони и ловли

Лепечущие их стаи,

И человеческий облик

Неведом их естеству,

Но благоговейно и строго

Творят они, благоухая,

И чувствуют Господа Бога

Совсем наяву.

По длинным лиственным гривам

Они, как по нежной скрипке,

Проводят воздушным порывом,

Как беглым смычком

скрипач;


И клонятся с шорохом лозы,

И плещутся юные липки,

И льют по опушкам березы

Счастливый, бесслезный плач.

Естественнее, чем наше,

Их мирное богослуженье,

Их хоры широкие – краше

И ласковей,

чем орган;

И сладко нас напоить им

Дурманом

до головокруженья,

Когда мы входим наитьем

В мягчайшую глубь их стран.

1955

5

И воздух, поющий ветрами,



И тихо щебечущий колос,

И воды, и свищущий пламень

Имеют свой явственный голос.

Но чем ты уловишь созвучья

Лужаек, где травы и сучья,

Все выгибы, все переливы

Беззвучной земли молчаливой?

Язык ее смутен, как пятна,

Уста ее жаркие немы;

Лишь чуткому телу понятны

И песни ее, и поэмы.

Щекотным валежником в чаще,

Дорогою мягко-пылящей,

На стежке – листом перепрелым

Она говорит с твоим телом.

И слышит оно, замирая

От радости и наслажденья,

В ней мощь первозданного рая

И вечного сердца биенье.

Она то сурово неволит,

То жарко целует и холит,

То нежит тепло и упруго, –

И матерь твоя, и супруга.

Ее молчаливые волны,

Напевы ее и сказанья

Вливаются, душу наполня,

Лишь в узкую щель осязанья.

Вкушай же ее откровенье

Сквозь таинство прикосновенья,

Что скрыто за влагой и сушей –

Стопами прозревшими слушай.

1950


6. ВОВСЕ НЕ ШУТЯ

И в том уже горе немаленькое,

Что заставляет зима

Всовывать ноги в валенки

И замыкать дома.

Но стыдно и непригоже нам

Прятать стопу весной

Душным футляром кожаным

От ласки земли родной.

Не наказала копытами

Благая природа нас,

Чтоб можно было испытывать

Землю – во всякий час;

Чтоб силу ее безбрежную

Впивали мы на ходу,

Ступая в лужицы нежные,

На камни иль в борозду.

Швырните ж обувь! Отриньте!.. Я

Напомню, что этот завет

Блюдет премудрая Индия

Четыре тысячи лет;

Хранит народ Индонезии

В обыкновении том

Чарующую поэзию

Бесед с травой и песком;

Смеются потоки синие,

Любовно неся струю

К босым ногам Абиссинии

И в Полинезийском раю.

И миллионы вмяточек

Свидетельствуют на селе

О радости шустрых пяточек

На мягкой русской земле.

Ты – не на чванном Западе.

Свободу – не нам давить.

Моя беспечная заповедь:

Обувь – возненавидь!

1950


7

Вот блаженство – ранью заревою

Выходить в дорогу босиком!

Тонкое покалыванье хвои

Увлажненным

сменится песком;

Часом позже – сушью или влагой

Будут спорить глина и листва,

Жесткий щебень, осыпи оврага,

Гладкая,


прохладная

трава.


Если поле утреннее сухо,

Что сравнится с пылью золотой?

Легче шелка, мягче мха и пуха

В колеях


ее нагретый слой.

Плотным днем, от зноя онемелым,

Бросься в яр прозрачный... и когда

Плеском струй у пламенного тела

Запоет

прекрасная



вода,

И когда, языческим причастьем

Просветлен, вернешься на песок –

Твоих ног коснется тонким счастьем

Стебелиный

каждый


голосок.

Если же вечерние долины

Изнемогут в млеющей росе,

И туман, блаженный и невинный,

Зачудит

на сжатой



полосе –

Новый дух польется по дороге,

Кружится от неги голова,

Каждой капле радуются ноги,

Как листы,

и корни,


и трава.

Но еще пленительней – во мраке

Пробираться узкою тропой,

Ощущая дремлющие знаки

Естества –

лишь слухом и стопой.

Если мраком выключено зренье,

Осязаньем слушать норови

Матерь-землю в медленном биенье

Ее жизни


и ее любви.

Не поранит бережный шиповник,

Не ужалит умная змея,

Если ты – наперсник и любовник

Первозданной силы бытия.

1936-1950

8

Как участь эта легка:



Уйти от родного порога...

Дорога! Птица-дорога!

Волнующиеся облака!

Как мед, я пью этот жребий:

Воительницу-грозу,

Склоненную в зыбь лозу

И радугу в вечном небе.

Мелькают межи, столбы,

Деревни у перелога...

Дорога! Песня-дорога!

Песня моей судьбы!

Как не любить – телеги,

Поскрипывающие в колее,

Неспешную речь в жилье,

Гул хвои на лесном ночлеге?.

Лети же, светла, легка,

На зов голубого рога,

Дорога! Птица-дорога!

Кочующие облака!

1937


9. НА ПЕРЕВОЗЕ

Если мы, втроем, вчетвером,

Входим путниками на паром –

Хорошо в закатном покое

Озирая зеркальный плес,

Загрубевшею брать рукою

Влажно-твердый, упругий трос.

Прикасались к нему весь день

С полустанков, сел, деревень,

Каждый мальчик, всякий прохожий,

Бабы, девушки, учителя,

Старики, чью плотную кожу

Знает сызмальства мать-земля;

Знаком связи народной стал

Этот твердый, тугой металл;

Через эти пряди витые

Волю тысяч вплетали в круг

Сколько ласковых рук России –

Властных, темных, горячих рук!..

Воды искрятся серебром.

Мерно двигается паром.

И отрадно вливать усилья

В мощь неведомой мне толпы...

В этом – родина. В этом – крылья.

В этом – счастье моей тропы.

1950


10. ПРИВАЛ

Где травка, чуть прибитая,

Нежней пушистых шкур,

Уютен под ракитою

Привал и перекур.

Хоть жизнь моя зеленая

И сам я налегке,

Но сало посоленное

И сахар есть в мешке.

Гляжу – любуюсь за реку,

На пажити внизу,

Сухарики-сударики

Грызу себе, грызу.

А большего не хочется,

И весело мне тут

Смотреть, как мимо рощицы

Прохожие бредут.

Идите, люди мудрые,

Куда велят дела,

А мне зеленокудрая

Ракиточка мила.

1950


11. ПТИЧКИ

– Я берегу

– Кук-ку!.. –

На берегу

– Кук-ку!..

...и над рекой

Сон хвои

и трав.


И на суку

– Кук-ку!..

все стерегу

– Кук-ку!..

...заветный бор

От всех


потрав.

– А я – в сосну

– Тук-тук!

И не засну

(Тук-тук)

пока сосна –

Сундук

с добром,



Коль под корой

скрыт прок,

И глупый рой

прыг – скок

На мой сигнал,

мой стук,

мой гром.

– Я в тростниках

Вью-вью!

Я в родниках

Пью-пью!

Я в лозняках

Лью трель

мою;


сев на корчу,

Дом свив,

прощебечу:

– Жив-жив!

Пою, свищу:

Чив-чив,


Чи-ю.

1957


12

Сколько рек в тиши лесного края

Катится, туманами дыша,

И у каждой есть и плоть живая,

И неповторимая душа.

На исходе тягостного жара,

Вековую чащу осветя,

Безымянка звонкая бежала

И резвилась с солнцем, как дитя.

Вся листвою дружеской укрыта,

В шелестящем, шепчущем жилье

Пряталась она, и от ракиты

Зайчики играли на струе.

Как светло мне, как легко и щедро

Засмеялась ты и позвала,

В плавные, качающие недра

Жаждущее тело приняла.

Пот горячий с тела омывая,

Беззаботна, радостно-тиха,

Ты душой своей, как реки рая,

Омывала душу от греха.

И когда на отмель у разводин

Я прилег, песком озолочен,

Дух был чист, блистающ и свободен,

Как вначале, на заре времен.

Сколько рек в тиши лесного края

Катится, туманами дыша, –

Как таинственна их плоть живая,

Как добра их детская душа!

1937


13. ЛИУРНА

Перекрываемый тенями влажными,

Затон укромный

Успел мелькнуть...

К водице милой!

Бегом по пляжику –

Стать в струи темные,

В воде по грудь.

Шуршат ракиты прохладным голосом,

Обняв воскрылиями

Водоем,

Весь убеленный цветами лотосов:



Речными лилиями

Их мы зовем.

И, прикасаясь к цветку ресницами,

Вдыхая дух его,

Закрыв глаза,

Внимать, как птицы смеются с птицами

И кружит дугами

Стрекоза.

Сквозь пенье, шелест и благовоние,

Вдруг заструившись

В сознанье, в кровь,

Другие звуки

Иной гармонии

Тогда послышатся

Вновь и вновь.

Мгновенья новые такого счастия,

Блуждая далями,

Найду ли где,

Как свет вливающегося сопричастия

Со стихиалями

В живой воде?

И не забуду я в иные, бурные

Года печали,

В атомный век,

Что дивный мир тот зовут ~Лиурною~, –

Мир стихиалей

Озер и рек.

1950


14. ЯГОДКИ

Смотри-ка! Смотри-ка!

Что может быть слаще?

Полна земляникой

Смешная чаща.

Медведи правы:

Здесь – рай. И вот

В душмяные травы

Ложусь на живот.

В зеленом храме,

Быть может, первый

Срываю губами

Алые перлы.

На солнце, у пней,

Близ юных опенок,

Они вкуснее

Сладчайших пенок,

И меда пеннейшего,

И даже, ха,

Наисовершеннейшего

Стиха.

1950


15

Неистощим, беспощаден

Всепроникающий зной,

И путь, мимо круч и впадин,

Слепит своей желтизной.

Но тело все еще просит

Идти по полям, идти

Изгибами – в ржи и просе

Змеящегося пути.

Люблю это жадное пламя,

Его всесильную власть

Над нами, как над цветами,

И ярость его, и страсть;

Люблю, когда молит тело

Простого глотка воды...

...И вот, вдали засинело:

Речушка, плетни, сады,

И белая церковь глядится

Из кленов и лип – сюда,

Как белоснежная птица

Из мягкой листвы гнезда.

1936


16. ЛОПУХ

А еще я люблю их –

Прутья старых оград у церквей,

Если в медленных струях

Нежит их полевой тиховей.

Здесь бурьян и крапива

Да лиловые шапки репья,

И всегда терпелива

В раскаленной пыли колея.

Ноги ноют от зноя,

От огня многоверстных дорог...

Ляг, ветришка, со мною

У спокойной ограды, в тенек.

Вон у бедной могилы

Исполинская толщь лопуха

Дышит кроткою силой,

Молчаливою думой тиха.

Люди, люди! Напрасно

Вы смеетесь над этим листом:

Его жилки – прекрасны,

Ведь пеклись стихиали о том.

Убеленные пылью,

Эти листья над прахом взошли,

Как смиренные крылья

Старых кладбищ и вечной земли.

И отрадно мне знанье,

Что мечта моя будет – в стихе,

Дух – в небесном скитанье,

Плоть же – в мирном, седом лопухе.

1950


17. ВАТСАЛЬЯ

Алле Александровне Андреевой

Тихо, тихо плыло солнышко.

Я вздремнул на мураве...

А поблизости, у колышка,

На потоптанной траве

Пасся глупенький теленочек:

Несмышленыш и миленочек,

А уже привязан здесь...

Длинноногий, рыжий весь.

Он доверчиво поглядывал,

Звал, просил и клянчил: му!

Чем-то (чем – я не угадывал)

Я понравился ему.

Так манит ребят пирожное...

И погладил осторожно я

Раз, другой и третий раз

Шерстку нежную у глаз.

Ах, глаза! Какие яхонты

Могут слать подобный свет.

Исходил бы все края хоть ты,

А таких каменьев нет.

Как звезда за темной чащею,

В них светилась настоящая

(Друг мой, верь, не прекословь)

Возникавшая любовь.

И, присев в траву на корточки,

Я почувствовал тотчас

Тыканье шершавой мордочки

То у шеи, то у глаз.

Если же я медлил с ласками,

Он, как мягкими салазками,

Гладил руки, пальцы ног,

Точно мой родной сынок.

Я не знаю: псы ли, кони ли

Понимают так людей,

Только мы друг друга поняли

Без грамматик, без затей.

И когда в дорогу дальнюю

Уходил я, мне в догон

Слал мумуканье печальное,

Точно всхлипыванье, он.

1955

18. ЛИВЕНЬ



Вдали – как из ведра:

Не облако – гора!..

И стала ниже градусом

Испуганно жара.

Округлым серебром

Раскатываясь, гром

Овеял дрожью радостной

Опушку и паром.

С разъявшихся высот

Весомые, как плод,

Хлестнули капли первые

Шоссе и огород.

И струй гудящих рать

Асфальтовую гладь

Заторопилась перлами

И звоном покрывать.

Галдеж на берегу,

Смятенье на лугу –

Визжат, полуутоплые...

Да я-то не бегу:

Долой рубаху! Лей

На поле, на людей,

На это тело теплое,

Великий Чародей!

Поток из рвов и ям

Бурлит по колеям;

Как весело, как весело, –

По лужам, по ручьям!..

Ни воздуха, ни струй:

Все слито в поцелуй,

В бушующее месиво...

Земля моя, ликуй!

Хлябь вязкую мешу,

Кричу, пою, машу,

То шлепаю, то шаркаю –

Как бешеный пляшу:

Сходящий с высоты

На травы, на листы,

Ласкай мне тело жаркое

И жадное, как ты!..

А, начисто побрит,

Какой-то сибарит

С испугом из калиточки

На дикого глядит.

Успеть бы верно мог

Я спрятаться в домок,

Но счастлив, что до ниточки,

До ниточки промок.

1950

19. СЛЕДЫ



И всегда я, всегда готов

После летних ливней косых

Попадать в очертанья следов –

Незнакомых, мягких, босых.

Вся дорога – строфы листа,

Непрочитанные никогда.

Эта грязь молодая – чиста,

Это – лишь земля да вода.

Вот читаю, как брел по ней

Бородач, под хмельком чуть-чуть;

Как ватага шумных парней

К полустанку держала путь;

Как несли полдневный удой

Бабы с выгона в свой колхоз;

Как, свистя, пастух молодой

Волочащийся бич пронес;

Как бежали мальчишки в закут

Под дождем... и – радость земли –

Голосистые девушки тут,

Распевая, из бора шли.

Отпечатались на грязи

Все пять пальчиков – там и здесь,

И следами, вдали, вблизи,

Влажный грунт изузорен весь.

Да: земля – это ткань холста.

В ней есть нить моего следа.

Эта мягкая грязь – чиста:

Это лишь земля да вода.

1936-1950

20. ВО МХУ

В дикой раме –

Окружен соснами,

Вечерами

Вспоен росными,

Дремлет в чаще

(Где тут грань векам?)

Настоящий

Ковер странникам.

Чуть вздыхая,

Теплей воздуха,

Он – сухая

Вода отдыха;

По оврагам

Нежит луч его;

Нет бродягам

Ложа лучшего.

К телу "ляг-ка!"

Он сам просится,

И так мягко

В него броситься:

Чтоб звенела

Тишь прохладная;

Чтобы тело

Всегда жадное,

Тихо-тихо

В нем покоилось...

Вон – лосиха,

То ли в хвое лось

Фыркнул строже...

И вновь – нежная

Бездорожья

Тишь безбрежная.

1950

21

Холодеющий дух с востока,



Вестник мирной ночной поры,

Чередуется с теплым током –

Поздним вздохом дневной жары.

Щедрой ласкою день венчая,

Отнимая свой грузный жар,

В гущу розовую иван-чая

Опускается алый шар.

Эхо, дремлющее в овраге,

Легким шагом не разбужу

И, по пояс в журчащей влаге,

Навлю резвую перехожу.

Плеск ребят вдалеке и пенье:

Речка льющаяся тепла,

Чтоб дробили ее теченье

Крики, смех, голоса, тела;

Чтоб мелькала над гладью черной

Гибко, шумно и горячо

Бронза влажная рук проворных

Иль коричневое плечо.

И, скользя по скатам прибрежным,

Сходит стадо, спеша, мыча,

И склоняются морды нежно

К струям плещущего ключа.

1936


22. ТОВАРИЩ

Никчемных встреч, назойливых расспросов

Я не терплю. О, нет, не оттого,

Что речь свернет на трактор, вспашку, просо.

Но кто поймет бесцельный путь? Кого

Мне убедить, что и в судьбе бродяжьей –

Не меньший труд, чем труд на полосе?

Ведь тут, в России, в путь влекомы все

Других забот нерасторжимой пряжей.

Но как-то раз мальчишка боевой,

Товарищ мой в купанье у Смилижа,

Взглянул в лицо настороженней, ближе,

И, вдруг притихнув, повернул за мной.

Мы молча шли, бесшумно, друг за другом,

Отава луга вся была в росе,

Июльский вечер умолкал над лугом

В своей родной, своей простой красе.

А он молчал, на мой мешок уставясь,

И в легком блеске смелых светлых глаз

Я прочитал томительную зависть –

Стремленье вдаль, братующее нас.

Вода реки с волос смешно и скоро

Сбегала по коричневым вискам...

И за умнейший диспут не отдам

Ту простоту и свежесть разговора.

Благослови, бездомная судьба,

На путь свободный будущего друга!

Веди с порога! Оторви от плуга!

Коснись крылом мужающего лба!

Когда-нибудь на золотом рассвете

Простой мешок ему на плечи кинь,

Пропой ветрами всех твоих пустынь

Бродяжью песнь – сладчайшую на свете!..

...Я уходил, – и дни мои текли,

Уча любить все звуки жизни стройной,

Прислушиваться, как в деревне знойной

Скрипят колодезные журавли,

И как шмели гудят в траве погоста,

Где мальвы желтые и бузина,

Где дремлют те, кто прожил жизнь так просто,

Что только рай хранит их имена.

1937


23

Плывя к закату, перистое облако

Зажглось в луче,

И девять пробил дребезжащий колокол

На каланче.

Уж крик над пристанью – "айда, подтаскивай" –

Над гладью смолк.

Как молоко парное – воздух ласковый,

А пыль – как шелк.

В село вошли рогатые, безрогие,

Бредут, мычат...

Бегут, бегут ребята темноногие,

"Сюда!" – кричат.

Круг стариков гуторит на завалинке

Под сенью верб,

Не замечая, как всплывает маленький

Жемчужный серп.

Несет полынью от степной околицы,

С дворов – скотом,

И уж наверно где-то в хатах молятся,

Но кто? о чем?

1950


24

В белых платочках и в юбках алых

Девушки с ведрами у журавля,

Рокот на гумнах и на сеновалах,

А за околицей – лишь поля.

И прохожу я путем открытым

Через село в ночной окоем,

С сердцем, душою реки омытым,

И просветленный безгрешным днем.

Я оттого и светлел, что волен:

Здесь – сегодня, а завтра – там,

Завтра уйду гречишным полем

С песней другой и к другим местам.

И не пойду я по душным хатам

Вечером звездным ночлег ища:

Вон за лужайкой, над плавным скатом,

Кров необъятный, без стен и ключа.

1936


25. В ТУМАНЕ

Безлюдный закат настиг меня тут,

Чья ж ласка вокруг? Чей зов?

Над морями туманов тихо плывут

Одни верхушки стогов.

В студеном яру родники звенят...

Тропинка вниз повела...

И вот, обволакивает меня

Блаженно сырая мгла.

Ей отвечая, кипит горячей

Странной отрадой кровь,

Как будто душа лугов и ключей

Дарит мне свою любовь.

Благоуханьем дурманят стога,

Кропит меня каждый куст,

На темной коже – как жемчуга

Дыхание чьих-то уст.

И, оберегая нас, благ и нем,

Склоняется мрак к двоим...

Не знаю за что и не слышу – кем,

Лишь чувствую, что любим.

1950


26. НОЧЛЕГ

Туман в ложбинах течет, как пена,

Но ток нагретый я в поле пью:

На жниве колкой – охапка сена,

Ночлег беспечный в родном краю.

Вон там, за поймой, синей, чем море,

Леса простерли свои ковры...

Земля хранит еще, мягко споря,

Накал прощальный дневной жары.

Утихла пыль над пустой дорогой

И гул на гумнах умолк в селе,

И сон струится луной двурогой,

Светясь и зыблясь, к моей земле.

И все туманней в ночных равнинах

Я различаю – стога, лозу,

И путь, пройденный в лесах долинных,

В болотах, в дебрях – вон там, внизу.

За путь бесцельный, за мир блаженный,

За дни, прозрачней хрустальных чаш,

За сумрак лунный, покой бесценный

Благодарю Тебя, Отче наш.

1936


27

Звезда ли вдали? Костер ли?..

У берегов

Уже стихиали простерли

Белый покров.

Беседует только Неруса

Со мной одна,

Шевелит зеленые бусы

Чистого дна.

И льнет к моему изголовью,

Льется, звенит,

Поит непорочною кровью

Корни ракит.

Как плоть – в ее ток несравненный

С жаркой стези,

В эфирные воды вселенной

Дух погрузи.

Ты сам – и прохладные реки,

И мгла берегов...

Забудь о себе – человеке,

Брат богов.

1950


28. ANDANTE

Не поторапливаясь,

ухожу к перевозу

Утренней зарослью у подошвы горы,

Сквозь одурманивающие ароматами лозы,

Брусникою пахнущие

от вседневной жары.

Как ослепительны эти молнии зноя

На покачивающейся

незаметно

воде,

В этом, исполненном света, покое,



В дощатой

поскрипывающей

ладье!

Тихо оглядываешься – и понимаешь



Всю неохватываемость

этих пространств,

Где аир, лилии, медуницы и маеж

Чудесней всех празднований

всех убранств...

О, я расколдованнее

всех свободных и нищих;

Зачем мне сокровища? И что мне года?

Пускай перекатывается по нагретому днищу

Беспечно расплескивающаяся вода,

МОя подошвы мне и загорелые пальцы,

Блики отбрасывая на ресницы и лоб...

О, трижды блаженнейшая

участь скитальца!

Пленительнейшая

из человеческих троп!

1937-1950

–-------------------

* Andante – Умеренно, медленно; муз. термин (ит.).

–-------------------

29

Моею лодочкою



Река довольна.

Плыви лебедочкою

Быстра, привольна!

Пусть весла брошенные

Тобой не правят;

Лужайки скошенные

Ночлег доставят;

Уж не завидывая

Ничьей свободе,

На дно откидываюсь,

И в небосводе

Тону блаженнейшими

Для глаз и слуха

Наисовершеннейшими

Часами духа.

А копны сложенные –

Всё реже, реже...

Леса нехоженые...

Ни сел, ни мрежей.

Лишь птиц аукающих

Из бора клики...

Да струй баюкающих

Сквозные блики.

1950


30. ПЕРЕД ГЛУХОЮ ДЕРЕВНЕЙ

Вот лесной перерыв:

Скоро церковь и мост...

Вдалеке, из-за круч у реки,

Как упорный призыв

Человеческих гнезд,

– Рам-там-там! – барабанят вальки.

И с бугров, от жилья,

С нагруженным ведром

Сходят бабы к стоячим плотам,

И от груды белья

Серебрится, как гром:

– Рам-там-там! Рам-там-там! Рам-там-там!

Этих стуков канву

За квадратом квадрат

Расшивают шелка-голоса:

Желтый гомон ребят,

Смеха розовый звук,

Песен, синих, как лен, полоса.

У лесничеств каких,

У каких деревень

В этом ласковом русском саду

Для пристанищ людских

В пламенеющий день

С моей лодочки шустрой сойду?

На меже иль в бору

Милый шаг сторожа,

Где найду свой бесценнейший лал?

Приютит ввечеру,

Ум и сердце кружа

Мне дурманами – чей сеновал?..

Пестрый мир не кляни,

Станет сердцу легко,

Будешь мудр полнотой бытия.

Ах, безгневные дни,

Голубое тепло,

Чистых утр золотая струя.

1950


31

Зорькой проснешься – батюшки, где я?

Вся луговина

убелена:


Инеем хрустким,

Запахом вкусным

Прочь из овина

Манит она.

Вскочишь... Который? Ба, уже за шесть!

Утренник знобкий топтать босичком.

Кажется: в травах

Мерзлой отавы

Пятки щекочет

Эльф или гном.

Пятки захлебываются от наслажденья,

Каждое прикосновенье – восторг...

Умники, прочь вы!

В травах и почвах

Утренник новую радость расторг.

И поднимается

жаром и светом

Выше, по телу,

к сердцу, к лицу,

Кто-то, подобный веселым поэтам

И золотистому

бубенцу.


Но не один там: множество! Стаи!

Вьются, хохочут,

входят в меня, –

Это – прелестный

льется, блистает

Рой бестелесный

Осеннего дня.

1955


32

Осень! Свобода!.. Сухого жнивья кругозор,

Осень... Лесов обнажившийся остов...

Тешатся ветры крапивою мокрых погостов

И опаздывают

сроки зорь.

Мерзлой зарей из-под низкого лба деревень

Хмурый огонь промелькнет в притаившихся хатах..

Солнце – Антар леденеет в зловещих закатах

И, бездомный,

отходит день.

Тракторы смолкли. Ни песен, ни звона косы,

Черная, жидкая грязь на бродяжьих дорогах...

Дети играют у теплых домашних порогов,

И, продрогшие,

воют псы.

Родина! Родина! Осень твоя холодна –

Трактом пустынным брести через села без цели

Стынуть под хлопьями ранней октябрьской метели.

Я один,


как и ты одна.

1933


33

Бог ведает, чем совершенны

Блаженные духи снегов,

Но именем странным – ~Нивенна~ –

Их мир я означить готов.

К священной игре они склонны,

И краток, быть может, их век,

Но станет земля благовонна,

Когда опускается снег.

Кругом и светло, и бесшумно

От радостной их кутерьмы,

И все, от индейца до гунна,

Любили их близость, как мы.

Страна их прозрачна, нетленна

И к нам благосклонна, как рай.

Нивенна – то имя! Нивенна!

Запомни, – люби, – разгадай.

1955


34. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Вот, бродяжье мое полугодье

Завершается в снежной мгле.

Не вмещает память угодий,

Мной исхоженных на земле.

Дни, когда так чутко встречала

Кожа почву и всякий след –

Это было только начало,

Как влюбленность в 16 лет.

И, привыкнув к прохладе росной,

Знобким заморозкам и льду,

Я и по снегу шляюсь просто,

И толченым стеклом иду.

Не жених в гостях у невесты,

А хозяин в родном гнезде,

Ставлю ногу в любое место,

Потому что мой дом – везде.

Шутки прочь. Об этом твержу я,

Зная прочно: есть правда чувств,

Осужденных нами ошую,

Исключенных из всех искусств.

Но сквозь них, если строй сознанья

Вхож для радости и певуч,

Лад творящегося мирозданья

Будет литься, как звук и луч.

Много призван вместить ты, много,

Прост как голубь и мудр как змий,

Чтоб ложилась твоя дорога

В чистоте и в любви стихий.

И не косной, глухой завесой

Станет зыблющееся вещество,

Но лучистой, звенящей мессой,

Танцем духов у ног Его.

Этот путь незнаком со злобой,

Ни с бесстрастным мечом суда,

Побродяжь! Изведай! Попробуй!

И тогда ты мне скажешь: да.

1935-1950

Трубчевск – Москва – Владимир

ГЛАВА 19


ПЛАВАНЬЕ К НЕБЕСНОМУ КРЕМЛЮ

Поэма должна была начинаться реальным плаваньем по русским рекам –

мимо пристаней, лугов, лесов, тихих деревень и городов с древними

умолкшими церквами. Потом течение поэмы должно было неуловимо сместиться,

полуразрушенные церкви оживали, начинался колокольный звон несуществующих

на Земле колоколов, переходящий в благовест храмов Небесного Кремля.

ГЛАВА 20

СОЛНЕЧНАЯ СИМФОНИЯ

Заключительная Симфония должна была выводить за национальные пределы

во Всечеловеческое Братство, Всемирную Церковь.

ПРИМЕЧАНИЯ

–--------------------------------------------------------------------

Поэтический ансамбль "Русские боги", как и всё творчество духовидца

и поэта Даниила Андреева (1906-1959) находится в теснейшем единстве с

главным трудом его жизни – "Розой Мира" (в примечаниях – РМ) – книгой,

несущей религиозное и философское знание о трансфизической реальности и о

мировой метаистории, запредельный смысл которой множеством нитей

неразрывно взаимоувязан с видимыми историческими событиями прошлого и

настоящего.

Произведения из поэтического ансамбля ранее были частично включены в

книги Д.Л. Андреева: "Ранью заревою" (Советский писатель. М., 1975: текст

книги грешит многочисленными искажениями и сокращениями, что было вызвано

редактурой того времени); "Русские боги" (Современник. М. 1989).

Поскольку при жизни Д.Л. Андреева его произведения не печатались, первые

их публикации не указываются.

Тексты подготовлены по авторизованной машинописи, хранящейся в архиве

составителя – А.А. Андреевой, и сверены с машинописью, принадлежащей Б.В.

Чукову.


Черновики, написанные во Владимирской тюрьме, хранятся в Русском

Архиве Университета г. Лидс (Великобритания), куда были переданы

составителем в 1983 г.

ВСТУПЛЕНИЕ

ИерархИи – различные категории иноприродных, иноматериальных,

духовных существ. см. РМ.

Вий – в восточнославянской мифологии персонаж, чей смертельный взгляд

скрыт под огромными веками или ресницами. См. также повесть "Вий" (1842)

Н.В. Гоголя.

ГЛАВА 1. СВЯТЫЕ КАМНИ

I. "Привязав мое младенчество..."

Виссон – дорогая белая или пурпурная материя, употреблявшаяся в

Египте, Греции, Риме и др.

Бармы – оплечья, ожерелье на торжественной одежде государей и высших

духовных сановников со священными изображениями на них.

"Петрок Малый" – звонница в Кремле, названная по имени ее строителя.

II. У стен Кремля.

Эпиграф из стихотворения А.А. Блока (1880-1921) "Все это было, было,

было..." (1909).

1. "Ранняя юность. Пятнадцать лет..."

Храм Спасителя – Храм Христа Спасителя; построен в 1837-1883 гг. в

память Отечественной войны 1812 г.; 5 декабря 1931 г. храм был взорван.

Амвон – полукруглое возвышение в церкви перед иконостасом.

Притвор – предхрамие, пристройка, крытая площадка перед входом в

церковь; малый храм.

Стихиры – церковные песни, составленные в честь праздника или

святого.

3. Кремль

Последний Рим... – в послании монаха XVI в. Филофея великому князю

Московскому Василию III говорилось, что Рим пал, Константинополь пал;

Москва – Третий Рим, а Четвертому не бывать.

И Алконост, и Гамаюн, и Сирин... – сказочные райские птицы с

человеческими лицами.

Литургия – "общее дело", богослужение, за которым совершается

таинство причащения Святых Даров.

III. Василий Блаженный

Храм Покрова "на рву" (Красная площадь), построенный в 1555-1560 гг.

зодчими Бармой и Постником по указанию Ивана Грозного в ознаменование

победы над Казанским ханством.

Вайя – ветвь.

Крин – лилия.

Клир – собрание священно- и церковнослужителей, церковный причт.

Акафист – "неседальное чтение", особая краткая церковная служба,

прославляющая Христа, Богородицу или святых.

Схима – монашеский чин, требующий выполнения суровых аскетических

правил.


V. Художественному театру

Когда единил всепрощающий Диккенс... – имеется в виду спектакль

"Сверчок на печи" по рассказу Ч. Диккенса (1812-1870).

Пер Гюнт – герой одноименной пьесы Г. Ибсена (1828-1906).

...Смятенным очам разверзал Достоевский... – имеется в виду спектакль

по роману Ф. М. Достоевского (1821-1881) "Бесы".

...Мертвенно-белым гротеском Андреев... – декорации художника В. Е.

Егорова (1878-1960) к постановке пьесы Л.Н. Андреева (18711919) "Жизнь

человека" были созданы в условной манере: белые контуры на черном

бархате.


Синяя птица – образ недосягаемою счастья из одноименной пьесы М.

Метерлинка (1862-1949).

VI. Библиотека

Лемуры – в римской мифологии вредоносные призраки, тени мертвых,

которые преследуют людей.

Метакультура – см. РМ.

VII. Обсерватория. Туманность Андромеды.

В "Розе Мира" Д. Андреев писал: "Тот же, кто будет созерцать в

рефлектор великую туманность Андромеды, увидит воочию другую галактику,

не знавшую демонических вторжений никогда. Это мир, с начала до конца

восходящий по ступеням возрастающих блаженств."

По воспоминаниям поэта В. М. Василенко, в юности Даниил Андреев

серьезно интересовался астрономией.

Фомальгаут – наиболее яркая звезда созвездия Южной Рыбы.

Рефрактор – телескоп, в котором изображение получается в итоге

преломления света в объективе, состоящем из одной или нескольких линз.

Цефеиды – звезды с периодичными колебаниями блеска.

Трансмиф – см РМ.

VIII. Концертный зал

Стихотворение посвящено художнику С.Н. Ивашеву-Мусатову (1900-1992).

Демиург – здесь: творец

...клятвы у Гроба – имеется в виду Гроб Господень в Палестине, об

освобождении которого из рук иноверцев давали клятву рыцари-крестоносцы.

Мировая Сальватэрра – в РМ условное обозначение вершины и сердца

Шаданакара – три наивысшие сферы, объемлющие весь планетарный космос

Земли.


IX. Каменный старец.

Эпиграф из стихотворения А. А. Фета (1820-1892) "Измучен жизнью,

коварством надежды..." (1864?).

1. "Когда ковчегом старинной веры..."

Закомара – в русской архитектуре полукруглое или килевидное

завершение участка стены, закрывающее прилегающий к ней внутренний

цилиндрический свод и повторяющее его очертания.

2. "Ты изъяснил мне движенье твари..."

Кибела – в греческой мифологии фригийского происхождения; великая

мать богов.

Ур – древнейший город-государство (4-е-начало 2-го тыс. до н. э.) в

междуречье Тигра и Евфрата.

Астарта – в западносемитской мифологии богиня любви и плодородия,

богиня-воительница.

Потир – чаша для Святых Даров.

3. "И образы живого золота..."

Урочье –

Орифламма (фр.) – золотое пламя; в средние века знамя французских

королей.

XI. Большой театр.Сказание о невидимом граде Китеже

Опера Н.А. Римского-Корсакова (1844-1908) "Сказание о невидимом граде

Китеже и деве Февронии" была поставлена на сцене Большого Театра в 1907

г.

Керженец – река, на берегу которой стоял Китеж.



1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Даниил Андреев Русские боги