страница6/15
Дата14.01.2018
Размер5.97 Mb.

Даниил Андреев Русские боги


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15


Бессильно перед мощью вражьей?

Россия гибнет – кто же страж ей?

Где Демиург, где кормчий – где?!

Ответа нет. Глухим брандмауэром

Лишь замок, горестный, покорный,

Как черный контур глыбы горной,

Как остров в пламенной воде.

82

Внезапно, с яркостью слепительной,



Я различил портал... карнизы,

Фронтон... всю каменную ризу,

Тьмой скрытую лишь миг назад,

И низкий свод ворот – хранитель мой –

Вдруг залило потоком света,

Как если б жгучая комета

Бичом ударила в глаза.

83

Видением апокалиптики



Изжелта-ржавое светило,

Слегка покачиваясь, плыло

На фиолетовый зенит,

А в плоскости его эклиптики

Незримый враг спешил подвесить

Другие – восемь, девять, десять

Пульсирующих цефеид.

84

Как будто глубь загробных стран живым



На миг свое отверзла небо:

Железно-ржавое от гнева,

Все в ядовитой желтизне...

На мостовой снег стал оранжевым.

Все маски сорваны. Напрасно

Метаться и молиться: ясны

Все пятна на любой стене.

85

Как пазорь, полыхнула аура,



И, оглушенный лязгом брани,

Я слышал на прозрачной грани

Метафизических пустынь,

Как выли своры "уицраора",

Химеры лаяли по-волчьи,

И кто-то лютый, неумолчный,

Расстреливал звезду-полынь.

86

Проклятым светом одурманенный,



Чуть различал, весь съежась, разум,

Что небо виснет желтым газом,

Светящеюся бахромой,

Что из звезды, смертельно раненной,

Поникшей, но еще крылатой,

Течет расплавленное злато

И – падает на город мой...

87

...Родиться в век духовных оползней,



В век колебанья всех устоев,

Когда, смятенье душ утроив,

Сквозь жизнь зияет новый смысл;

До боли вглядываться в пропасти,

В кипящие извивы бури,

В круги, что чертят по культуре

Концы гигантских коромысл;

88

Годами созерцать воочию



Бой древней сути – с новой сутью,

Лишь для того, чтоб на распутьи,

Когда день гнева наступил,

Стоять, как мальчик, в средоточии

Бушующего мирозданья,

Не разгадав – ни содержанья,

Ни направленья буйных сил...

89

Не причастившись, не покаявшись,



Не умягчась святой обедней,

Вступить на этот край последний,

В его свинцовую пургу,

И этот новый Апокалипсис

Читая полночью бессонной,

Лишь понимать, что смысл бездонный

Расшифровать я не могу.

90

Отец! Господь! Прерви блуждания



Смертельно жаждущего духа!

Коснись, Верховный Лирник, слуха

Своею дивною игрой!

Пусть сквозь утраты, боль, страдания

К Твоим мирам ведет дорога;

Раздвинь мой разум! Хоть немного

Дверь заповедную открой!

91

Дай разуметь, какими безднами



Окружены со всех сторон мы;

Какие бдят над Русью сонмы

Недремлющих иерархий;

Зачем кровавыми, железными

Они ведут ее тропами –

Они, то чистые, как пламя,

То леденящие, как Вий!

92

И если ясных вод познания



Я зачерпну в духовном море,

Где над Кремлем Небесным зори

Едва мерцают в мир греха,

Ты помоги гранить в молчании

Сосуд, их ясности достойный:

Чеканный, звучный, строгий, стройный

Сосуд прозрачного стиха.

93

Горька, бесцельна ноша мудрости,



Невоплощенной в знаке внятном,

Когда лишь зыбким, беглым пятнам

Подобны смутные слова;

Чем дух зрелей, тем горше труд расти

Над словом должен – верю, знаю,

Но скорбный искус принимаю

И возвращаю все права.

94

...И в этот миг на небосводе я



Заслышал ноту: через хаос

Она, планируя, спускалась

Как шелест струн, как звоны льда:

Певуче – хрупкая мелодия

Переломилась вдруг, и квинта

В глубь городского лабиринта,

Завыв, обрушилась: сюда!

95

Сквозь воздух, онемевший замертво,



На старый замок тонна тола

Низверглась – кровлю, толщу пола,

Стропил, покрытий пронизав...

Все замолчало. Время замерло.

Я ждал секунду, двадцать, тридцать,

Минуту, что воспламенится,

Бушуя, дьявольский состав.

96

Казалось, небо, мироздание,



Сам Бог молчат, склонясь над раной...

И вдруг – разгульный, дикий, пьяный

Ему дозволенной борьбой,

Метнулся вверх из центра здания

Протуберанц огня и света,

Весь голубой, как полдень лета,

Да! золотисто-голубой.

97

За расколовшимися стенами,



Сквозь вылетающие рамы,

Открылась вдруг, как сердце храма,

Лазурным светом залита,

Глубь старой залы с гобеленами,

Хрустальных люстр огонь холодный,

Полотен сумрак благородный –

Культура, – мудрость, – красота.

98

Утробное, слепое, душное,



Дрожанье зримого пространства

Нас сотрясло. Казалось, трансом

Вещественный охвачен слой.

И раньше, чем волна воздушная

Хлестнула в грудь, – блик озаренья

Сверкнул во внутреннее зренье,

Досель окутанное мглой.

99

Там, где враждебное созвездие



Сгорало медленно в зените,

Струя оранжевые нити

И золотые капли слез,

Лик венценосного Наездника

Средь рыжих туч на небе черном

Мелькнул, как выхваченный в горном

Хребте, немыслимый утес.

100


Но Боже! не верховным воином

Он бушевал в бою всемирном:

Кто искус длит в краю эфирном,

Тот не вершитель наших сеч;

Нет: он удвоенным, утроенным

Был грузом призрачным придавлен,

Громадой царства был оставлен

Ее держать, хранить, стеречь.

101

Она дрожала, гулко лязгая,



В кромешной ярости зверея,

А он, бессмертный, не старея,

Не мог, не смел разбить оков:

Немыслимая тяжесть адская

Ему давила плечи, выю,

Гнела на мышцы вековые

Кариатиде трех веков.

102


Я видел снизу угол челюсти,

Ноздрей раздувшиеся крылья,

Печать безумного усилья

На искажающемся лбу,

И взор: такого взора вынести

Душа не в силах: слепо-черный,

Сосущий, пристальный, упорный –

Взор упыря сквозь сон в гробу.

103

В нем было все, чем зачарована



России страшная дорога;

Гордыня Человекобога

И каменная слепота

Могучих воль, навек прикованных

К громаде мировой державы,

Весь рок кощунств ее и славы,

Ее меча, – венца, – щита.

104


То был конец: волна весомая

Настигла, ухнула, швырнула,

Как длань чудовища... От гула

Слух лопнул. – Сплю? упал? стою?..

И ночь беспамятства в лицо мое

Пахнула ширью вод холодных,

Чтоб свиток бед и грез народных

Я дочитал – в ином краю.

105

Но где же?.. гроб?.. Сон, смерть?.. Лишь тусклое



Лицо Петра в зените плотном

Светясь сюда, в угрюмый гроб нам,

Маячило, – а наверху –

Над ним – напруженными мускулами

Не знаю что росло, металось,

Самодержавное как фаллос,

Но зрячее... Вразрез стиху

106


Расторгнув строфы благостройные,

Оно в мой сказ вошло, как демон,

Теперь я знаю, кто он, с кем он,

Откуда он, с какого тла:

Он зрим сквозь битвы многослойные,

Но очертить его невластны

Ни наших знаний кодекс ясный,

Ни рубрики добра и зла.

107

Он был свиреп и горд. Змеиная



Взвивалась шея к тучам бурым,

И там, в подобных амбразурам

Прорывах мчащихся, на миг

Глаз сумрачного исполина я

Узрел, как с низменных подножий

Зрят пики гор, и непохожий

Ни на кого из смертных лик.

108


В зрачке, сурово перерезанном,

Как у орла, тяжелым веком,

Тлел невместимый человеком

Огонь, как в черном хрустале...

Какая сталь, чугун, железо нам

Передадут хоть отголосок

От шороха его присосок

И ног, бредущих по земле?

109

Дрожа, я прянул в щель. – В нем чудилось



Шуршанье миллионов жизней,

Как черви в рыбьей головизне

Кишевших меж волокон тьмы...

Господь! неужто это чудище

С врагом боролось нашей ратью,

А вождь был только рукоятью

Его меча, слепой как мы?..

110


Так кто же враг?.. И на мгновение

Я различил, что запад чадный

Весь заслонен другой громадой

Пульсирующей... что она

В перистальтическом движении

Еще грозней, лютей, звериней,

Чем тот, кто русскою твердыней

Одетый, борется без сна.

111

А здесь, внизу, туманным мороком



Переливались тени жизней –

Те, кто погиб. В загробной тризне

Их клочья вихрились кругом,

Как вьюга серая над городом:

Не знаю, что они творили –

Без лиц, без образа, без крылий –

Быть может, длили бой с врагом, –

112


Язвящее, простое горе я

Изведаю в тот день далекий,

Когда прочтут вот эти строки

Глаза потомков, и – не весть,

Но мертвенную аллегорию

Усмотрят в образе гиганта.

Он есть! Он тверже адаманта,

Реальней нас! Он был! он есть!

113

...Как мышь в нору, вдавиться пробуя



В щель среди глыб, я знал, что тело

Затиснуто, но не сумела

Обресть защиту голова.

Нет, не в могилу, не ко гробу я

Сорвался спуском инозначным:

К непостижимым, смежным, мрачным

Мирам – исподу вещества.

114


Молитва, точно вопль о помощи,

Рванулась вверх. Но нет, не Бога

Сюда, в мир Гога и Магога

Смел звать изнемогавший дух:

Хоть нить во мраке гробовом ища,

Он рвался в пристани другие –

В присноблагой Синклит России

Превыше войн, побед, разрух.

115

Пусть демон великодержавия



Чудовищен, безмерен, грозен;

Пусть миллионы русских оземь

Швырнуть ему не жаль. Но Ты, –

Ты, от разгрома, от бесславия

Ужель не дашь благословенья

На горестное принесенье

Тех жертв – для русской правоты?

116


Пусть луч руки благословляющей

Над уицраором России

Давно потух; пусть оросили

Стремнины крови трон ему;

Но неужели ж – укрепляющий

Огонь Твоей верховной воли

В час битв за Русь не вспыхнет боле

Над ним – в пороховом дыму?

117

И вдруг я понял: око чудища,



С неутолимой злобой шаря

Из слоя в слой, от твари к твари,

Скользит по ближним граням льда,

Вонзается, меж черных груд ища

Мою судьбу, в руины замка

И, не найдя, петлей, как лямка,

Ширяет по снегу сюда.

118


Быть может, в старину раскольникам

Знаком был тот нездешний ужас,

В виденьях ада обнаружась

И жизнь пожаром осветя.

Блажен, кто не бывал невольником

Метафизического страха!

Он может мнить, что пытка, плаха –

Предел всех мук. Дитя, дитя!

119

Чем угрожал он? Чем он властвовал?



Какою пыткой, смертью?.. Полно:

Откуда знать?.. Послушны волны

Ему железных магм в аду,

И каждый гребень, каждый пласт и вал

Дрожал пред ним мельчайшей дрожью,

Не смея вспомнить Матерь Божью

И тьме покорный, как суду.

120


Не сразу понял я, кто с нежностью

Замглил голубоватой дымкой

Мне дух и тело, невидимкой

Творя от цепких глаз врага.

Другой, наивысшей неизбежностью

Сместились цифры измерений,

И дал на миг защитник-гений

Прозреть другие берега.

121

Метавшееся, опаленное,



Сознанье с воплем устремилось

В проем миров. Оттуда милость

Текла, и свет крепчал и рос,

И Тот, кого неутоленная

Душа звала, молила с детства,

Дал ощутить свое соседство

С мирами наших бурь и гроз.

122


О, как незрело, тускло, иначе

Ум представлял нетерпеливый

Вот этих радуг переливы,

Смерчи лучей... совсем не так!

О, свышеангельный светильниче!

Вождю прекрасный, Яросвете!

В чьем откровеньи, в чьем завете

Хоть раз начертан был Твой знак?

123

Тебя Архангелом Отечества



Назвал я в отроческой вере,

Когда ты мне сквозь сон в преддверьи

Кремля Небесного предстал.

Огни легенд, лампады жречества,

Пожар столиц, костры восстаний

Мне стали искрами блистаний,

Окутавших Твой пьедестал.

124


Превыше царственной чугунности

Твердынь, казарм, дворцов и тюрем,

Я слышал неподвластный бурям

Твой голос с мирной вышины,

И в годы те, на грани юности,

Душа зажглась мечтой о Храме,

О литургийном фимиаме

Тебе – в столице всей страны.

125

Теперь... Теперь я знал! Я чувствовал!



Не слухом, не трехмерным зреньем,

Но целокупным предвареньем

И всем составом всей души;

Рок Века сам меня напутствовал,

Годами скорбными готовя,

И вот теперь шептал с любовью:

Взирай. Не бойся. Запиши.

126


Быть может, нынче, невской полночью,

Дух из своей ограды вышел:

В Тебе, в Тебе я странно слышал

Покой, огромный как чертог,

И там, в тумане лунно-солнечном,

Не знаю, что и чем творили

Те, кто столетьями усилий

К Тебе взойти сквозь гибель смог.

127

Там души гор вздымали, шествуя,



Хорал ко Храму Солнца Мира;

Там многоцветные эфиры

Простерлись, как слои морей...

Там клиры стихиалей, пестуя

Цветы лугов песнопоющих,

Смеясь, звенели в дивных кущах

Непредставимых алтарей.

128


И, точно в беззакатных праздниках

Незримый град России строя,

Там родомыслы и герои

Уже творили купола,

А души гениев – и праведных –

Друг другу вниз передавали

Сосуды света – дале, дале,

Все ниже, ниже – к лону зла.

129

О, не могу ни в тесном разуме,



Ни в чаше чувств земных вместить я,

Что сверх ума и сверх наитья

Ты дал теперь мне, как царю;

Что не словами, но алмазами

Ты начертал в кровавом небе;

О чем, как о насущном хлебе,

Теперь стихом я говорю.

130


Нездешней сладостью и горечью

Познанья жгучего отравлен,

Кому Российский космос явлен

Сквозь щель обрушившихся плит;

Он будет нем на шумном сборище

И полн надежд в годину страха,

Он, поднятый из тьмы и праха,

Как собеседник, в Твой Синклит.

131

Там, в осиянном средоточии,



Неразрушимом, недоступном,

И по блистающим уступам

Миров, готовятся пути

И строят праведные зодчие

Духовный спуск к народам мира –

Вино небесного потира

Эпохам будущим нести.

132


...Так душу бил озноб познания,

Слепя глаза лиловым, чермным,

И сквозь разъявшийся Infernum

Уже мерцал мне новый слой –

Похожий на воспоминание

О старой жизни с прежним телом,

Как будто кто-то в белом-белом

К лицу склонялся надо мной.

133

Та белизна была бездушною,



Сухой, слепой, небогомольной,

И странно: стало больно-больно,

Что кончен вещий лабиринт,

Что врач склонился над подушкою,

Что всюду – белизна палаты,

А грудь сдавил, гнетя как латы,

Кровавый, плотный, душный бинт.

1949-1953

Владимир

ГЛАВА 7


ИЗНАНКА МИРА

Поэма в прозе

Часть первая

1

Портик – направо, портик – налево, суровый и темный собор впереди,



могучая река за плечами. Настороженность, безлюдье... И каждый, замедлив

шаг на торжественной площади, ощущает себя как бы в магнитном поле. Это

чувствуют все; сознает это каждый, вдумавшийся в свое чувство. Не образ

императора-героя на гранитной скале: само изваяние окружено легендой. Она

еще не отлилась ни в балладу, ни в эпопею, ни в музыкальную симфонию; она

только веет вокруг; стоит возле бронзовой статуи стекленеющим озером.

2

Снова и снова приходят на память строки великой поэмы – и тают.



Неясный образ шевелится в душе – и не может определиться мыслью.

Холодящая жуть нечаянно вдруг обожжет отдаленным предчувствием – и тихо

отхлынет. Чем-то сверхчеловеческим волнует нас этот монумент. Чем же?..

И, пока вникаешь зрением, чувством истории, чувством поэзии и

воображением в черный очерк неподвижно-мчащегося на коне, нерожденная

легенда – не легенда, а предупреждение – держит созерцающего в своем

завороженном круге.

3

Другого изваяния, столь наполненного еще неразгаданным смыслом, в



России нет. Словно отрезок метафизической оси, проходящей сквозь миры

разных координат! Такими бывают лишь изваяния-двойники. Не

изваяния-портреты, но именно двойники: это слово готов подчеркивать я еще

и еще. Двойники – не героев, во славу которых они воздвигнуты здесь, но

образов иного мира, воистину титанических; и не мира, но миров,

реальнейших, соседних с нами. Как щемит и замирает сердце на пороге этих

пучин!

4

В лучезарных пространствах Святой России осуществлены прекраснейшие



города – если к ним применимо вообще это слово. Для того чтобы выразить

величие просветленного мета-Петербурга, слов нет и не может быть на нашем

языке, не приспособленном ни к чему трансреальному. Там, в облаках, на

плавно-полыхающем пьедестале, мчится белый колосс на коне: я не знаю, из

чего он изваян и как он мог быть сооружен. Это – не памятник, не

монумент. Это – эмблема великой идеи, указание на направленность

исторического пути.

5

Но есть миры противоположного знака, зыбкие темные зеркала, где



меняются местами верх и низ. Познание их мучительно, раздумье о них

безрадостно, но его не может отвергнуть никто, перешагивающий за порог

духовного детства. Золотом первоначальной зари платишь за зоркую

зрелость. Ни вникание в запредельный смысл мировой борьбы, ни понимание

зла и добра нашей эпохи, ни прикосновение к замыслу божественных сил, ни

разгадывание угрожающих замыслов Противобога – ничто невозможно без этого

знания.

6

В научных кругах царила недавно идея о том, что континенты коры как



бы колышутся на океане магмы. Могучим горным скоплениям зеркально

соответствуют их опрокинутые двойники: анти-Кордильеры, анти-Гималаи,

анти-Памир. Выступы коры, ее зубцы, ее рога, направленные остриями к

центру планеты. Так ли это, иначе ли – но если ты, свободный от

предубеждений рассудка, вникнешь в эту идею, предчувствие оттолкнет тебя

прочь, как от пропасти. Начало прозрения, – о, отнюдь не научного, но

глубокого и какого жуткого!

7

В пространственном слое наших координат эти противогоры безжизненны и



мертвы: зона высоких температур, магмы, базальт – не более. В

пространстве четырехмерном (координату t я исключаю – это другое)

повторяется, как двойники, многое, но океанов магмы там нет: двойники гор

погружены в пустую, инфрагазами клокочущую глубь; для них эта глубь –

небо. Антиподы – на другой стороне земного шара? Не совсем так. Истинные

антиподы человечества – там, в четырехмерном слое на изнанке земной коры.

Античеловечество.

8

Ввинчивающаяся в природу мысль скоро восстановит в правах вопрос о



метагеографии. Не сказочником был Дант; не лжецами – повествовавшие о

лестнице преисподних. Будет осознано бытие шрастров – четырехмерных стран

на изнанке каждой метакультуры, расы иноприродных существ на изнанке

каждого из сверхнародов человечества. Друккарг называется шрастр на

изнанке России. Скопление этих существ на изнанке компенсационных

выступов Урала называется так же: увеличенное подобие нескольких наших

городов, сросшихся вместе.

9

Друккарг, твержу я. И меня томит тупая тоска оттого, что в наши дни



другие не могут мне верить. Когда же это подтвердит, после медлительного

подползания, после недоверчивого ощупывания, метод науки, меня, вероятно,

уже не будет здесь. Игвы – повторяю я прозвище обитателей

античеловеческого мира: игвы. Это слово и другие, такие же странные, буду

я повторять, пока живу. Я это должен. Быть может, поверит один из

миллионов, быть может, один из тысячи. И тогда будет оправдано мое

существование на земле.

10

И кто-нибудь поверит, что там, перед огромнейшим конусом инфра-Урала,



царит; обращенное головою к гулкому центру земли, неимоверное сооружение.

Всадник?.. Но разве облик даже величайшего из людей можно увидеть

воспроизведенным там, над толпящимся античеловечеством? Нет: основатель

Друккарга – вот кто там неподвижно мчится на адском коне. Прямые крылья

коня распластаны по сторонам, чуть-чуть накренясь; складчатые крылья

всадника сложены за плечами. По две шлифованных, светящихся, выпуклых

красных глыбы вместо глаз у обоих.

11

Мчащимся – не на коне, – на воинственном существе ярой страсти и



грузного разума изображен основатель. Одним из нас такие кони привели бы

на память образ кентавров; летающие ящеры, но не птеродактили, а

тяжелохвостые динозавры, чудом поднявшиеся на воздух, пришли бы на память

другим из нас. Раругг! – Так кличут игвы этих существ, союзников своих и

соотечественников, войско Друккарга. Раругги: в этом звуке им чудится

грозный, грубый, непреоборимый напор, трубный призыв в ураганный налет

против врагов Друккарга.

12

Игвы – пришельцы. Раругги – древнее. Свирепая вражда разделяла обе



подземных расы, пока не убедилась каждая в непобедимости другой и

понемногу не выработался между ними некий modus vivendi*. – А еще раньше

раругги обитали в нашем слое на поверхности земли: алчные аллозавры,

хищные чудовища мезозоя. Бесчисленными инкарнациями в демонизированных

мирах, о которых мы только начинаем догадываться, достигли они

разумности. Колоссально возрос накал их чувств, но все-таки неповоротливы

и тупы их мозги, а темная душа осталась такою же темной.

=====================================================================

* Фактическое состояние отношений, признаваемое заинтересованными

сторонами (лат.)

=====================================================================

13

В единой системе разнозначных зеркал с Медным Всадником длит свое



бытие и третий подобный же исполин смежных миров. О, совсем другой,

подобно тому, как и суть его мира – иная, чем суть Друккарга: тот всадник

на клубящемся выгнутом змее несет в простертой руке бурно-чадящий факел.

И мутно-лунная мгла в мире том мерно сменяется только кромешной ночью. Но

рассказ об этом еще далеко впереди; и, быть может, не я буду

рассказчиком. Знание же о Друккарге томит меня и гнетет. Мне душно от

этого давящего знания.

14

Может быть, спросят: откуда ж могу я знать? и чем докажу? – Не докажу

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Даниил Андреев Русские боги