страница8/15
Дата14.01.2018
Размер5.97 Mb.

Даниил Андреев Русские боги


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15
ГЛАВА 9

СКАЗАНИЕ О ЯРОСВЕТЕ

Цикл стихотворений

ВСТУПЛЕНИЕ

Когда на нас военная зима

Грядет – растить курганы новым скифам,

И вырваться из колб грозит чума

В глубь городов, мученья сократив им,

И древней Велги ропщущая тьма

Встает из недр – тогда крылатым мифом

Над током дней уму яснеешь Ты

Сквозь окна снов и творческой мечты.

Текли века усобиц, гнева, горя,

Падений, подвигов, – но никогда

Твой смутный образ в призрачном уборе

Не оставлял в уме людском следа.

Наш русский дух влекла в небесном хоре

Иных светил, иных властей чреда,

И что дано Твоей любви и силе,

Мы, в слепоте, на них переносили.

Наш разум юный расслоить не смел,

Кто тягу вдаль внушал великим дедам,

Кто чудной целью полнил наш удел,

Кто помогал и битвам, и победам;

Ты пребывал за мглой державных дел –

Неразличим, нечувствуем, неведом,

Сам преклонясь пред именем Христа,

И вера в Русь была еще пуста.

Из века в век, с восхода до восхода,

Труждался Ты, как пахарь, над страной,

Бросая зерна и лелея всходы

Живой тоски о вере мировой.

С Душой Соборной русского народа

Ты близил миг желанной цели той,

И тщетно высил свой чертог бесславья

Над нами демон великодержавья.

Ковчег России Богом дан Тебе,

Ты – наше солнце, старший брат в Синклите,

Водитель душ в бушующей судьбе!

Народовождь! Народоисцелитель!

Ты – в вере мудрых и в простом рабе,

В пыли дорог и в грозовом зените,

В народных подвигах, мечтах, трудах, –

Во всем, где прах – уже не только прах!

Слепящий смысл уже сквозит за мглою

И драгоценностей былых не жаль,

И все грядущее, и все былое –

Твоей рукой чертимая скрижаль.

Слоится век, и в каждом грубом слое –

Твой легкий след, ведущий вдаль и вдаль, –

О, друг страны, судом веков судимой,

Богоотступной – и боголюбимой!

Учи же нас – груз ноши не кляня

Читать завет долженствований наших,

Нести огонь в живой цепи огня

Культур грядущих и культур угасших –

Ты, воздевающий к престолу Дня

Всю нашу боль в нерукотворных чашах,

Как боль вселенной – гор, лесов, морей –

К Отцу возносит Вечный Иерей.

1942

1

В дни, когда светозарно и мирно



Он сошел к нам с небесного фирна,

О грядущем – и горько и скорбно –

Предрекла Ему вещая Карна:

Дева плача, что крылья простерла

От Югры до дунайского гирла,

От феодов Великого Карла

До снегов Беломорского Горла.

– Посмотри лишь, – она говорила, –

На пути Твоих братьев, их жребий!

Разве дивная цель не парила

Над их солнечным детством на небе?

Иль Ты первый, кто грезит о рае,

О людском совершеннейшем строе,

Чтоб духовность сверкала, как струи,

Над юдолью народного края?

– Но кольцо обручальное Навне

Я хранил, Я храню.

Цель огромных времен Мне ясна в Ней,

И готов Я ко дню,

Когда браком сведу в Ее лоно

Нашей Дочери плоть –

Той, что призвана адские луны

Божьим солнцем бороть.

– Но не смог ведь никто из народов,

Даже длань демиурга изведав,

Жизнь укрыть от закона Атридов,

Мир людей – от его антиподов.

Чуть страна становилась духовней,

Вера – чище, деянья безгневней –

Из-за гор, беспощадный и древний

Враг вторгался – еще бурнокровней.

С диким посвистом рушились орды,

Гибли все – и владыки, и смерды,

Все: трусливы ли, дерзки ли, горды

Иль духовною доблестью тверды.

И клубы восходивших страданий,

Точно дымы над кухней колдуний,

Алчно пили из полных ладоней

Толпы адских незримых созданий.

Из Народоводителей – каждый

Принуждается крайней надеждой

Породить в оборону от ада

Столь же грозное, лютое чадо.

Заскрежещут железные пурги,

Взгромоздятся над безднами бурги,

Сын окрепнет – и гром его оргий

И побед – не уймут демиурги!

– Но кольцо обручальное Навне

Я хранил. Я храню!

Был бы низкой измены бесславней

Спуск мой в шрастры, к огню,

Чтоб из мутного лона кароссы

Породить вожака

Русской будущей расы

На века, и века!

– Но не смели ни Рюрик, ни Трувор

Сделать царство тенистым, как явор,

И народные ропот и говор

Жадно слушал степной уицраор.

Он возрос! Ощетинились степи

Ядоносными нивами копий,

И на каждом азийском уступе

Орды к натиску щерятся вкупе.

Уицраор торопит на Русь их,

И с востока, с мертвящих нагорий,

Искры взоров, стервячьих и рысьих,

Ей сулят пепелящее горе:

Чтоб, глумясь над Твоею Невестой,

Торжествуя над Русью Небесной,

Все гасили звериностью гнусной,

Многодьявольской, тысячебесной.

– Как же Я, обручившийся Навне,

Смог бы снидить в Друккарг?

Разве мыслимы с недругом древним

Договор или торг?

Если б Я из великой кароссы

Чадо мрака исторг,

Как поверили б вещие руссы,

Что Я – свет? демиург?

– Не ропщи! Мое знанье – порука!

Не избегнешь Ты общего рока!

Далеко до заветного брака...

Брак иной уже рдеет из мрака.

И, сказав, подняла свои крылья,

Отлетела премудрая Карна,

Вековому закону насилья

Только скорбью своей непокорна.

2

О, превышающий ангелов! Страшно



Словом коснуться этих пучин,

Скрытых исконно личиной всегдашнею

Видимых следствий,

зримых причин.

Что Ты осуществлял, что загадывал –

Звуками, знаками

как объясню

Тем, кто под маску еще не заглядывал

Прошлому и настоящему дню?

Если над горестной нивою тощею

В поте кровавом народ мужал –

Сам Ты мужал

с удвоенной мощью,

Мудрость восполнил, зрелость стяжал.

Но это после...

А в сумрачной древности –

Солнечный Мальчик

с таких миров,

Бросить докуда в праведной ревности

Даже святой не дерзнет

свой зов!

Разум Твой – над сраженьями, ратями

Чудным воспоминаньем сверкал,

Ты созерцал труды своих братьев –

Дальних затомисов

белый портал.

Ты созерцал свою цель, свой Город,

Храм Солнца Мира

в том краю,

Где, одолев многобурный морок,

С Навною скрестишь

душу свою.

Ты созерцал,

как Звента-Свентана

Дочерью сходит с небес

в ваш брак

И, убелив народы и страны,

Ставит над миром людей

свой знак:

Братством грядущего. Розою Мира,

Будущей Церковью

вмещена,


Воплощена же –

в ткани эфира,

Белому Агнцу

Дева-Жена.

Так –

лишь мальчик сперва,



а не позднею

Мудростью мудрый,

не Ветхий Деньми,

Будешь ли понят Ты временем грозным,

Яростными моими детьми?

Как, слепотой и гордыней обманутые,

Не обесчестят хулой Твоих дел?..

Страшно


Твой лик приближать из тумана.

Пусть же поймет

лишь тот,

кто зрел.

3

Это свершилось в начале пути...



Даймон! мрак освети!

Дай мне нащупать знаки-слова

Брезжущему едва!..

Глубинные шрастры,

их мощный слой

От нас отгорожен

бурлящей мглой,

Базальтом, магмой,

кругом оград –

Системой


нам чуждых

координат.

Там

иных материальностей ряд,



Там уицраоры бдят и творят,

Силой науки и ворожбы

Игвы сооружают кубы,

Ромбы, параллелепипеды стен,

Чей неподвижный и странный крен

То ли назад,

то ли вперед,

С нашими правилами

не совпадет.

Но над Россией

в те времена

Страна их безвидна была, темна;

Еще не коснулся скалистых игл

Родоначальник и пращур игв,

И даже раруггам

в тот жар и муть

Заказан был

воинственный путь.

Лишь излученьями ранних племен

Сумрак пустыни был озарен...

И в мир необитаемый тот

Вторгся владыка

смежных пустот.

Как узурпатор, хищен и горд,

Был уицраор монгольских орд;

Сжал он клещами бесовских свор

Корни Алтайских, Уральских гор.

Монголо-игвы

и табуны

Монголо-раруггов

в глубь страны

Вливались потоком морд и химер –

Перерожденцы далеких эр,

Все еще злую похожесть храня

На птеродактиля, –

не на коня.

Это свершилось, когда демиург

Слаб еще был, –

юн:

Взгляд его мерк от арктических пург



И от двоящихся лун.

Гибелью духа и плоти

стране

Враг степной угрожал;



В смертном, антоновом, лютом огне

Дух народа дрожал.

Только метались, в дыму пространств,

За нетопырем нетопырь...

Да вдохновитель кровавых ханств

Креп и рос,

как упырь:

С пламенной мордой, – шлем до небес, –

Не сердце,

а черный ком:

В буйстве и пляске

великий бес

Над выжженным материком.

Ринулся в край он Святой Руси, .

Рождавшейся в небеси,

И отступил из эфирных плит

Юный ее Синклит.

Только такой же, как он, тиран

Мог нанести ему тысячи ран

И, цитадель России создав,

Недруга задушить,

как удав.

4

Хвойным покровом



стройного бора

Жизнь,


еле теплющуюся во мгле,

Промысел кроет от войн и разора –

Бурь, разгулявшихся по земле.

Мрак запредельный.

Посвист метельный,

Прялки постукивание в ночи...

Плач колыбельный.

Песнь колыбельная,

Шепот пугливый: – Молчи... молчи.

– Баю... – качает.

– Баю... – стращает:

Вон, злой татарин идет,

идет... –

Мать о грядущем плачет, вещает,

Зыбку качает –

взад,


вперед.

Полные груди. Полные губы.

Полузвериный, мягкий взор...

В тесных землянках, в крошечных срубах

Матери

с полночью



разговор.

Так – в Ярославле. Так – в Путивле,

В Вологде,

в Муроме,

в Устюге:

Буен растет ли,

добр,

игрив ли –



Только бы креп,

назло


пурге.

Смерд ли отец,

холоп ли,

дьяк ли,


Поп ли, боярин, дружинник, тать –

Лишь бы


в роды и роды не сякли

Силы,


плодотворящие мать.

Всюду ей ложе: в тучах беззвездных,

В гульбищах, в деревнях, на юру,

В душных кремлях и воздушных безднах,

Утром,

средь ночи



и ввечеру.

Всюду, где сблизились двое – она же

Взор свой, колдуя,

правит


вниз –

Цепь родовую ваять:

на страже

Вечно творимых телесных риз!

Буйные свадьбы,

страстные игры,

Всё – лишь крепить бы

плоть


страны,

Плоть!.. – В этом воля

кароссы Дингры,

Смысл ее правд

и ее вины.

Каждый ранитель

русского тела,

Каждый губитель славян –

ей враг,

Каждого


дланью осатанелой

В снег зароет,

смоет в овраг.

Душной, слепою, теплой, утробной,

В блуде и в браках –

одна везде,

Плоти Ваятельница народной, –

Где ж ее лик?

и сердце где?

5

Странно поверить, трудно постичь:



Нимб ли иконный у ней

или бич?


Кто она: беззаконье? закон?

Пасть ли ощеривающий дракон?

Много ли их под луною?

одна ль


Эта клокочущая стихиаль?

Несколько. –

В неуёмном огне

Страсти народной, в каждой стране

Дышит такая ж, и облик их

С мордами разъяренных волчих,

С воющей львицею странно схож;

В мирные миги

добр и пригож,

Но неизменно жуток для нас

Женственной глубью звериных глаз,

Мутно-багров,

лиловат

и бур


В каждой

из мощных

метакультур.

Чаще, о, чаще!

Над каждой нацией

Зыблется эта мутная мгла,

Тщетным порывом силясь подняться

В мудрость познанья

Добра и Зла.

Не понимаю: что значит ~Дингра~?

Только становится взгляд остёр,

Чтоб различать над долами Тибра,

Темзы и Ганга

ее сестер.

На философском хилом пути

Было бы можно произнести,

Множа терминологию сект:

– Эта каросса – только аспект

В данном народе, в данной стране

Сущности,

общей

в их глубине.



6

Не как панцирь, броня иль кираса

На груди беспокойного росса,

Но как жизнетворящие росы –

Для народов мерцанье кароссы:

Для тевтонов, славян, печенегов,

Для кибиток, шатров и чертогов,

И для даймонов, и для раруггов –

От вершин до подземных отрогов.

Было раньше любых человечеств,

Раньше всех исторических зодчеств,

То, что брезжит в зерцалах провидчеств,

В отшлифованных гранях пророчеств:

В дни, когда первообразы спали

В пламенах, как в первичной купели,

Ей назначилось Богом – быть строгой

Первоангела первой подругой.

И ступить через этот порог

Не умел искуситель и враг.

Принимали крылатые духи

От нее светотканое тело,

И в любом ее смехе и вздохе

Само небо смеяться хотело.

О, не жегшее пламенем пламя!

Зла и мук не знававшее племя!

Красотою цвело это семя

И звучало ~Лилит~ ее имя.

Но творец сатанинского плана

Самозванцем проник в ее лоно.

И страшнее горчайшего плена

Стал ей плод рокового урона.

Человечества, стаи и хоры –

Все содружества Шаданакара

Понесли в себе ждущее кары

Семя дьявольское – эйцехоре.

И подпал, на отчаянье скор,

Мир закону мечей и секир.

И низверглась Лилит из сапфирных

Лучезарных высот светотворных

До геенн планетарных – пурпурных,

Рыжих, бурных, оранжевых, чермных.

Ее двойственный знак неизбежен

Над любым, будь он горд иль ничтожен;

Путь сквозь мир без нее невозможен,

С ней же – горек, извилист, мятежен.

Точно мех рыжеватого тигра,

Ее край – топко душный, как тундра...

На Руси же лицо ее – Дингра,

Дочерь Дня, но рабыня Гагтунгра.

7

И отошел Он



от юной Навны

С мукой, с надеждой, с ярой мечтой, –

Страстный, божественный,

своенравный,

Все еще веруя

цели той.

– Сына! младенца!..

Пусть он, похожий

Силой

на эту драконью стать,



Сможет пред демоном желтокожих

За бытие России предстать!

Сына!

через любые мытарства!



Сына! царя подземной глуши!

В бут, в нерушимые глыбы царства

Втиснуть текучесть народной Души!

И ураганом

в лоно кароссы

Вторгся неистовый

смерч огня,

С туч Рангарайдра

жгучие грозы

До всклокотавших лав наклоня.

Так

русский демон великодержавья



Зачат был

у чистилищных рек

В горестную годину бесславья,

В мечущийся

Тринадцатый Век.

8

Создал сначала для родины сын



Вал,

да острог,

да неструганый тын.

Всюду – лишь бор.

Ни меча, ни щита.

Пустоши.


Проголодь.

Нищета.


Гордость и гнев за страну чародей

Пестовал медленно в душах людей;

Камни ж укладывал на земь не он,

Но Александр, Калита, Симеон,

Дмитрий, Василий...

из роду в род

Крепость творили князья и народ.

Бут стал отесан, прочен и крут.

Этот безрадостный, крестный труд

Благословил Яросвет,

и сама

Церкви блистающая бахрома



Именем Божьим крепила устой,

Мерно качаясь над крепостью той.

Но укрепляй ты, проси не проси –

А на подземной изнанке Руси

Русские игвы

ползком, тишком

Вкрадывались

в разоряемый дом,

За огневые

от лав


берега

Медленно выживая врага,

И трепетало в зеркале лав,

Новыми капищами представ

И островерхий шатер шевеля,

Черное


искаженье

Кремля.


Эти года возвышеньем Москвы

С гордостью именуете вы.

Но он жирел, он ярился, он пух,

Он выходил из побед и разрух,

Тысячью жадных присосок везде

Соки впивая в любой борозде,

В городе каждом и в сердце любом

Под колокольный раскатистый бомм,

В поле, у боевого костра,

Под белозубые крики ура.

Натиск на голый Восток –

и у рва


Ляжет потоптанная

татарва;


Натиск на Запад – и буйной Литве

Сон непробудный

в кровавой траве;

Натиск на Север – и в синеву

Гордые ростры вспенят Неву;

Натиск на Юг...

потомкам доснись,

Айя-Софии венчанная высь!

Нет:

ни блистающих, как серафим,



Звездных очей или крыл

Нет у того, кто телом своим

Ширь России

покрыл.


У порождений ада – свой чин...

Есть исполинская вошь...

И с чудищами океанских пучин

Лик уицраора схож.

В гороподобной утробе его

Пучатся, как пузыри,

С алчностью всасывая естество,

Детища –


упыри.

Чуждо им первое слово: мать.

Им незнаком

смех.


Отчего царства наследником стать

Должен сильнейший всех.

Мнит себя каждый из них

царем


Будущим

всей земли...

Горе! расплата!

их грузный ярем

Мы столько веков несли!..

Натиск на желтый Восток –

Китай

Жертвою первой считай;



Натиск на Запад –

дрогнул устой

И шпили Праги златой.

Натиск на Юг –

победителю дан

Подступ солнечных стран:

Стяги свободы подъял чародей

В щупальцах

с ликом людей.

Натиск на север –

и самолет

Вьюжною трассой шлет,

Как по воздушным артериям

тромб,


Груз водородных бомб.

Вера? идея?..

Не все ли равно!

На потустороннее дно,

В ангелам недоступную глушь

Гонит он


сонмы душ.

Метафора? поэтический знак?

Нет! Бездомен и наг,

Строг уже для бубенцов и шутих

Этот скрежещущий стих.

Я видел подземное царство царя.

Что тюрьмы!

Что лагеря!

О, в страшное, страшное инобытие

Спускалось сердце мое.

И сердце мое, и совесть моя,

И разум мой

в те края

Сошли – и свидетельствуют теперь

О том,

кто этот Зверь.



Только мучитель. Только тиран.

Кат,


а не паладин.

Горше него для народов и стран

Только дьявол один.

9

Здесь – уицраор.



Там – уицраор.

Третий, четвертый...

Шесть...

Семь..


Отблески тускло-коричневых аур...

Темь.


Что все былые казни и плахи,

Войны


и самые лютые сны?

Даже Гагтунгр отступает в страхе

Перед зияньем

Третьей войны.

Если земля уподобится тиру,

Что ему в этом закате времен?

Не разрушенья дольнего мира –

Власти над миром

алчет

он.


Высшему сатанинскому знанью

Виден невозместимый обвал

Стран, человечества, мирозданья,

Если б безумец

восторжествовал.

Вот почему волевые спирали

Вкруг уицраоров обвиты;

Вот почему они стиснули, сжали

Демонов великодержавной мечты.

И, как неслыханные стрекозы,

На закругленьях спиралей

уже


Бодрствуют,

будто на гибких лозах,

"Ангелы мрака" настороже.

А по затомисам-рати, рати,

И не вместит человеческий стих

То, что готовится в небе

ради

Всех просветленных



и всех живых.

10

В этот вечер, что тянется, черный,



Как орнаменты траурной урны,

Демиургу о ночи злотворной

Говорила угрюмая Карна:

Дева горя, что крылья простерла

С Колымы до дунайского гирла,

От Фу-Чжанга – китайского перла –

До снегов Беломорского Горла.

– Видишь – мир, точно рампа театра:

Он притих – ни дыханья, ни ветра;

Рим, Москва, Рейкиявик и Маттра –

Все трепещут грядущего утра!

Беспредельны его гекатомбы,

Фиолетовы голые румбы,

От полярных торосов до римбы

Опаленные заревом бомбы.

– Я не знаю, какое деянье

Роком Мне суждено

Воздаяньем за час нисхожденья

К древней Дингре на дно,

И за то, что наш сын, уицраор,

Искривил путь миров:

На любую расплату и траур

Я готов.

– Горе!.. Хищным, как адские рыфры,

Будет день, именуемый "завтра";

Его жертв необъятная цифра

Всех поглотит – от финна до кафра!

Только смутно, сквозь хлопья отребий

Жизни нынешней, тесной и рабьей,

Сквозь обломки великих надгробий,

Различаю далекий Твой жребий.

Слышу: вот, исполняются меры,

Вижу: рушатся в пепел химеры,

И расходится маревом хмара

Вкруг Твоей голубой ~Розы Мира~.

Как хорал – лепестки ее сферы –

Мифы, правды, содружества, веры,

Сердце ж Розы – пресветлое чудо:

Ваше с Навною дивное чадо.

Ныне верю, что толщу тумана

Взор твой смог превозмочь:

Это близится ~Звента-Свентана~,

Наш завет, наша Дочь!

Воплощаем Ее над народом

В запредельном Кремле:

Небывалое в нем торжество дам

Изнемогшей земле!

– Да: пред Ней преклонились синклиты,

Все затомисы гулом залиты –

Ликованьем эфирных соборов,

Светозвоном всех клиров и хоров!..

Береги же свое первородство –

Лишь Тобою прочтенное средство –

Мир восхитить из злого сиротства

В первопраздник

Всемирного

Братства!

И, сказав, подняла свои крылья,

Отлетела премудрая Карна,

Духовидческим вещим усильем

Вся пронизана, вся лучезарна.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Трехмерный ум по трем координатам,

Как юркий гном, взбирается, скользя:

Лишь широта, лишь глубь и вышина там,

И между прутьев выглянуть нельзя.

Он мысль влачит змеящимся канатом

Вверх за собой – и в том его стезя:

Стезя тугой, испытанной науки,

Шаг тормозящей у любой излуки.

И мы читаем том за томом: столп,

Монбланы книг о том, что было ране!

Про нужды царств, борьбу голодных толп,

О скуке рынков и безбожьи браней;

Счет родословных; благонравный толк

То об одном, то о другом тиране, –

И все душней, отчаяннее всем

От голых фактов и от тощих схем.

Приходит миг – и светоносец-даймон

Вдруг полоснет по серой мгле времен

Своим лучом, – и пусть лишь по окраинам

Луч пробежит, но, грозно озарен,

Предстанет нам с лицом необычайным

Гигант один, гигант другой, – и трон

Таких колоссов и левиафанов,

Что вздрогнет ум, в сплошные "иксы" канув.

Громоздкий факт, что грезился уму

Фундаментом, плитой краеугольной,

Пустым чехлом окажется... К нему

Остынет мысль и в дерзости невольной

Оборотится в воющую тьму,

В кипящий космос многоцветных молний,

К слоям других материй – в рай и в ад

Двух, сорока, двухсот координат.

Метаистория! Вот – слово им,

Слоям, мирам, пучинам инозначным!

В одних найдешь – тех, кто Христом водим,

В других – исчадий, страшных, как палач, нам,

И если ты прочел здесь "серафим"

Иль разобрал весть о Друккарге мрачном –

Сумей в словах учесть глубинный смысл,

Несоразмерный строю букв и числ.

И если я твержу о дивном браке

Пресветлой Навны с Яросветом – жди,

Чтоб дух созрел – прочесть в условном знаке

Блистанье дней, встающих впереди.

Религии – лишь трепет свеч во мраке...

О, сверхрелигия! Мир ждет! Гряди!

И счастлив тот, чей смертный взор нащупал

Издалека твой лучезарный купол.

1955-1958

Владимир – Горячий Ключ

ГЛАВА 10

ГОЛУБАЯ СВЕЧА

I. АЛЕКСАНДРУ БЛОКУ

Никогда, никогда

на земле нас судьба не сводила:

Я играл в города

и смеялся на школьном дворе,

А над ним уж цвела,

белый крест воздевая, могила,

Как два белых крыла

лебедей на осенней заре.

Но остались стихи –

тонкий пепел певучего сердца:

В них-душистые мхи

и дремучих болот колдовство,

Мгла легенд Гаэтана,

скитанья и сны страстотерпца,

Зов морей из тумана

~Арморики~ дальней его.

И остались еще –

хмурый город, каналы и вьюги,

И под снежным плащом

притаившиеся мятежи,

И безумный полет

под луною в двоящемся круге

Сквозь похмелье и лед

к цитаделям его госпожи.

В год духовной грозы,

когда звал меня плещущий Город,

Я за этот призыв

первородство души предавал,

В парках пела пурга,

в пустырях завихрялась падора,

И я сам те снега

в безутешной тоске целовал.

По сырым вечерам

и в туманные ночи апреля

Этот город – как храм

Деве Сумрака был для меня,

Его улицы – рака

реликвий и страстного хмеля,

Волны дивного мрака

с танцующей пеной огня.

Околдован, слепим,

лишь каменья у ног разбирая,

За пожары и дым

сатанинского царства ее

Был отдать я готов

бриллианты небесного рая,

Ожерелье миров

и грядущее всебытие.

С непроглядных окраин

преступленье ползло, и доныне

Нерассказанных тайн

не посмею доверить стиху...

Но уже скорлупа

зашуршала под ветром пустыни,

Зазмеилась тропа

к непрощающемуся греху.

И, как горькая весть

от него – незнакомого брата,

Проходившего здесь

и вкусившего смерть до меня,

Мне звучал его стих

о сожженье души без возврата,

О ночах роковых

и о сладости судного дня.

В этот год я познал

волшебство его музыки зимней,

Ее звучный металл,

черный бархат и нежную синь;

Он все чувства мои

поднимал до хвалебного гимна,

Ядом муз напоив

~эту горькую страсть, как полынь~.

И, входя в полумрак

литургией звучащего храма,

У лазурных лампад

я молился и верил, как он,

Что лучами их – знак

посылает Прекрасная Дама, –

Свой мерцающий взгляд

через дымные ткани времен.

– Бунт иссяк и утих.

Но никто в многошумной России

Не шептал его стих

с большей мукой, усладой, тоской,

Не любил его так

за пророческий сон о Софии

И за двойственный знак,

им прочтенный в пурге городской.

Проносились года.

Через новый всемирный пожар мы

Смену бед и труда

проходили вседневно. А он?

К чьим нагим берегам

откачнул его маятник кармы?

По каким пустырям

непонятных пространств и времен?

Мой водитель! мой брат,

пепелящим огнем опаленный!

Ту же ношу расплат

через смертную несший межу!

Наклонись, облегчи

возжиганье звезды нерожденной

В многовьюжной ночи,

сквозь владычество чье прохожу!

Ты теперь довершил

в мире новом свой замысл певучий,

Кручи бездн и вершин

сотворенной звездой осветя, –

Помоги ж – вихревой

опыт сердца влагать мне в созвучья,

Ты, Душе Мировой

возвращенное смертью дитя.

Чтобы копоть греха

не затмила верховного света

Здесь, в лампаде стиха,

в многогранном моем хрустале,

Помоги мастерству –

безнаградному долгу поэта,

Закрепи наяву,

что пылало в сновидческой мгле!

Ради имени Той,

что светлей высочайшего рая,

Свиток горестный твой

как святое наследство приму,

Поднимаю твой крест!

твой таинственный миф продолжаю!

И до утренних звезд

черной перевязи

не сниму.

1950

II. ПРИСНОДЕВЕ-МАТЕРИ



Пренепорочная. Присноблаженная.

Горней любви благодатное пламя,

Кров мирам и оплот!

Непостигаемая! Неизреченная!

Властно предчувствуемая сердцами

Там, в синеве высот!

Ты, Чья премудрость лучится и кроется

В волнах галактик, в рожденьи вселенных,

Ближних и дальних звезд!

Лик, ипостась мирозиждущей Троицы,

Вечная Женственность! Цель совершенных,

К Отчему царству мост!

Ты, на восходе культур пронизавшая

Тысячецветные окна религий,

Древних богинь имена!

Нимбами огненными осенявшая

Юное зодчество, мудрые книги,

Музыку и письмена!

Ты снисходила до сердца юного,

Ты для него сквозь синь фимиама

Нежной плыла звездой, –

Не отвергай зазвучавших струн его,

Дальних амвонов грядущего храма

Гимн его удостой.

Сумрачный дух жестокого мужества

Правил народами – в роды и роды

И бичевал их бичом.

Ты лишь Одна овевала содружества,

Пестовала на коленях природы,

Не спросив ни о чем.

Ты нам светила любовью возлюбленных,

Ты зажигала огни материнства

По родным очагам...

Пристань гонимых! бессмертье погубленных!

Благословенные узы единства

И прощенья врагам!

Тихо сорадующаяся! Ласковая!

Легок с Тобою путь многотрудный

К наивысочайшей мечте!

Мир многопенный, песни и краски его

Только Тобою прекрасны и чудны

В радости и красоте.

Раньше Ты брезжила в сказках язычества,

Над христианским храмом лампадным,

В ласках живой земли;

Но истекает эра владычества

Яростных, мужественных, беспощадных,

И на заре, вдали –

Как розовеющими архипелагами

Облачного слоистого моря,

Как лепестками миров

Близишься Ты – светоносной влагою

Душу планеты, омыв от горя,

В белый облечь покров.

Меры заменишь новою мерою,

Сбросишь с весов суровые гири

В страшном этом краю...

Верую, Дивная! верую! верую

В Братство, еще небывалое в мире,

В Церковь Твою.

1950-1955

III. ДОМ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

1

Сумрачные скалы Галилеи,



Зноями обугленные впрах...

По долинам – тонкие лилеи

Да стада в синеющих горах.

Странный вечер... Край Ерусалима,

Тихий дом. Двенадцать человек.

И Она: слышна еще и зрима,

Как в ладье, отчалившей навек.

Не ладья – но нищенское ложе.

Не волна – кончина в злом краю.

С каждым мигом призрачней и строже

Лик, сходя в нездешнюю струю,

Просветляется, лучится, тает,

Опрозрачнивается, как хрусталь,

И сквозь лик мерцает и блистает

Смертными невиданная даль.

Он сошел. Он здесь! Он вводит Матерь

На пройденную лишь Им тропу:

Ляжет, как синеющая скатерть,

Мир под невесомую стопу.

Песнею архангелов стихирной

Вечер озаряется, как храм,

И ступени лестницы всемирной

Тихо разверзаются глазам.

Больше нет того, что было тленно:

Завершится ход святых минут –

И ученики, склонив колена,

К ложу опустевшему прильнут.

2

Девятнадцать веков восхожденья



На лазурный, наивысший причал,

От земли заслоненный кажденьем

Серафимов, Господств и Начал;

Девятнадцать веков просветленья

Истонченных телесных убранств

Ее духа – все чище, нетленней,

На высотах тончайших пространств:

Тех, откуда грядут демиурги

Сверхнародов, культур и эпох,

И откуда мир Реи и Дурги –

Как туман, что слоится у ног.

Девятнадцать веков созиданья

Омофора пресветлой любви,

Обороны, охраны, – лобзанье

Мира в радугах –

Миру в крови.

3

То цветущими вишнями,



То ажурными башнями

Упованье народов от земли вознося,

Над просторами вешними,

Городами и пашнями

Вся блистает нетленная, – белоснежная вся.

Ей опорами нежными,

Кружевами подножными

Служат узкие шпили церквей,

С кораблей уплывающих

Ave Mater* тоскующих

К Ней доносит морской тиховей.

Кто падет иль оступится,

Кто скорбит иль отчается,

Кто обидится хмурой судьбой –

Всем благая Заступница,

Пресвятая Печальница,

Всем Защитница в час роковой.

В каменистой Кастилии,

В кипарисовой Умбрии,

И в Тироле, и в бедной Литве

Дева-Матерь, как лилия,

Тихо светится в сумраке,

Серебрится звездой в синеве.

Исходила, незримая,

Тюрьма, плахи, побоища,

Персть кровавую бранных полей, –

Защити, Всехвалимая,

В темном сердце сокровище,

Росы духа на судьбы пролей.

–-------------------

* Первые слова молитвы, обращенной к Матери Божьей по-латыни.

В Православии соответственно: Богородице, Дево, Радуйся...

(примечание Д. Андреева)

–-------------------

4

На холм Демиург всероссийский ступил



В прадедовский век, первобытный и грубый,

Сквозь уханье бревен и скрежеты пил,

Сквозь первые, смолами пахшие срубы.

Размашистый бор неумолчно роптал

И день богатырский вставал в небосклоне,

Когда ослепительно-белый кристалл

Заискрился в полу воздушной ладони.

И в детское сердце дремучей страны,

Под росы и ливни, пургу и порошу,

Здесь, в черную землю у корня сосны,

Сложил он свою лучезарную ношу.

И снилось боярам по тесным дворам,

И чаялось инокам в крошечной келье,

Что здесь, на холме, воздвигается храм

И правит Заступница в нем новоселье.

И он воплотился, родился, возник

Прозреньем строителей в мир совершенный –

Небесных соборов телесный двойник

Из косного камня и глины смиренной.

5

О, тихая полночь! – Узор



дум –

строже,


Алмазней вершины, – ясней

их зов...

Величит душа моя свет

Твой,


Боже,

И ум облекает хвалу

в ткань

слов.


– О дивном соборе

былых


дней

все мы


Из кубка преданий живой

пьем


слух:

Его пятиглавая блестят –

как шлемы,

И каменный лик просветлен,

как дух.

Не мириады ль текли,

свет

чая,


В годину разгромов и орд,

в дни сеч,

Сюда, где с амвона сиял

луч


рая, –

Таинственный образ в огнях

ста свеч.

С Урала, с украйн, от степных

рек

вольных,


С Онеги, с Поморья, где лишь

грай птиц,

Стекались, как мирная рать,

в град


стольный –

Соборно свой дух умягчить,

пав ниц.

Хор пел про невидимый плат –

Кров

Мира,


Про белый, как свет, омофор

он пел,


И, тысячью уст повторив

стих


клира,

Собор просветлялся – весь свят,

весь бел.

И в самодержавных сердцах

в час

гнева


Смолкал многошумных страстей

злой спор.

Когда опускала на них

Мать


Дева,

Печальница русской земли,

Свой взор.

В потоки любви претворив

боль

стонов,


Душа постигала свой путь,

свой крест...

– Честнейшая всех Херувим,

всех Тронов!

Славнейшая всех Серафим,

всех звезд!

И, тканна сердцами, хвалой

уст


пета,

Мерцала единым шатром

вся твердь,

Объемля народ, как покров

струй

света,


Надежнее царства,

сильней


чем смерть.

6

Менялись столетья. Открытые створы



Прияли других поколений чреду,

И ангелы холили душу собора,

Как цвет белоснежнейший в русском саду.

Гремели века, – и к шумящим просторам –

Выпестывать, ладить, ласкать, врачевать

Бездонно-тоскующим женственным взором

С иконы струилась волной благодать.

Клубились века – и у ног Приснодевы

Склонились войска, чернецы и вожди, –

– Хвала! Аллилуйя! – гремели напевы,

Стесняя рыданья в народной груди.

Вздымались века – и венец полумира

В алмазных огнях возложив на царя,

Верховный святитель о мирови мира

Молился в лазурных клубах алтаря.

Века пламенели пожаром и рухом,

Но вера вплетала в покров белизны

Сердца глубочайших мыслителей духа,

Сердца величайших поэтов страны.

Века воздвигались – и в роды и роды

Струился, охватывал и трепетал

Шатер из святых возношений народа,

Посеянный ангелом белый кристалл.

7

Из обездоленности,



Сирой оставленности –

Силою веры стяжав ореол,

Полон намоленности,

В волны прославленности,

Белым ковчегом собор отошел.

Вся вековая моя

Русь, просветляемая

Столько столетий в несчетных сердцах,

Молит о крае моем,

Плачет о крае моем

И не утешится в райских венцах.

Выйди на кровлю свою!

Встань надо всхолмиями!

Веси и грады очами измерь:

– Все это – кровью вспою!

– Все это – молниями

Испепелю, – говорит этот Зверь.

Встань над разводинами

Иль на откос пойди,

Землю целуй в тишине гробовой:

Час бьет над родиною.

Смилуйся, Господи.

Срок ее мук сократи роковой.

8

Когда не разделишь в клокочущем шторме



Пучину от материков,

в ночь бед,

Одна лишь Заступница гибнущим в скорби,

И на берегах – маяков

нам нет.

Не молим об утре, о тихом причале,

О мирных закатах

в конце


всех дней,

И полн неумолчной, как море, печали

Наш клир, наш суровый псалом –

зов к Ней:

Свершить непостыдно

завещанный Богом

Наш путь в океане мирском

дай сил!


Дай сил – не растратить по бурным дорогам

Даров, для которых Он жизнь

нам длил!

Дай всем, кто лелеет свой жемчуг небесный,

Кто в крестном боренье

творит


свой храм,

Свершить до конца его подвиг безвестный

Пред темным отходом

к иным


мирам.

Шторм бьет, и чугунное небо все ниже,

Разбросан, развеян и глух

наш хор,


Но Ты ему внемлешь,

Ты можешь, –

склони же,

Печальница темной земли,

Свой взор.

1950-1955

IV. СОРАДОВАТЕЛЬНИЦЕ МИРА

Во всем, что ласково,

что благосклонно –

Твой, проницающий Землю, свет,

И если шепчем, молясь "Мадонна" –

Сквозь лик Марии

Тебе привет.

Дыханье ль ветра из вешних далей

Лица коснется нежней струи –

В игре блаженствующих

стихиалей

Твоя улыбка,

уста Твои!

Как ясно духу Твое веселье,

Когда на теплом краю морском

Ребячьи ножки промчатся мелью

И золотятся

сырым песком!

Лучатся ль звезды в верховной славе,

В глубинах моря ль цветут цветы –

В их мимолетной, как миг, оправе

Ты, Безначальная,

только Ты!

Как одевает безгрешный иней

Земли тоскующей персть и прах,

Так всепрощающей благостыней

Ложится плат Твой

во всех мирах.

И если сердце полно любовью,

Самоотдачей любви полно –

К Твоих ласкающих рек верховью

Оно восхИщено

и устремлено.

Ты засмеешься – журчат капели,

Поют фонтаны, ручьи во льдах,

И отсвет зыблется

на колыбелях,

Прекрасных зданьях,

стихах,

садах.


Так проницаешь Ты мир вседневный,

Так отражаешься

вновь и вновь

Во всем, что радостно,

что безгневно,

Что окрыленно,

что есть Любовь.

1955


V

Предчувствую

небывалые храмы,

Полные мягко-лазурной мглой,

Звездный Праобраз Прекрасной Дамы

Над просветляемой духом Землей.

В сердце глядит заалтарный розарий,

Радуга окон дрожит на полу, –

Сердце ликует,

в каждом ударе

Все изливаясь

только в хвалу.

Слушаю,

ниц преклонясь у порога,



Хор Вседержительнице,

Деве Дев, –

Светлых священнослужительниц

строгий,


В купол вздымающийся напев:

Той,


к Чьим стопам, славословя и рея,

Преображаемые льются миры,

Той, что превыше кругов эмпирея,

Друга теплее,

ближе сестры;

Той, Кем пронизаны иерархИи,

Той, Кем святится вся вышина,

Той, что бездонным сердцем Марии

Непостигаемо отражена.

1955


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Даниил Андреев Русские боги