• Ударник советской почты
  • Участковый, влюбленный в «Волгу»
  • Недобитая контра
  • Владелец особняка
  • Физкультурник в молодости



  • страница1/7
    Дата24.08.2018
    Размер1.22 Mb.

    Дело Каплана


      1   2   3   4   5   6   7




    Дело Каплана
    Пенсионер российского значения

    Шел бурный 1995 год. Собственно, каждый из горбачевско-ельцинских годов можно считать бурным. Перестройка, поначалу с интересом воспринятая, под гнетом всеобщего товарного дефицита и бесконечной политической болтовни быстро выдохлась, похоронив вместе с собой своего создателя. А пришедшая ей на смену псевдодемократия, как бутылка шампанского, с набранной высоты разбилась на тысячи брызг, породив кровавые конфликты, социальное расслоение общества и тотальную вседозволенность.

    Лев Вениаминович Каплан, которому зимой 1995-го исполнилось ровно 70 лет, не переставал удивляться происходящему вокруг и всякий раз задавал себе вопрос: что же будет завтра? Он каждый вечер смотрел телевизор, который порой порождал в нем еще больше сумятицы мыслей, а днем штудировал прессу, которая также не давала ему однозначных ответов.

    В его газетный рацион входили «Известия», «Комсомольская правда» и «Северная Осетия», которую он, покупая в киоске, называл по старинке «Соцосетией», то бишь «Социалистической Осетией». По пятницам ему оставляли «Московские новости», которые поступали во Владикавказ на третий день после выхода в свет.

    Какие бы жаркие политические баталии ни происходили, летом больше всего думается о погоде. А конец августа после знойного июля казался блаженным. Несколько получасовых дождей освежили Владикавказ, яснее высветили очертания величественной Кавказской гряды – настолько, что по утрам Столовая гора выглядела ужасающе близкой.

    Каплан любил погожие, теплые дни и тогда поздним утром выходил из квартиры в пятиэтажном доме по улице Кутузова, доезжал до площади Штыба, покупал газеты, проходил мимо Дома правительства и направлялся в городской парк. Там он выбирал уединенное местечко, включал принесенный с собой допотопный транзистор, доставал из кармана очки и принимался читать.

    Я вышел из здания министерства внутренних дел, куда заглянул выяснить, как продвигается оформление моих документов о завершении милицейской службы. Решил, как свободный человек, у которого впервые за много лет не было срочных дел, прогуляться в парке. Шел по его дорожкам и думал, до чего же хорошо в тени шелестящих листьями деревьев, и каким контрастом по сравнению с этим блаженством стала наша повседневная жизнь.

    На одной из скамеек возле пруда, где с недавних пор перестали водиться лебеди, которых перестреляло хулиганье, сидел пожилой человек. Под тихо льющиеся звуки радио он читал газету «Северная Осетия». Меня удивило, что пенсионер углубился во внутренние страницы. Многие обычно их в лучшем случае просматривали, не без оснований считая, что самая интересная информация всегда печатается в конце газетного номера. Подойдя поближе, я разглядел во внимательном читателе знакомые черты и узнал его.

    Здравствуйте, Лев Вениаминович, – поприветствовал его я. – Что вас так заинтересовало?

    Он отложил газету, посмотрел мне в глаза, и я понял, что он тоже узнал меня.

    – Здравствуйте, Михаил Леонидович, – ответил он ровным, спокойным голосом. – Вот читаю статью о нашей электронной промышленности.

    Поблизости никого не было. Но если бы кто-то посмотрел на наши взаимные приветствия, то непременно подумал бы, что встретились не сотрудник уголовного розыска и матерый рецидивист, а разные по возрасту, но добрые приятели. Не помню, что именно, но я еще о чем-то спросил его, произнеся дежурную фразу. Получив ответ ровно такой же, каким был вопрос, мы распрощались.

    Через несколько дней я вновь оказался в министерстве. Кадровика на месте не было, его вызвало начальство, но зато я столкнулся в коридоре с Маирбеком Гатагоновым, начальником уголовного розыска республики. Когда я рассказал, кого встретил в парке, он нисколько не удивился.

    – Я тоже на днях натолкнулся на Каплана. В трамвае, – рассказал он.

    – А что начальник в трамвае делал?

    – Вот в воскресный день к родственникам ехал, и тут увидел его. Он сидел, держа на коленях транзистор.

    – А он узнал?

    – Конечно. И был польщен, что я, полковник, с ним поздоровался за руку.

    – За руку!? – вырвалось у меня.

    – Он постарел очень. Ты разве не заметил? Видно же, что Каплан уже не у дел. Теперь он пенсионер российского значения.

    – Российского?

    – Сначала был союзного, а теперь – российского Ты разве забыл, что он инвалид войны? И что у него непревзойденные пробивные способности?

    – Так-то так. Но сколько кровушки этот герой-фронтовик попил!

    – Ну, мы тоже ему и его дружкам спокойной жизни не давали.

    После таких слов и обмена впечатлениями от неожиданной встречи мне ничего не оставалось, как подчиниться неотвратимо нахлынувшим в моем пробудившемся сознании воспоминаниям.
    Ударник советской почты

    В начале 70-х главпочтамт во Владикавказе располагался на ул. Горького, 14, там и сейчас отделение связи. В предпраздничные дни здесь всегда был большой наплыв посетителей. Горожане закупали пачками поздравительные открытки, отправляли телеграммы, самые неугомонные еще и звонили в другие города Союза из находящейся рядом телефонной станции. Но с любым количеством клиентов почтовые сотрудники справлялись. Не в последнюю очередь и потому, что здесь работало много опытных, досконально знающих свое дело специалистов.

    Альфия Айратовна Абагишева уже четырнадцатый год возглавляла отдел по сортировке и отправке корреспонденции. Сюда ее перевели как одного из самых перспективных работников, доросших до заместителя начальника почтового отделения. С пышной высокой прической – модой тех лет, хорошо сохранившаяся 47-летняя женщина, которой мало кто давал больше сорока и на которую еще ой как заглядывались мужчины, была в работе строгой и пунктуальной почтовой дамой. Она не терпела опозданий подчиненных, считала на службе святым слегка модернизированный ленинский принцип «То, что нужно сделать сегодня, не откладывай на завтра!», который часто повторяла в конце рабочего дня.

    Во вверенном ей отделе Альфия Айратовна быстро навела образцовый порядок. Она всегда первой приходила на работу и уходила последней, изо дня в день показывая пример государственной дисциплины, за что ее регулярно удостаивали звания ударника коммунистического труда, ввели в профком и даже подумывали (при получении разнарядки из райкома) избрать депутатом райсовета.

    У Абагишевой в самом что ни на есть прямом смысле все было разложено по полочкам: отправляемая корреспонденция жестко сортировалась в специально сделанные по ее заказу ячейки из цельного дерева, подразделявшиеся на очень большие, большие, средние и маленькие. Вся эта стена выглядела как огромных размеров книжный шкаф с бесконечными рядами, где вместо книг царствовали простые и заказные письма, открытки и бандероли.

    Здесь же, но отделенный от остальных довольно массивной деревянной перегородкой, находился отсек государственной и специальной корреспонденции. Кабинет Абагишевой находился внутри этого большого помещения и отделялся от главного терминала не стенами, а толстыми витринными стеклами, так что заведующая всегда могла зорко наблюдать за всем происходящим в ее хозяйстве.

    На ее большом массивном столе был столь же массивный телефон цвета слоновой кости. И хотя на нем не было герба СССР, он в точности имитировал аппараты спецсвязи, которые полагались большим начальникам государственного ранга. Откуда умудрилась достать такой телефон Абагишева, так никто и не узнал. Но когда раздавался звонок, она, еще более приосанивавшаяся, выглядела со слоновой трубкой в руке как весьма и весьма важная персона. А поскольку звонили ей не очень часто, то образ статс-дамы Абагишевой не надоедал.
    Участковый, влюбленный в «Волгу»

    Александра Карданова все сослуживцы называли просто Аликом. Он был состоявшимся участковым, обстоятельным, знающим законы и психологические уловки. Обладал он и таким важным качеством, как профессиональная интуиция: он почти всегда предвидел, где может таиться потенциальная опасность на вверенном ему участке и принимал превентивные меры. И хотя за двадцать лет службы Алик дотянул только до капитана, его все уважали за одержимость в работе и человеческую притягательность. Он всегда был душой компании. При том, что работал в Ленинском РОВД, такое же мнение о нем сложилось и в Промышленном. Пил он в меру, а когда было много дел, то и вовсе отрешался от земных радостей.

    Алик был увлечен работой. Он не уставал от главной своей обязанности – много передвигаться и быть всегда в гуще людей и событий. Была у него давняя мечта – обзавестись машиной. Карданов был заядлым автомобилистом, и, если случалось с кем-то ехать, то почти всегда просил дать возможность порулить.

    Весной 73-го у Алика случился настоящий праздник. Он купил новенькую «ГАЗ-21», что по тем временам было большим событием. Тем более, что «Волга» эта была не простая. Другой такой красавицы во Владикавказе больше не было, а в родной Чиколе она и вовсе произвела фурор. Сделанная на экспорт, изумительно насыщенного небесно голубого цвета снаружи и с отделанным салоном внутри, она производила впечатление заморского дива, от которого невозможно было оторвать взгляда. Сейчас, когда один ясный день сменял другой, машина была особенно хороша: отполированная до совершенного блеска, она вместе с мчащимся вперед оленем на капоте сияла в солнечных лучах. Когда он, словно на дорогом арабском скакуне, подъезжал к родному Ленинскому райотделу, его коллеги, если случалось, что срочных дел не было, выходили погреться на солнышко, хвалили машину и смотрелись в нее, как в зеркало. Они делали вид, что заботятся о своей внешности, потому как знали, что каждый такой порыв – бальзам для товарища, безумно влюбленного в своего «железного коня».

    Алик уже несколько месяцев, приезжая на «Волге» на службу, аккуратно ставил ее рядом с райотделом в одном и том же месте, которое с недавних пор никто никогда не занимал. Завершив дела, он с достоинством шел к своему хромированному другу, заводил мерно работающий мотор и неспешно уезжал.

    Где и как раздобыл такую машину Алик, никто не допытывался. Но, зная его настойчивый характер, можно было предположить, что он мобилизовал все возможные ресурсы свои и своих родственников, чтобы заветная мечта стала явью. Говорили, что он даже не доверил никому перегонять «блатную» машину, а лично отправился за ней на автозавод в Горький. Еще говорили, что его путешествие из города на Волге в город на Тереке продолжалось почти трое суток: Алик был с машиной ласков, как с любимой женщиной, на обгоны не шел и не позволял себе ехать по трассе со скоростью больше 80 км.

    Во Владикавказе он также трепетно оберегал «Волгу» от нарочитого вмешательства, всегда держа ее в поле зрения. А подходя к машине, даже если это был трудный день, все Карданову виделось в оптимистичном свете. Когда он садился в салон и обхватывал руками рифленый руль, это были для него самые счастливые мгновения.

    Недобитая контра

    Рюмочная на проспекте Коста была незатейливой, точно соответствуя своему названию. Но она пользовалась недурственной репутацией среди пьющей публики Владикавказа. Во-первых, она была расположена в удобном месте – всего в одной остановке от автовокзала. А во-вторых, хозяйка алкоголя – Жаннетта Бабочиева, которой по ошибке вписали в паспорт лишнюю букву «т», никогда не была уличена в самом страшном, по мнению любителей нетрезвого образа жизни, преступлении – она не разбавляла водку и вино, как и не подменяла марочный коньяк на трехзвездочный. По крайней мере, для постоянных клиентов.

    Здесь подавали спиртное в любых объемах, начиная со стопки, и потчевали простенькой, но отборной закуской – вы, например, могли выбрать под водочку соленый огурец бочковой или вкусно хрустящий огурчик. А к коньяку попросить тонко нарезанные ломтики лимона и плитку шоколада. Могли, если были голодны, заказать порцию сарделек, к которым горчица и хлеб прилагались бесплатно.

    Тем не менее, Юрий Каплан всегда приносил закуску с собой. Неизменно опрятный, в строгом деловом костюме и с папкой, он приходил в рюмочную два-три раза в неделю после обеда. Он разворачивал из фольги два тонко нарезанных ломтика пьяняще пахнущего бородинского хлеба, который он покупал у проводников фирменного поезда «Осетия», и такие же тонкие кусочки осетрины, которую изредка заменяла красная икра. Затем медленно выпивал одну пятидесятиграммовую рюмку водки «Московской», после чего делал глубокий выдох и какое-то время сидел неподвижно, подперев голову ладонью, чуть прикрыв глаза и ритмично вдыхая специфический аромат питейного заведения. Закусив, он доставал серебряный портсигар с монограммой, аккуратно брал из него сигарету и со смаком затягивался. Он курил только «Космос» и только кишиневский, убежденный, что его московский табачный собрат, изготовленный на фабрике «Ява», все-таки не дотягивает до молдавских высот.

    Жаннетта всегда с восхищением наблюдала за неизменным ритуалом Каплана. С тех пор, как он два месяца назад появился здесь, она ему симпатизировала, потому что уважала тех, кто пьет «интеллигентно» – постоянно и понемногу, получая от выпивки наслаждение. Бабочиева знала его привычки, початую бутылку «Московской» держала в холодильнике, после обеда, примерно в половине третьего, доставая ее оттуда, чтобы к приходу Каплана водка была в оптимальной кондиции. Она не забывала этого делать, потому что хотела угодить и знала: для тех, кто разбирается в спиртном, истинное наслаждение – пить водку охлажденной до 7-8 градусов.

    А еще она прониклась к нему уважением, когда он, как бы, между прочим, рассказал, что работает в комитете партийного контроля республики, и ему, как куратору, часто приходится бывать в этом районе города. «Осетринка, скорее всего, у него из обкомовского буфета», – думала всякий раз, глядя на Каплана, Жаннетта. Слово «обком» оказывало магическое воздействие на всех, и буфетчица не была исключением.

    Каплан жил неподалеку, в двухкомнатной квартире на втором этаже пятиэтажного дома в районе 33-й школы. Здесь, на улице Краснодонской, в окружении частных домов, несколько лет назад построили три пятиэтажки, которые состояли на балансе квартирно-эксплуатационной части Владикавказского гарнизона. Престижный второй этаж ему, ветерану Великой Отечественной войны, дали за инвалидность, которую он всякий раз подтверждал на очередной медкомиссии. Несмотря на грозные вердикты, среднего роста, подтянутый, аккуратный, Каплан в свои 47 лет выглядел солидным и весьма импозантным мужчиной.

    По паспорту он был Львом Вениаминовичем, но люди из преступной среды и близкие, а он жил с женой и дочерью, называли его Юрой. Соседи не спрашивали о странной двойственности, объясняя это тем, что так, наверное, пошло с детства. Привлекательного и вежливого инвалида они знали мало, но уважали за то, что он никогда никому не мешает. Компаний у него не собиралось, музыка по ночам в квартире не играла, да и сам Каплан не куролесил: никто не видел его пьяным или несдержанным. Он всегда выходил из дому поздним утром, шел на набережную Терека, прогуливался до Чапаевского моста, после чего поворачивал обратно. По дороге заходил в магазин, покупал продукты и шел домой.

    Он шел по двору, всегда здороваясь с сидящими там с утра до вечера старушками и с мужчинами, уже вышедшими забивать «козла». Когда один из них, старый коммунист, названный в честь классиков Маркленом и вступивший в партию во фронтовом окопе, бывал в подвыпившем состоянии, он порывался подойти к «вшивому интеллигенту», явной, по его мнению, «тыловой крысе» и прямо спросить, не приходится ли тот родственником эсеровской отродине Фанни Каплан. Марклена от неприличного шага удерживали товарищи по домино, которым, впрочем, этот вопрос казался хоть и не скромным, но вполне уместным.
    Владелец особняка

    Евгений Шеин в Ессентуках жил король королем. В частном секторе в Сермяжном переулке у него был свой небольшой домик с маленьким ухоженным двором. Он одним из первых в городе приобрел все атрибуты современных удобств, даже установил европейскую душевую кабину с прозрачными пластиковыми стенами. Чтобы не зависеть в вопросе горячего водоснабжения от милостей коммунальных служб курортного города, особенно в сезон наплыва отдыхающих, когда и возникали чаще всего сбои, знакомые купили Шеину в Москве в магазине «Березка» по дипломатическим чекам голландский обогреватель фирмы «Сименс». А чеки он выудил по весьма сходной цене у спекулянтов, которые могли достать все и которые, словно пчелы на цветущем поле, прилипчиво кружили вокруг отдыхающих на Кавминводах.

    По меркам города-курорта Шеин вставал рано. Если не было дождя, в полдевятого он уже выходил в свой дворик на утреннюю гимнастику. Его появление, мотая хвостом, словно маятником, и радостно поскуливая, встречал верный пес, которого Шеин окрестил странным именем Абзац. Может, у него в молодости был роман с машинисткой-стенографисткой, а, может, он назвал так породистую овчарку для того, чтобы недруги знали: в случае чего, им с этой псиной не сладить, им будет «каюк», то бишь «абзац». Так или иначе, но Абзац охотно отзывался на необычную кличку. Черный, как уголь, он производил грозное впечатление и, когда рядом оказывался незнакомец, поблескивал глазами, обнажал клыки и издавал сдержанное рычание, ожидая дальнейших указаний хозяина.

    Когда Шеин уезжал дальше Кавминвод, а делал он это не часто, но регулярно, то не мог доверить Абзаца никому, кроме своего племянника, который жил на другом конце города. По этой же причине он не засиживался допоздна у Марии – Машеньки Тихоновой, 40-летней секретарши Ессентукского горисполкома, разведенной дамы с пышным бюстом и очаровательной шаловливой улыбкой, которая притягивала его, как магнит. Их роман продолжался не первый год, а взрослая дочь Марии, невеста на выданье Ольга, уже давно называла его дядей Женей. Он часто приходил к ним домой, приносил коробку шоколадных конфет и любимые ими «Лимонные дольки», они пили крепко заваренный чай «Бодрость», смотрели телепередачи и наслаждались обществом друг друга. По праздникам открывалось шампанское, а Мария пекла свой фирменный торт.

    Как истинный джентльмен, Шеин помогал Тихоновой. Он оплатил ей ремонт в квартире, купил новую мебель, подарил возлюбленной каракулевую шубу, а дочери – кассетный магнитофон с модными записями.

    Шеин был старше Тихоновой на пять лет. Но соединять сложившиеся отношения узами брака не хотел. Он тщательно избегал разговоров на эту тему, а при малейших признаках нарушения хрупкого равновесия ссылался на неотложные творческие дела и исчезал на неделю-другую. По этой же причине он старался проводить больше времени у своей возлюбленной, лишь изредка приглашая к себе. Он опасался также ревности Абзаца, который, когда они с Марией уединялись в доме, начинал выть невыносимо – как волк, что служило сигналом живущим окрест. «Опять Манька к Женьке пришла!» – завистливо судачили в таких случаях они.

    Тихонова никогда не интересовалась, как Шеин зарабатывает. Она видела его удостоверение члена Союза писателей СССР и знала от него по большому секрету, что он был соавтором известного советского мастера детективного жанра Льва Романовича Шейнина. Шеин сообщил, что маститый писатель – его дальний родственник, что фамилия у них в действительности одна, а поскольку дядя всю жизнь проработал следователем и прокурором, то ему была необходима литературная помощь. Так что знаменитые «Записки следователя», как и «Военная тайна» – это во многом его, Евгения, рук дело. Смерть дяди шесть лет назад не помешала налаженной жизни и комфорту: книги Шейнина продолжали выпускаться солидными тиражами, процент с гонорара перепадал Шеину, в чем он убедил свою доверчивую женщину.

    Такие творческие высоты могли свести с ума кого угодно. И Мария шалела от ощущения, что соприкасается с возвышенной тайной, прикипая к возлюбленному еще больше. Его регулярные отлучки она принимала с покорностью, как должны принимать подруги одаренных личностей. А Мария тешила себя мыслью, что именно она является источником творческого вдохновения Шеина.


    Обыск

    Абагишева жила в одном из домов на Китайской – так весь Владикавказ продолжал называть район, примыкающий к площади Революции. Несколько лет назад, после вооруженного советско-китайского столкновения на острове Даманский, площадь переименовали. Но в народе, хотя ни одного китайца в Осетии, отродясь, не жило, первоначальное название площади осталось – в силу привычки и в силу простоты произношения.

    Поздно вечером в квартиру Абагишевой позвонили.

    – Кто там? – спросила она.

    – Милиция, откройте! – прозвучал в ответ ровный, спокойный голос.

    Она приоткрыла дверь, которая была на цепочке. Незнакомцы были в форме.

    – А удостоверения при вас есть? Покажите!

    Один из мужчин, стоявший ближе других, полез во внутренний карман пиджака и достал красную толстую корочку. Раскрыв ее, он придвинул удостоверение к глазам Абагишевой. «Подполковник Демин Юрий Николаевич», – успела прочесть она, прежде чем вновь услышала его.

    – Да вы, Альфия Айратовна, не беспокойтесь, у нас несколько вопросов по важному делу.

    Абагишева сняла цепочку и впустила нежданных гостей в квартиру. В прихожую из зала доносился звук телевизора, который прервал мужской голос.

    – Алечка, кто там? Это ко мне?

    – К вам, – строго сказал, входя в комнату, один из трех офицеров милиции. – Ну что, сами ценности выдадите или как?

    – Что как? Да что вы себе позволяете? – почти заголосила Абагишева.

    – Мы же сказали вам, не беспокойтесь, Альфия Айратовна. Вы же понимаете, милиция случайно не приходит. И случайно не обращается к вам и к вашему мужу по имени и отчеству. Подполковник Демин строг, но справедлив, – вступил в разговор мужчина, который был ростом повыше своего начальника.

    – Но мы не понимаем, что происходит!

    – Сегодня мы заставили сознаться очень опасного преступника, он показал, что часть ворованных денег и ценностей спрятал у вас. Так что, вы отдаете нам деньги и ценности, мы оприходуем их, удаляемся, а вы спокойно ложитесь спать.

    – Но это клевета, поклеп! Это какое-то недоразумение! Да у нас и денег нет.

    Муж Абагишевой, который в полудреме смотрел телевизор, был изумлен происходящим.

    Потребовав предъявить наличность и насчитав в кошельке, который хранился в секретере, только три сотни с мелочью, милиционеры начали злиться.

    – Вот что мы сделаем. Раз вы покрываете опасного преступника, вас, гражданин Абагишев, мы заберем в МВД и допросим по всей форме. Одеваться не надо, машина у подъезда.

    С этими словами Демин приказал подчиненным увести арестованного.

    – Но я инвалид, у меня протез на одной ноге, – запричитал Абагишев.

    – Ничего, мы же пытать вас не будем, только допросим по всей форме и по всей строгости.

    Когда мужа увели, Альфия Айратовна присела на диван и стала плакать. От потрясения у нее дрожали руки. Пола халата приоткрыла ее высокую грудь, как будто она была в декольте. Абагишева не могла ни встать, ни вымолвить ничего связного.

    – У вас есть успокоительное? – услышала она, словно во сне, вопрос Демина и с трудом кивнула в сторону кухни.

    Демин принес воды и, присев рядом на диван, помог ей сделать несколько крупных глотков.

    – У меня есть еще деньги, – выпалила, не отдышавшись, Абагишева. – Только отпустите моего мужа. Он действительно инвалид.

    Поддерживаемая Деминым, она встала, повела его на кухню и из-под холодильника вытащила тонкий целлофановый пакет, несколько раз перевязанный черной резинкой. В пакете оказалось ровно две с половиной тысячи – 25 новых сотенных купюр.

    – Ну, вот видите, давно бы так. Мы же предлагали вам по-хорошему. А мужа вашего мы теперь отпустим, когда я позвоню в министерство. Его передадут вам из рук в руки. Вот так!

    И Демин стал показывать, что это означает. Он взял руки Абагишевой в свои, притянул к себе и, призывая успокоиться, распахнул халат...


    Физкультурник в молодости

    Сайтен Иванович Абагишев был растерян и часто моргал глазами. Он пришел в райотдел милиции на следующий день.

    – Почему же вы сразу не позвонили, как оказались дома? – спросил я его.

    – Не знаю. Я не мог. Они сказали, убьют, если сообщу в органы.

    – Кто они? Вы их запомнили? Описать сможете?

    – Я постараюсь, как смогу.

    Для перепуганного человека он действительно неплохо описал мошенников, которые выдавали себя за милиционеров. Можно даже было составить по ним приблизительный фоторобот. Смущало одно. Никаких особых примет, кроме интеллигентного вида и манер, у троицы не было. Никого из них Абагишев раньше не видел. Из дальнейшего путаного рассказа выяснилось, что его из собственной квартиры двое неизвестных вывезли в лесной массив на окраине Владикавказа в район Водной станции. Там требовали, чтобы он выдал денег. Абагишев клялся, что денег у него нет, но они не успокаивались, заявляя, что это не так.

    – Какие у нас деньги!? – начал горячится Абагишев. – Я учителем английского языка в школе работаю, а жена – на почте. На одну зарплату живем! – отрезал он.

    – Не горячитесь, подумайте спокойно, может, припомните что-то важное. Например, в долг у кого-то брали на машину или гарнитур? Или из близких родственников кто-то хорошее положение в торговле занимает?

    – Слушай, сынок, какая торговля, какой гарнитур!? Я же объясняю русским языком – учитель я, учитель. А жена – почтальон! – продолжал кипятиться он. – Ты такой же, как они. Не веришь мне.

    – Сайтен Иванович, я же просто хочу вам помочь. Хочу разобраться. Вы же умудренный мужчина и должны понимать, что «разгоны» на арапа не делают! – ударился в его возбужденную тональность и я.

    – Слушай, какой араб? Я ассириец. Какой разгон? Я что, легкая атлетика занимаюсь? Мне пятьдесят шесть лет. Раньше бегал, хорошо разгонялся, а сейчас, какой из меня спортсмен, понимаешь!?

    Я стал чувствовать, что, хотя и виноват немного, применив терминологию преступников, начинаю выходить из себя. Как ни внушал себе, чему меня учили опытные сотрудники, что с потерпевшим надо быть вежливым при любых обстоятельствах – на то он и потерпевший – не всегда это получалось. Поэтому я применил коронный для молодого опера метод.

    – Хорошо, Сайтен Иванович, вот вам бумага, вот ручка, спокойно и обстоятельно все опишите. Только не упустите ничего. Как мне рассказывали, так и пишите. А я не буду вам мешать, пойду за фотографиями, вдруг узнаете кого-нибудь.

    То, что пожилой ассириец принял за легкую атлетику, на воровском жаргоне означало как раз то, что с ними проделали. В нынешнем году во Владикавказе уже были несколько случаев «разгона» – изъятия денег и ценностей под видом сотрудников милиции. Большинство из таких преступлений совершались в отношении работников торговой сферы. Меня, конечно, все это наводило на вполне определенные объяснения. Но как же далек был от этих головоломок учитель английского языка, а я позволил себе эмоции. Мне стало неловко, и я корил себя за несдержанность.

    С этими невеселыми мыслями я направился к Суаридзе. Тот по обыкновению смолил «Нашу марку», с кем-то разговаривая по телефону, но сделал жест рукой, чтобы я садился. Закончив разговор и запустив кольцо табачного дыма, он пристально посмотрел на меня.

    – Что, Миша, не склеивается?

    – Василий Иванович, по почерку это одни и те же. И описание совпадает. Но что-то здесь не так.

    – Тебя смущает, что в предыдущих случаях это происходило днем, а здесь – поздно вечером?

    – Да нет. Преступники знали, на что шли и к кому шли. Но при чем тут Абагишевы? Рисковать из-за мелочи? Из-за трехсот рублей?

    – Согласен, что это – не шпана случайная, которая и за сотню что угодно может сделать. Значит, надо искать мотив. Искать то, что знали преступники и чего не знаем пока мы. Узнаешь – раскроешь все преступление.

    – По своим каналам поможете? – машинально спросил я.

    – Уже начал помогать. Думаю, в течение недели прояснится, будет оперативная информация или нет.

    – Спасибо.

    – Но ты на меня не надейся. По прошлым случаям мы не смогли ни за что зацепиться. Тут, скорее всего, залетные действуют, но по наводке отсюда. Так что ищи причину.

    Когда я вернулся в кабинет, Абагишев уже завершал писать на заданную тему. Взяв первые из исписанных им листов, обратил внимание, что его русский язык далек от совершенства. «Наверное, английский он знает лучше», – подтвердил я для себя высокое звание советского учителя.

    Заранее зная, что совершаю формальность, я выложил перед ним фотографии тех, кто по картотеке мог быть причастным к подобного рода преступлениям.

    – Узнаете кого-нибудь?

    – Нет, этих здесь нет, – после продолжительного изучения последовал ожидаемый ответ Абагишева.

    – Ваша супруга уже пришла в себя?

    – Она в шоке. Но я не понимаю, кому мы нужны?

    Вы передайте ей, что завтра в 10 часов я жду ее в кабинете. Работу, если понадобится, известим. Но лучше придумать обычную причину. Например, что она заболела.

    – Но она никогда не болеет.

    – Тогда придумайте что-то еще. До свидания, Сайтен Иванович.

    Как я ни старался быть спокойным, этот добродушный, но туговатый на скорость восприятия мужчина снова начинал выводить из равновесия. Сейчас, когда надо было по горячим следам попытаться установить личности преступников, Абагишев, не имея возможности еще чем-то помочь, просто отвлекал от дела.

      1   2   3   4   5   6   7