• 2. Паутина Иллюзий
  • 3. Тропинка к Свободе
  • Воин, Инкорпорейтед.
  • Только в крайних случаях!
  • Книга вторая ОБУЧЕНИЕ ВОИНА 4. Меч заостряется



  • страница2/3
    Дата12.03.2019
    Размер2.65 Mb.
    ТипКнига

    Дэн Миллмэн Путь мирного Воина


    1   2   3

    Книга Первая

    ВЕТРЫ ПЕРЕМЕН

    1. Порывы волшебства

    Был поздний вечер. После тренировки и ужина, я вздремнул. Когда я проснулся, было уже около полуночи. Я не спеша прогулялся в ночном, бодрящем воздухе ранней весны прямо к станции. Сильный ветер дул мне прямо в спину, словно подгоняя меня по дорожкам кампуса.

    Приблизившись к знакомому перекрестку, я почти остановился. Начался меленький холодный дождь. В теплом свете затуманившихся окон офиса, я увидел силуэт Сока, пьющего из своей кружки, и смешанные чувства предвкушения и страха сдавили мои легкие и ускорили мое сердцебиение.

    Я пересекал улицу, глядя себе под ноги, на асфальт. Ветер порывами бил меня прямо в затылок. Внезапно похолодев, я резко поднял голову и увидел Сократа, стоящего прямо в проеме двери и нюхающего, словно волк, воздух. Казалось, он смотрел прямо сквозь меня. Воспоминания о моем сне Смерти вернулись. Я догадывался, что у этого человека внутри спрятано много теплоты и сострадания, но я чувствовал, в глубине его темных глаз затаившуюся, великую и неизвестную опасность.

    Мой страх растворился, когда он мягко сказал: «Хорошо, что ты вернулся». Он, взмахом руки, пригласил меня в офис. Стоило мне снять туфли и куртку, звякнул колокольчик. Я протер окно от тумана и увидел старый Плимут со спущенной шиной. Сократ уже подходил к машине, в своем плаще-пончо защитного цвета. Наблюдая за ним, я размышлял, каким образом он мог так напугать меня.

    Дождевые тучи стали темнеть, принося обратно ощущение Смерти-в-черном-капюшоне из моего сна. Мягкий шорох дождя сменился звуком костлявых пальцев, бешено барабанящих по крыше. Я стал беспокойно ерзать на диване, уставший от интенсивных нагрузок в зале. На следующей неделе должен состояться Региональный Чемпионат и сегодня была последняя, серьезная тренировка перед встречей.

    Сократ открыл дверь в офис и, не заходя, сказал: «Выходи на улицу. Сейчас же» – и ушел. Я поднялся, надел туфли и выглянул сквозь туман. Сократ стоял дальше, за колонками, там, где заканчивалась аура фонарей заправки, наполовину скрытый темнотой. На мгновение, мне показалось, что на нем был черный капюшон.

    Мне точно не хотелось туда идти. Офис был, словно крепость, возведенная против ночи и против того мира снаружи, который начинал действовать мне на нервы, словно оживленное движение в центре города. Ну, нет. Я не выйду. Сократ делал мне знаки из темноты снова и снова. Покорившись судьбе, я вышел наружу.

    Осторожно я приблизился к нему. Он сказал: «Послушай, ты чувствуешь это?»

    «Что?»


    «Почувствуй!»

    Прямо в эту секунду, дождь прекратился, и, казалось, ветер сменил направление. Странно. Ветер был теплым. «Ветер?»

    «Да, ветер. Он переменился. Сейчас, это означает поворотный момент для тебя. Ты, наверное, не понял этого. Да и я, похоже, тоже. Но сегодня для тебя – критическая точка во времени. Ты ушел, но ты вернулся. И теперь ветры меняются». Мгновение он смотрел на меня, потом широкими шагами направился обратно в офис.

    Я последовал за ним внутрь и сел на знакомый диван. Сократ был совершенно неподвижен на своем мягком коричневом стуле, его взгляд сверлил меня насквозь. Голосом, достаточно громким, однако, одновременно достаточно успокаивающим, он объявил: «Сейчас, я должен сделать одну вещь. Не бойся».

    Он поднялся. «Сократ, ты меня до чертиков пугаешь!», – сердито запинаясь, я отодвинулся вглубь дивана, а он приближался ко мне, как тигр перед прыжком.

    Он бросил взгляд за окна, проверяя возможные помехи, потом опустился передо мной на колени и тихо произнес: «Дэн, помнишь, я говорил, что нам придется вместе работать над изменением твоего ума, прежде чем ты сможешь увидеть путь воина?»

    «Да, но я не думаю…»

    «Не бойся» – повторил он. «Конфуций сказал, – улыбнулся он, – «Только настоящие мудрецы и невежды не колеблются». Произнеся эти слова, он протянул руки и прижал их осторожно, но крепко к моим вискам.

    Несколько секунд ничего не происходило. Вдруг неожиданно, я ощутил нарастающее давление внутри головы. В ушах загудело, затем раздался звук морского прибоя, потом зазвонили колокола. Моя голова была готова взорваться. Вот тогда, я увидел свет, и мой ум взорвался его яркостью. Что-то во мне погибало, я знал это наверняка, а что-то новое рождалось! Потом свет заполнил все.

    Я пришел в себя лежа на спине, на диване. Сократ предлагал мне чашку чая, мягко потряхивая меня за плечо.

    «Что со мной было?»

    «Давай просто скажем, что я манипулировал твоими энергиями и открыл несколько новых центров. Фейерверк – это просто восторг твоего мозга в энергетической ванне. Результатом стало освобождение от твоей пожизненной иллюзии знания. Боюсь, с этого момента, обычные знания уже не будут удовлетворять тебя».

    «Не понимаю».

    «Скоро поймешь», – сказал он без улыбки.

    Я очень устал. Мы молча потягивали чай. Затем, извинившись, я поднялся, натянул свитер, и, будто во сне, пошел домой.

    На следующий день было полно занятий и профессоров, бубнящих слова, которые не имели значения и смысла для меня. На лекции по истории, Уотсон говорил о том, какое влияние на ход мировой войны оказали политические инстинкты Черчилля. Я прекратил конспектировать. Я был слишком занят, впитывая цвета и текстуры комнаты, чувствуя энергии окружающих меня людей. Звуки голосов моих профессоров были куда интересней слов и передаваемых ими смыслов. Сократ, что ты сделал со мной? Теперь мне ни за что не сдать экзаменов.

    Я услыхал знакомый голос, выходя из аудитории и любуясь затейливым рисунком на коврового покрытия.

    «Привет, Дэнни! Давненько не видала тебя. Я звоню каждый вечер, но тебя нет дома. Где ты прячешься?»

    «А, привет Сьюзи. Рад встрече. Я…учился». Ее слова танцевали по воздуху. Я едва мог понять их, но я мог чувствовать то, что она испытывает – обиду и немного ревности. Хотя ее лицо светилось как обычно.

    «Хотелось бы еще поболтать с тобой, Сьюзи, но я тороплюсь в зал».

    «Ах да, я забыла». Я почувствовал ее разочарование. «Ну что же, – сказала она, – надеюсь, скоро увидимся?»

    «Обязательно».

    «Эй, – сказала она, – Уотсон прочитал замечательную лекцию! Я с удовольствием слушала о жизни Черчилля. Интересно, правда?»

    «Да. Хорошая лекция».

    «Пока-пока, Дэнни»

    «Пока». Повернувшись, я вспомнил слова Сока о моих «шаблонах стыдливости и страха». Может быть, он был прав. Я, в самом деле, неловко чувствую себя на людях – никогда не уверен в том, что мне ответить.

    В тот вечер, в гимнастическом зале, я точно знал что делать. Открыв вентиль своей энергии на полную мощность, я ожил. Я играл, раскачивался, прыгал; я был клоуном, магом, шимпанзе. Вообще, это был один из моих лучших дней. Мой ум был настолько прозрачен, что я точно знал, как сделать то, что я хотел. Мое тело было расслабленным, податливым, быстрым и легким. Упражняясь, я изобрел обратное в полтора оборота сальто с поздним полуоборотом и с выходом на вращение; с верхней перекладины, я совершил соскок с вращением по трем осям, – оба движения были впервые сделаны в Соединенных Штатах.

    Несколько дней спустя, команда полетела на Региональный Чемпионат. Мы его выиграли и вернулись обратно. Это был почти сон, состоящий из фанфар, движения и славы, но мне никак не удавалось отделаться от беспокойств, которые донимали меня.

    Я вспоминал события, происходившие с момента переживания недавней ночью взрыва Света. Как и предсказывал Сок, что-то определенно произошло, но меня это больше пугало, чем нравилось. Возможно, Сократ был не тем, за кого он себя выдавал; возможно, он гораздо умнее или даже порочнее, чем я мог подозревать.

    Эти мысли исчезли, как только я переступил порог тепло освещенного офиса и увидел его светящиеся глаза и улыбку. Не успел я присесть, как Сократ сказал: «Ты готов отправиться в путешествие?»

    «В путешествие?» – повторил я.

    «Да, в поездку, странствование, временное отсутствие, отпуск, словом в приключение».

    «Нет уж, спасибо. Я одет неподходяще».

    «Чепуха! – крикнул он так громко, что мы оба принялись оглядываться, не услыхал ли это кто-нибудь из прохожих. „Тссс!!! – громко зашептал он, – Тише! А то всех перебудишь“.

    Пользуясь его добрым настроем, я стал выкладывать: «Сократ, в моей жизни больше нет смысла. Ничего не работает, за исключением гимнастического зала. Разве ты не должен улучшить мою жизнь? Я то думал, что настоящий учитель должен делать это».

    Он начал говорить, но я перебил его.

    «И еще одно. Я всегда верил, что мы сами должны находить свои пути в жизни. Никто никого не должен учить, как жить».

    Сократ хлопнул себя ладонью по лбу, потом воздел глаза к небу в смирении. «Я – часть твоей жизни, тупица. Я не крал тебя из колыбели и не запирал здесь насильно. Ты можешь удалиться, когда захочешь». Он подошел к двери и распахнул ее.

    В тот самый момент, к заправке подкатил черный лимузин, и Сок, жеманничая, произнес с английским акцентом: «Ваша машина подана, сэ-эр». Сбитый с толку, я подумал, что мы отправляемся в то самое путешествие на этом лимузине. Почему бы и нет? Итак, ничего не подозревая, я направился прямиком к лимузину и стал влезать на заднее сидение. В следующий момент, я обнаружил, что на меня в упор смотрит маленький сморщенный старичок, который обнимал за талию юное создание лет шестнадцати, возможно, взятое прямо с улиц Беркли. Он глядел на меня как враждебная ящерица.

    Сок ухватил меня сзади за свитер и вытянул из машины. Закрывая дверь, он извинился: «Простите моего юного друга. Он никогда раньше не ездил на таких роскошных машинах. Его маленько занесло. Правда, Ося?

    Я тупо кивнул. «Что тут происходит?» – гневно зашипел я уголком рта. Но он уже мыл окна. Когда машина отъехала, у меня на щеках зарделся румянец смущения. «Почему ты не остановил меня, Сократ?»

    «Честно говоря, это было очень забавно. Я и не представлял, что ты можешь быть таким легковнушаемым».

    Так мы и стояли, посреди ночи, разглядывая друг друга. Сократ широко улыбнулся, это разозлило меня. Я скрипнул зубами. «Я устал уже играть роль дурака рядом с тобой!» – завопил я.

    «Что ж, следует отметить, что ты так прилежно старался над ролью: она удалась тебе практически в совершенстве». Я развернулся, пнул ногой мусорное ведро и потопал обратно в офис. Вдруг до меня дошло? «Погоди-ка, а почему, минуту назад, ты назвал меня „Ося?“

    «Сокращенно от осла, – сказал он, проследовав мимо. (Сок назвал его „Джек“ от англ. слова “Jackass” – осел. Прим. пер.)

    «Ну, хорошо, черт возьми! – сказал я, бросаясь мимо него прямо в офис. „Отправляемся в твое путешествие. Давай сюда все, что ты можешь дать, я готов принять это!“

    «О-о! Это твоя новая сторона -пылкий Дэнни».

    «Пылкий или нет, но я тебе не зайчик-побегайчик. Говори, куда мы направляемся? Куда я направляюсь? Это я должен управлять процессом, а не ты!»

    Сократ глубоко вздохнул. «Дэн, я ничего не могу сказать тебе. Большая часть пути воина хрупка и невидима для непосвященных. До настоящего времени, я показывал тебе, чем не является воин, на примере твоего же собственного ума. Вскоре, ты сможешь постичь сущность пути, но для этого я должен взять тебя с собой, в путешествие. Иди за мной».

    Он отвел меня в укромное местечко в гараже, которого я раньше не замечал, за полками с инструментом, с маленьким ковриком и тяжелым стулом с прямой спинкой. В этом местечке царил полумрак. Мой желудок стало сводить.

    «Садись» – мягко сказал он.

    «Не сяду, до тех пор, пока ты мне не объяснишь, что все это значит?» – я скрестил руки на груди.

    Теперь пришла его очередь взорваться. «Это я – воин! А ты – обезьяна! Я ничего не стану объяснять. Заткнись и садись или двигай обратно к своей гимнастической славе и забудь о том, что ты знал меня!»

    «Ты серьезно?»

    «Да, я серьезно». Еще секунду я колебался, затем сел.

    Сократ потянулся к выдвижному ящику и вытащил из него длинные кусочки хлопчатобумажной ткани, которыми он стал привязывать меня к стулу.

    «Что ты собираешься делать? Пытать меня?» – я лишь отчасти шутил.

    «Нет. Пожалуйста, помолчи сейчас» – сказал он, завязывая последнюю ленту вокруг моей талии, за спинкой кресла, как привязной ремень в самолете».

    «Мы что, полетим, Сок?» – нервно спросил я.

    «Выражаясь словами, да», – сказал он и опустился передо мной на колени, взявшись за мою голову руками, положив свои большие пальцы мне на верхние надбровные дуги. Мои зубы застучали. Мой мочевой пузырь срочно потребовал опорожнения. Однако в следующий момент, я позабыл обо всем этом. Зажглись цветные огни. Мне казалось, что я слышу его голос, но не мог разобрать его; он был слишком далеко.

    Мы шли по коридору, окутанному синим туманом. Мои ноги двигались, но земли я не чувствовал. Нас окружали гигантские деревья; они превратились в здания; здания превратились в валуны и мы уже поднимались вверх по склону, который неожиданно превратился в обрыв крутого утеса.

    Туман исчез; воздух стал морозным. Перед нами расстилались на многие мили зеленые облака, сливаясь с оранжевым небом на горизонте.

    Меня трясло. Я попытался что-то сказать Сократу, но мой голос звучал сдавленно тихо. Моя дрожь становилась неуправляемой. Сок положил свою руку мне на солнечное сплетение. Она была теплой и оказала чудесно успокаивающее действие. Я расслабился, и он крепко взял меня за руку повыше локтя и, сжав еще сильней, столкнул меня вместе с собой с обрыва мира.

    Внезапно облака рассеялись, и мы повисли на потолочных балках крытого стадиона, рискованно раскачиваясь высоко над полом, словно два подвыпивших паука».

    «Ой! – сказал Сок, – малость не рассчитал».

    «Что за черт!» – заорал я, пытаясь ухватиться покрепче. Я рывком подтянулся и вскарабкался на балку, обвив ее руками и ногами. Сократ с легкостью уселся на балку, напротив меня. Я заметил, что он хорошо двигается для старого человека.

    «Ты только взгляни, – указал я, – Это же соревнования по гимнастике! Сократ, ты просто спятил».

    «Это я, спятил?» – тихонько засмеялся он, – Ты лучше посмотри на того, кто уселся на балке рядом со мной».

    «Как мы будем отсюда спускаться?»

    «Также как и взобрались, конечно же».

    «И как же мы сюда взобрались?»

    Он почесал голову. «Я не совсем уверен; я надеялся на места в первом ряду. Наверное, на сегодня они распроданы».

    Я громко засмеяться. Это уж было слишком. Сок прикрыл мне рот ладонью. «Тссс!» Он убрал руку. Это было ошибкой с его стороны.

    «Ха– ха-ха-ха!!! -надрывался от хохота я, пока он снова не заткнул меня. Я успокоился, но смех продолжал разбирать меня.

    Он зашептал мне резко: «Это путешествие реальное – более реальное, чем твои сны наяву из твоей обычной жизни. Будь внимателен!»

    К этому моменту, действие внизу, действительно, привлекло мое внимание. Зрители, с этой высоты, сливались в разноцветный узор из точек. В поле моего зрения попал подиум, в центре арены, приподнятый над полом, со знакомым синим квадратом тренировочного мата, вокруг которого рассредоточились различные гимнастические снаряды. В желудке у меня заурчало; я испытал знакомое волнение перед выступлением.

    Сократ запустил руку в небольшой рюкзачок (где он его взял?) и подал мне бинокль, в тот самый момент, когда девушка-гимнаст поднялась на подиум.

    Я сфокусировал свой бинокль на девушке и увидел, что она из Советского Союза. Так, значит, мы попали на международные соревнования. Пока она двигалась к неравным брусьям, до меня дошло, что я мог слышать, как она разговаривает с собой! «Акустика здесь, – подумал я, – просто фантастическая». Однако практически сразу после этой мысли, я заметил, что губы у спортсменки не двигались».

    Я быстро переместил бинокль в сторону аудитории и услышал шут многих голосов; хотя зрители сидели в тишине. Тут я понял. Каким-то образом, я читал их мысли!

    Я повернул бинокль обратно на гимнастку. Несмотря на языковой барьер, я понимал ее мысли: «Успокоиться… Приготовиться…» Я увидел, как она прокручивает в голове программу своего выступления.

    Затем я сосредоточился на человеке из зрительного зала, каком-то парне в белой футболке, который был увлечен сексуальной фантазией при участии одной из восточногерманских спортсменок. Другой человек, наверное, тренер, был поглощен предстоящим выступлением своей подопечной. Женщина из зрительного зала тоже смотрела на нее и думала: «Красивая девушка… в прошлом году сильно травмировалась…, надеюсь, она хорошо справится».

    Я обратил внимание на то, что я не улавливал слова, но ощущал понятия, иногда тихие и приглушенные, иногда ясные и отчетливые. Вот таким способом я мог «понимать» русский, немецкий или другой язык.

    Я заметил еще одну вещь. Когда советская спортсменка выполняла свою программу, ее ум безмолвствовал. Когда она закончила и вернулась в свое кресло, ее ум опять зашевелился мыслями. То же происходило и с немецким гимнастом на кольцах и с американцем на перекладине. Более того, у лучших, из выступавших, были самые безмолвные умы в их моменты истины.

    Одного парня из Восточной Германии отвлек шум на трибунах во время выполнения сальто на параллельных брусьях через стойку на руках. Я почувствовал, как его мысль потянулась за шумом, он подумал: «Что?…» и он смазал свой выход из сальто на стойку рук».

    Как заправский телепат-вуайерист, я подглядывал в умы аудитории. «Я голоден…, мне нужно успеть к одиннадцати на самолет или плакали мои планы на Дюссельдорф… Как хочется есть!» Но как только, кто-либо из участников начинал свое выступление, умы в зрительном зале также затихали.

    В первый раз я осознал, за что я так люблю гимнастику. Она давала мне благословенное отдохновение от шума в моей голове. Когда я раскачивался и делал сальто, ничего больше не существовало. Когда мое тело активно двигалось, мой ум отдыхал в мгновениях тишины.

    Мысленный шум из аудитории стал раздражать меня, как раздражает громкое радио. Я опустил бинокль, позволив ему повиснуть на шее. Но ремешок -то я не накинул, и чуть было не свалился вниз, пытаясь поймать падающий, прямо на подиум, бинокль!

    «Сок!» – в смятении зашептал я. Он сидел безмятежно. Я глянул вниз, чтобы увидеть последствия падения, но бинокль исчез.

    «Пока ты здесь со мной, явления подчинены немного другому набору законов», – усмехнулся Сократ.

    Он исчез, а меня кувырком понесло в пространстве, однако, не вниз, а вверх. У меня появилось слабое ощущение отхода от края обрыва, вниз по склону, в туман, словно в кино наоборот.

    Сократ вытирал мое лицо влажной тканью. По-прежнему, привязанный к стулу, я, без сил, сполз вниз по спинке.

    «Ну, как? – сказал он, – занимательное путешествие?»

    «Еще бы. Как насчет того, чтобы развязать меня?»

    «Еще не время», – ответил он, потянувшись к моей голове.

    Я промямлил: «Нет, не надо!» В глазах сразу потемнело, взвыл ветер, уносивший меня, прочь, в пространство и время.

    Я стал ветром, однако, с глазами и ушами. Я видел и слышал далеко и широко. Я дул мимо восточного побережья Индии, недалеко от Бенгальского залива, мимо уборщицы, моющей пол. В Гонг-Конге, я кружился вихрем около продавца шелковой лавки, громко торгующегося с покупателем. Я мчался по улицам Сан-Паоло, высушивая пот на телах немецких туристов, которые играли в волейбол под горячим тропическим солнцем.

    Я облетел все страны, проносясь, с громом, по Китаю и Монголии, а также по огромным и богатым просторам Советского Союза. Порывом ветра я пролетел по долинам и пастбищам Австрии, холодным лезвием прошел по фьордам Норвегии. Я носил мусор по Ру Пигаль в Париже. Один раз я был смерчем в середине Техаса, а потом я стал нежным бризом, ласкающим волосы молодой девушки, обдумывающей самоубийство в Кантоне, штат Огайо.

    Я испытал каждую эмоцию, слышал каждый крик боли и раскат смеха. Любое человеческое обстоятельство было открыто моему взору. Я прочувствовал все, и понял.

    Мир был населен мыслями, кружившимися быстрее любого урагана, в поисках развлечения и бегства от трудностей перемен; дилеммы жизни и смерти – в поисках цели, безопасности, удовольствия; в попытках постичь суть тайны. Любой человек, в любой точке земного шара, жил этими беспорядочными, горькими поисками. Реальность никогда не совпадала с их мечтами; счастье всегда оказывалось как раз за углом – тем самым углом, за который они никогда не сворачивали.

    И источником всего этого был человеческий ум.

    Сократ снимал привязные ленты, удерживавшие меня. Солнечный луч ударил через окна гаража прямо мне в глаза – глаза, увидевшие так много, – наполнив их слезами.

    Сократ помог мне дойти до офиса. Дрожа, я лежал на диване, осознавая, что мне уже никогда не быть тем наивным и важничающим юнцом, который просидел, болтаясь, в том сером кресле несколько минут, часов или дней. Я чувствовал себя очень старым. Я увидел страдание мира и состояние человеческого ума, и я почти рыдал от безутешной грусти. Выхода не было.

    Сократ, напротив, был весьма оживлен. «Ну что же, время для игр истекло. Моя смена почти закончилась. Деточка, почему бы тебе, не доковылять к себе домой и не выспаться?»

    С кряхтением я поднялся на ноги и сунул руку не в тот рукав куртки. Высвобождаясь, я спросил слабым голосом: «Сократ, а зачем ты меня привязывал?»

    «Гляжу, для вопросов у тебя всегда находятся силы. Я связал тебя для того, чтобы ты не свалился со стула, носясь туда сюда, изображая Питера Пэна.

    «Я что, в самом деле, летал? Я ощущал полет», – я снова тяжело опустился.

    «Давай, пока, остановимся на том, что это был полет воображения».

    «Ты меня загипнотизировал или, как?»

    «Не в том смысле, в котором ты думаешь и, конечно, не в той степени, в которой ты был загипнотизирован своими собственными умственными процессами».

    Он засмеялся, поднял свой рюкзачок (где я видел его раньше?) и приготовился уходить. «То, что я сделал, заключалось в том, чтобы вытянуть тебя в одну из параллельных реальностей – для твоего развлечения и обучения».

    «Как?»

    «Это немного сложнее. Почему бы нам не оставить это на следующий раз», – Сократ зевнул и потянулся как кот. Выходя за дверь, я услышал голос Сократа позади: «Спи спокойно. Когда ты будешь просыпаться, тебя ждет маленький сюрприз».



    «Пожалуйста, без сюрпризов» – промямлил я, и, засыпая на ходу, побрел домой. Я едва помню, как упал на свою кровать. Потом темнота.

    Я проснулся от звука тиканья заводных часов, стоящих на комоде с выдвижными ящиками. Но у меня не было заводных часов; у меня не было голубого комода с ящиками; не было у меня и этого толстого стеганого одеяла, которое теперь лежало в беспорядке у моих ног. Затем я заметил, что ноги тоже не были моими. «Слишком маленькие», – подумал я. Солнце ярко светило сквозь незнакомое витражное окно.

    Кто я, и где я нахожусь? Я попытался вспомнить. Безуспешно.

    Мои маленькие ноги сбросили остатки одеяла и, я выпрыгнул из кровати как раз в тот момент, когда моя мама крикнула: «Дээн-нии, пора вставать, милый». Это был мой шестой день рождения – 22 февраля, 1952 года. Я сбросил пижаму на пол и, ногой, пнул ее под кровать. Потом бегом бросился вниз по лестнице, в трусах и майке с надписью Одинокий Странник. Через несколько часов приедут мои друзья с подарками, у нас будет торт, много мороженого и много веселья!

    После того, как были выброшены праздничные украшения, и все мои друзья разъехались, я, без интереса, играл с новыми игрушками. Мне было скучно. У меня болел желудок и я устал. Я закрыл глаза и ускользнул в сон.

    Я наблюдал, как проходил каждый новый день, в точности, как предыдущий: в будние дни школа, потом выходные, школа, выходные, лето, осень, зима и весна.

    Проходили годы, и вот я уже один из лучших гимнастов-старшеклассников в Лос-Анджелесе. В гимнастическом зале жизнь будоражила, за пределами зала она была сплошным разочарованием. Самыми запоминающимися стали несколько моментов: мои упражнения в зале и пылкие объятия с Филис, моей первой соблазнительной подружкой, на заднем сидении моего Валианта.

    В один прекрасный день мне позвонил тренер Гарольд Фрай из Беркли, Калифорния и предложил мне стипендию в Университет! Я едва мог дождаться момента, когда я отправлюсь на побережье, к новой жизни. Филис, однако, не разделяла моего энтузиазма. Мы начали ссориться из-за моего отъезда и вскоре расстались. Я расстроился, но утешился своими планами на студенческую жизнь. Скоро, я был уверен в этом, должна была начаться настоящая жизнь!

    Годы в колледже стремительно пронеслись, полные гимнастических побед, принеся, однако, очень мало других запоминающихся моментов. На последнем курсе, незадолго до отборочных Олимпийских туров по гимнастике, я женился на Сьюзи. Мы оставались в Беркли, чтобы я мог тренироваться. Я был так занят, что у меня не оставалось ни времени, ни сил на молодую жену.

    Отборочный финал проходил в Лос-Анджелесе. Когда подсчитали очки, я был в экстазе. Я попал в Олимпийскую сборную! Однако, мои результаты на Олимпиаде были далеки от моих ожиданий. Я вернулся домой и ушел в относительную анонимность.

    У меня родился сын, и на меня стали наваливаться растущие ответственность и обязанности. Я устроился на работу агента по страхованию жизни, которая стала забирать большинство моих дней и ночей. Казалось, у меня всегда нет времени для семьи. Через год мы со Сьюзи разъехались; а впоследствии она получила развод. Новая жизнь, грустно подумал я.

    Однажды, взглянув в зеркало, я понял, что сорок лет уже позади; Я становился стариком. Куда девалась моя жизнь? С помощью своего психотерапевта, мне удалось преодолеть пристрастие к алкоголю; у меня было все: дома, деньги, женщины. А сейчас я был одинок.

    Я лежал допоздна в кровати, размышляя о том, где мой сын – прошло уже много лет, с тех пор как я виделся с ним в последний раз. Я думал о Сьюзи и своих друзьях из старых добрых времен.

    Сейчас, я проводил дни в своем любимом кресле качалке, потягивая вино, смотря телевизор и вспоминая старых временах. Я видел, как играют дети перед моим домом. Это была хорошая жизнь, полагал я. У меня было все, что я хотел. Так почему же я не был счастлив?

    Однажды, один из ребят, игравших на лужайке, приблизился к моему крыльцу. Маленький, дружелюбный мальчик спросил, сколько мне лет.

    «Мне двести лет» – нарочито произнес я.

    Он захихикал и сказал, хлопнув ладонями по бедрам: «А вот и неправда». Я тоже засмеялся и у меня начался приступ кашля. Мэри, моей симпатичной, способной, молодой няне, пришлось попросить мальчика уйти.

    После того, как она помогла мне восстановить дыхание. Я пропыхтел: «Мэри, оставьте меня, пожалуйста, одного ненадолго».

    «Разумеется, Мистер Милмен». Я не смотрел, как она уходит – это была одна из радостей жизни, которая давно умерла для меня.

    Я сидел в одиночестве. Казалось, я провел в одиночестве всю свою жизнь. Я откинулся на спинку моего кресла-качалки и дышал. Это – моя последняя радость. Скоро, и она покинет меня. Я плакал горько и беззвучно. «Проклятье! – думал я, – Почему мой брак не удался? Где я мог поступить иначе? Каким образом я мог прожить жизнь лучше?»

    Внезапно я ощутил ужаснейший, ноющий страх, самый сильный в жизни. Может быть, я пропустил что-то самое важное в своей жизни, то, что могло иметь определяющее значение? «Нет, это невозможно», – уверял я сам себя. Вслух, я повторил все свои достижения в жизни. Страх не отступал.

    Я медленно встал на ноги, и посмотрел со своего балкона вниз на город у подножия холма, на котором находился мой дом и задумался: «Куда девалась моя жизнь? Зачем она была дана мне? Все ли… „Ох, мое сердце, ой, моя рука, больно!“ Я попытался закричать, но сил уже не оставалось.

    Мои пальцы побелели от той силы, с которой я, судорожно, сжал перила. Потом мое тело обратилось в лед, а мое сердце в камень. Я упал обратно в кресло, голова свесилась вперед на грудь.

    Боль внезапно прекратилась, и появились огни, каких я раньше никогда не видел и звуки, каких я никогда не слышал. Мимо меня проплывали видения.

    «Это ты, Сьюзи?» – сказал отдаленный голос у меня в голове. Наконец, все видения и звуки слились в одну точку света, затем исчезли.

    Я обрел единственное умиротворение, которое когда-либо знал.

    Я услыхал смех воина. Я подскочил в шоке. Годы стремительно вливались обратно в меня. Я был в своей собственной кровати, в своей комнате, в Беркли, Калифорния. Я, все еще, был студентом колледжа, а мои электронные часы показывали 6:25 вечера. Я напрочь проспал все занятия и тренировку!

    Я выскочил из кровати и посмотрел в зеркало, прикасаясь к своему, по-прежнему, молодому лицу дрожа от облегчения. Вся эта жизнь-в-одном-сне оказалась только видением. Вот он, «маленький сюрприз» от Сока.

    В замешательстве, я сидел в своей комнате и глядел в окно. Мой сон был необыкновенно живым и ярким. Мое прошлое в нем было абсолютно точным, даже в мелочах, которые я давно позабыл. Сократ, говорил мне, что эти путешествия настоящие. Значит, этот сон предсказывал мое будущее?

    Я поспешил на заправку в 9:50 вечера и встретил Сократа, пришедшего на смену. Как только он вошел внутрь, а дневной сменщик ушел, я спросил: «Ладно, Сок, что это было?»

    «Ты знаешь лучше меня. Слава Богу, это была твоя, а не моя жизнь».

    «Сократ, умоляю тебя! – я протянул к нему руки, – Такой будет моя жизнь? Если да, то я не вижу смысла жить ее».

    Он заговорил очень медленно и тихо, как всегда, когда хотел обратить мое особое внимание на что-либо: «Наряду с существованием различных способов трактовать прошлое и изменять настоящее, существует бесконечное количество возможных будущих. То, что ты видел во сне, является наиболее вероятным будущим – тем, куда ты направлялся, не повстречай ты меня».

    «Ты хочешь сказать, что если бы в ту ночь, я прошел мимо заправки, то этот сон и был бы моим будущим?»

    «Очень вероятно. И сейчас, кстати, тоже. Но ты можешь делать выборы и менять свои настоящие обстоятельства. Ты можешь менять свое будущее».

    Сократ приготовил немного чая и неслышно поставил мою кружку рядом со мной. Его движения были полны осознанной грации.

    «Сок, – сказал я, – Я не знаю, что с этим делать. Моя жизнь в эти несколько последних месяцев похожа на невероятный роман, ты понимаешь, о чем я говорю. Иногда, мне очень хочется вернуться назад к обычной жизни. Все эти секреты, сны и путешествия тяжело мне даются».

    Сократ глубоко вздохнул; сейчас будет сказано, что-то особенно важное.

    «Дэн, я буду повышать требования к тебе, по мере твоей готовности. Я гарантирую тебе, что ты захочешь оставить ту жизнь, которую ты знаешь и выбрать более привлекательные перспективы, более приятные, более „нормальные“. Сейчас, однако, возврат был бы большей ошибкой, чем ты можешь себе представить».

    «Но я действительно вижу ценность того, что ты мне показываешь».

    «Может и так, хотя, у тебя, по-прежнему, остается громадная способность дурачить самого себя. Вот почему, тебе нужно было увидеть сон своей жизни. Вспоминай о нем, когда у тебя возникнут соблазны свернуть с пути в погоне за своими иллюзиями».

    «Не беспокойся обо мне, Сократ. Я справлюсь».

    Если бы я мог знать, что меня ожидало впереди, я бы помалкивал.
    2. Паутина Иллюзий

    Мартовские ветры утихали. Весеннее цветение повсюду распространяло свое благоухание, проникающее даже в душевую, где я смывал пот и усталость после хорошей тренировки.

    Я быстро оделся и сбежал вниз по задней лестнице комплекса «Хармон Джим», и увидел, как последние лучи Солнца окрашивали небо над Полем Эдвардса в оранжевый цвет. Прохладный воздух бодрил меня. Расслабленный и умиротворенный, я не торопясь, шел к центру города, чтобы подкрепиться чизбургером по пути в кинотеатр. Сегодня там демонстрировался замечательный фильм, Великий Побег, об Английских и Американских военнопленных, осмелившихся на побег.

    Когда фильм закончился, я трусцой пробежался вверх по Университет Авеню, направляясь к кампусу и, миновав Шаттак, свернул влево и оказался на заправке почти сразу после прихода Сократа. Вечер выдался напряженным, и я помогал ему до полуночи. Мы вошли в офис, вымыли руки, после чего он удивил меня китайским ужином и новой фазой обучения.

    Все началась, когда я принялся рассказывать о Великом Побеге.

    «Похоже, это замечательный фильм, – сказал он, распаковывая, принесенный им с собой, пакет с овощами, – а также очень подходящий».

    «Как так?»

    «Вот так. Дэн, тебе также нужно совершить побег. Ты заложник своих иллюзий – относительно себя и окружающего мира. Чтобы освободиться, тебе потребуется больше мужества и силы, чем любому киногерою».

    Я настолько хорошо чувствовал себя той ночью, что не воспринимал слова Сока всерьез.

    «Я не ощущал себя заключенным, кроме того эпизода, когда ты привязал меня к стулу».

    Он начал мыть овощи. Сквозь шум воды, он продолжал говорить: «Ты не видишь своей тюрьмы потому, что ее решетки невидимы. Часть моей задачи состоит в том, чтобы указать тебе на твои затруднения и, я надеюсь, это станет самым большим разочарованием в твоей жизни (disillusioning experience).

    «Что ж, спасибо, друг», – сказал я, шокированный его злым умыслом.

    «Ты не понял, – он ткнул в меня репой, затем стал нарезать ее в миску, – „Разочарование (крушение иллюзий) – это величайший дар, который я могу дать тебе. Однако, учитывая твою привязанность к иллюзиям, ты считаешь этот термин негативным. Ты выражаешь соболезнование другу фразой: „Каким же разочарованием это стало для тебя!“, вместо того, чтобы поздравить его. Слово „разочарование“ (disillusion) буквально означает «освобождение от чар (иллюзий)“. Но ты хватаешься за свои иллюзии.

    «Докажи», – я бросил ему вызов.

    «Доказательство в том, Дэн», – сказал он, отбрасывая в сторону тофу, которую он нарезал дольками, – «что ты страдаешь; ты не получаешь фундаментального удовольствия от своей жизни. Твои развлечения, твои любовные интрижки и, даже, твои занятия гимнастикой есть лишь временные средства, отвлекающие тебя от чувства подспудного страха».

    «Минуточку, Сок, – раздосадовался я, – ты, что же хочешь сказать, что гимнастика и секс это плохо?»

    «Не обязательно. Однако для тебя они являются пагубными пристрастиями, а не истинными радостями. Ты используешь их для того, чтобы отвлечься от того, что тебе действительно нужно сделать: освободиться».

    «Извини, Сократ, это не доказательство».

    «Да, это – доказательство, и в нем легко убедиться, хотя ты этого еще не понимаешь. Ты, Дэн, в процессе своей стандартной охоты за достижениями и развлечениями, уклоняешься от основного источника своих страданий».

    «Это ты так думаешь!» – резко запротестовал я, не в силах скрыть агрессию в голосе.

    «Это не то, что тебе хотелось услышать, правда?»

    «Да уж. Это интересная теория, но я не думаю, что она применима ко мне, и все. Как насчет того, чтобы сказать мне что-нибудь более ободряющее».

    «Пожалуйста, – сказал он, снова принимаясь за свои овощи, – Истина заключается в том, Дэн, что твоя жизнь движется чудесно, и у тебя нет настоящей причины для страданий. Я тебе не нужен. Ты уже воин. Как тебе это?»

    «Лучше!» – мое настроение немедленно улучшилось. Но я знал, что это не надолго. «Возможно, истина лежит где-то посередине, как ты думаешь?»

    Не отрывая взгляда от овощей, Сократ произнес: «С моей точки зрения, это твое „посередине“ просто – ад».

    Защищаясь, я спросил: «Скажи, дело в том, что это я такой слабоумный или ты, вообще, специализируешься на духовно неполноценных?».

    «Можно и так сказать, – улыбнулся он, налив кунжутного масла в котелок и поставив его на электроплиту, – почти у всего человечества одно и тоже препятствие, что и у тебя».

    «Что это за препятствие?»

    «Я думал, что уже объяснил это, – сказал он терпеливо, – Если вы не получаете того, что хотите, вы страдаете. Если вы получаете то, чего не хотите, вы страдаете. И даже если вы получаете в точности то, чего вы хотите, вы, все равно, страдаете, потому что вы не можете удержать это навечно. Ваш „УМ“ – ваша препятствие. Он хочет быть свободным от перемен, свободным от боли, свободным от обязательств жизни и смерти. Но перемены – это закон, и никакое количество притворства не изменит эту реалию».

    «Сократ, ты умеешь наводить тоску, ты знаешь это? У меня уже и аппетита-то нет. Если жизнь это только страдания, тогда зачем она вообще?»

    «Жизнь – это не страдание. Это просто ты страдаешь ее, вместо того, чтобы жить и радоваться ей. Это будет продолжаться до тех пор, пока ты не избавишься от привязок своего ума и не отправишься в путешествие свободно, независимо оттого, что случается»

    Сократ бросил овощи в шипящий котелок и стал помешивать. Восхитительный аромат наполнил комнату. Я оставил все свое возмущение. «Думаю, ко мне вернулся аппетит». Сократ только засмеялся, разложив золотистые овощи на две тарелки и поставив их на свой письменный стол, служивший нам и обеденным.

    Он ел в молчании, беря своими палочками маленькие кусочки. Я с жадностью проглотил свои овощи где-то секунд за тридцать. Думаю, я изрядно проголодался. Пока Сократ трапезничал, я спросил его: «Так какие же есть положительные аспекты ума?»

    Он отвел взгляд от тарелки: «Таких не имеется». Сказав это, он спокойно вернулся к своей трапезе.

    «Никаких?! Сократ, это безумие. А как же творения человеческого ума? Книги, библиотеки, искусство? Как насчет достижений нашего общества, ставших возможными благодаря светлым умам?»

    Он усмехнулся, положил свои палочки и сказал: «Нет никаких светлых умов». После чего он отнес тарелки в раковину.

    «Сократ, прекрати делать свои безответственные заявления и объяснись!»

    Он вышел из туалетной комнаты, неся над головой вымытые до блеска тарелки.

    «Мне придется дать тебе новое определение некоторых терминов. „Ум“ – это один из этих скользких терминов, как „любовь“. Надлежащее определение зависит от состояния сознания. Посмотри на это следующим образом: у тебя есть мозг, который направляет тело, накапливает информацию, а также играет с этой информацией. Мы ссылаемся на абстрактные процессы, протекающие в мозге, как на „интеллект“. Нигде ранее я не упомянул слова „ум“. Мозг и ум – это разные вещи. Мозг – реален, ум – нет.

    «Ум – это иллюзорное отпочкование от базовых церебральных процессов. Он подобен опухоли. Он суммирует в себе все случайные, неконтролируемые мысли, которые пузырями всплывают из подсознания на поверхность сознания. Сознание не является умом; осознанность – это не ум; внимание – тоже не ум. Ум – это помеха, усугубление. Это, своего рода, эволюционная ошибка в человеческом существе, главная слабость в человеческом эксперименте. Я не могу дать уму иное определение».

    Я сидел молча и медленно дышал. Я не знал точно, что ему сказать в ответ. Вскоре, однако, слова нашлись.

    «Ты высказал уникальный взгляд, Сок. Я не совсем понимаю то, что ты хочешь сказать, но голос у тебя искренний».

    Он улыбнулся и пожал плечами.

    «Сок», – продолжил я, -«Мне, что же, придется отрезать себе голову, чтобы избавиться от ума?»

    Он сказал с улыбкой: «Это, конечно, способ, но у него есть нежелательные побочные эффекты. Мозг может быть инструментом. Он может вспоминать телефонные номера, решать математические задачи или сочинять стихи. В этом смысле он работает на остальное тело, как трактор. Однако, когда ты не можешь перестать думать о математической задаче или телефонном номере или, когда беспокойные мысли или воспоминания появляются без твоего желания, то это не работа твоего мозга, а блуждание твоего ума. Тогда ум управляет тобой. Трактор сходит с ума».

    «Понимаю».

    «Чтобы, вправду, понять это, ты должен понаблюдать за собой. У тебя всплывает сердитая мысль, и ты становишься сердитым. То же самое касается и всех остальных эмоций. Они – марионеточные, безусловно-рефлекторные, реакции на мысли, которыми ты не можешь управлять. Твои мысли, как дикие обезьяны, которых ужалил скорпион.

    «Сократ, я думаю…»

    «Ты слишком много думаешь!»

    «Да я только хотел сказать тебе, что действительно желаю измениться. Это одно из качеств, присущих мне: я всегда открыт переменам».

    «Это, – сказал Сократ, – одна из самых больших твоих иллюзий. Ты всегда хотел менять одежду, прически, женщин, квартиры и места работы. Вы все слишком хотите менять что угодно, кроме самих себя, кроме своих желаний. Либо я помогу открыть тебе глаза, либо за меня это сделает время, но время далеко не всегда так обходительно» – грозно проговорил он. «Выбирай сам. Но сначала осознай, что ты в тюрьме. Потом, мы спланируем твой побег».

    Произнеся это, он придвинулся к письменному столу, взялся за карандаш и стал проверять чеки, с видом занятого чиновника. У меня появилось отчетливое ощущение того, что на сегодня все. Я был рад окончанию урока.

    В следующие дни, растянувшиеся на недели, я был слишком занят, чтобы заскочить повидаться с Сократом. Но его слова не утихали в моей голове; я стал, поневоле, задумываться над их смыслом.

    Я стал вести маленькую тетрадку, куда я записывал все свои мысли в течение дня, кроме тренировок, когда мои мысли уступали место действию. Через два дня, мне пришлось купить тетрадку потолще; через неделю и она закончилась. Меня поразило количество и общая негативность моих мыслительных процессов.

    Эта практика увеличила осознание моего умственного шума; хотя, она только увеличила громкость моих мыслей, которые, до этого, были лишь фоновыми звуками из моего подсознания. Я перестал вести записи, но мысли раздавались теперь оглушительно. Может быть, Сок поможет мне прибрать громкость. Тем вечером я решил отправиться к нему.

    Я нашел его в гараже за паровой чисткой двигателя старого Шевроле. Только я собрался открыть рот, как на пороге появилась фигура молодой женщины. Даже Сок не услыхал, как она вошла, что было само по себе необычно. Он заметил ее чуть раньше, чем я и пошел к ней с распростертыми объятиями. Она воздушным шагом приблизилась к нему, они обнялись и стали кружиться по комнате. Следующие несколько минут они смотрели исключительно в глаза друг другу. Сократ как бы спрашивал ее «Да?», а она ему отвечала «Да». Зрелище было, довольно, эксцентрическое.

    От нечего делать, я провожал ее взглядом каждый раз, когда она кружилась мимо. Она была немногим выше пяти футов, крепкого сложения, тем не менее, сплошь окутана аурой изысканной утонченности. Ее длинные черные волосы были собраны в пучок, открывая красивый высокий лоб и прекрасный цвет лица. Самой примечательной чертой лица были ее глаза – большие, темные глаза.

    Должно быть, движения моей нижней челюсти, наконец, привлекли ее внимание.

    Сократ сказал: «Дэн, это – Джой».

    В тот же мгновение, я увлекся ею. Ее глаза излучали свет, улыбка была обворожительной и немного озорной.

    «Джой это имя или характеристика твоего настроения?» – спросил я, пытаясь выглядеть умным.

    «И то и другое», – ответила она, взглянув на Сократа. Он кивнул. Затем она обняла меня. Ее руки мягко обвились вокруг моей талии в очень нежном объятии. Вдруг, неожиданно, я ощутил невероятный прилив энергии. Я почувствовал себя полностью излеченным, утешенным, отдохнувшим и, словно молнией, пронзенным любовью.

    Джой посмотрела на меня своими большими блестящими глазами, и мои глаза заблестели в ответ. «Старый Будда пропускает тебя через огонь и медные трубы?» – негромко произнесла она.

    «Мм-да, что-то вроде этого». Очнись, Дэн!

    «Это того стоит, я знаю. Когда-то, он занимался мной».

    Мой рот был слишком слаб, чтобы задавать дальнейшие вопросы. К тому же, она повернулась к Сократу и сказала: «Почему бы нам всем не встретиться здесь в Субботу в десять часов и не прокатиться в Тильден Парк на пикник?» Я приготовлю ланч. Похоже, будет хорошая погода. О’кей?». Она поглядела на Сократа, потом на меня. Я лишь бессловесно кивнул, а она уже беззвучно выпорхнула за дверь.

    Весь остаток вечера я был абсолютно бесполезен для Сократа. Да что там вечер, весь остаток недели был загублен. Наконец наступила суббота и я пришел на заправку с обнаженным торсом. Мне хотелось немного позагорать под весенним солнцем, но еще больше, произвести впечатление на Джой своим мускулистым торсом.

    До парка мы доехали автобусом, а дальше пошли пешком по высохшим прошлогодним листьям среди сосен, берез и вязов. Мы разложили еду на солнышке, на небольшом травянистом возвышении. Я разлегся на покрывале позагорать, ожидая, что Джой присоединится ко мне.

    Безо всякого предупреждения поднялся ветер, и налетели облака. Я просто не мог в это поверить. Начался дождь, сначала мелкий, затем настоящий ливень. Я сгреб свои вещи, проклиная все на свете. Сократ только смеялся.

    «Ты думаешь – это смешно?» – стал ворчать я. «Мы сейчас промокнем, а автобуса не будет целый час, наши продукты пропали. Джой все приготовила; я уверен, что она тоже не в…» Джой тоже смеялась.

    «Я смеюсь не над дождем, – сказал Сок, – Я смеюсь над тобой». Он зашелся от хохота и покатился кубарем в мокрую листву. Джой начала исполнять ритуальный танец, напевая «Песнь дождя». Ни дать ни взять – Джинджер Роджерс и Будда вместе.

    Дождь закончился также неожиданно, как и начался. Солнце пробилось из-за туч, и вскоре, наша еда и одежда высохли.

    «Похоже, мой танец дождя сработал» – Джой поклонилась.

    Джой примостилась за моей, внезапно ссутулившейся, спиной и стала ее массировать. Сократ заговорил: «Для тебя пришло время извлекать уроки из своего жизненного опыта, а не жаловаться на него или наслаждаться им, Дэн. Только что тебе были преподнесены два очень важных урока; они просто упали с неба, так сказать». Я вплотную занялся едой, стараясь не слушать.

    «Во-первых, -сказал он, – аппетитно жуя листок салата, – дождь не был ни причиной твоего разочарования, ни твоего гнева».

    У меня во рту скопилась изрядная порция картофельного салата, чтобы возражать. Царственно взмахнув ломтиком моркови в мою сторону, Сократ продолжил.

    «Дождь был полноценным проявлением законов природы. Твое „расстройство“ по поводу загубленного пикника, равно как и твое „счастье“ в отношении вновь появившегося солнца были результатом твоих мыслей. Они не имели никакого отношения к реальным событиям. Например, бывал ли ты „несчастлив“ во время каких-то празднований? Посему, очевидно, что именно твой ум, а не обстоятельства или другие люди, являются источником твоих настроений. В этом заключался первый урок».

    Поглотив свою порцию картофельного салата, Сок продолжал: «Второй урок следует из наблюдения за тем, как ты рассердился еще сильнее, заметив, что я нисколько не расстроен. Ты начал видеть себя в сравнении с воином – с двумя воинами, если угодно». Он улыбнулся Джой. «Ты не такой, Дэн, правда? Должно быть, это навело тебя на мысль о необходимости перемен».

    Я сидел и угрюмо впитывал его слова. Едва ли я понимал, что он и Джой попросту шутили. Вскоре, опять начался дождь.

    Сократ и Джой вернулись на покрывало. Сократ начал прыгать из стороны в сторону, пародируя мое недавнее поведение. «Проклятый дождь! – визжал он, – Испортил наш пикник!». Он, громко охая, ходил взад вперед, потом резко остановился, и, подмигнув мне, ехидно улыбнулся. Затем он бросился животом прямо на кучу мокрых листьев, делая вид, что плавает. Джой начала петь; или смеяться – я не мог разобрать, что именно.

    Я позволил себе расслабиться и начал, вместе с ними, кататься в листьях, играя с Джой. Мне, особенно, понравились эта игра, думаю ей тоже. Мы бегали и танцевали безудержно, пока не настала пора возвращаться домой. Джой была, словно игривый щеночек, однако со всеми качествами, присущими гордой, сильной женщине. Я быстро шел ко дну.

    В то время, когда автобус катился вниз к Бухте по извивающейся вокруг холма дороге, небо стало золотисто-розовым в закатных лучах Солнца. Сократ сделал безуспешную попытку подытожить мои уроки, а я, изо всех, старался игнорировать его, тискаясь к Джой на заднем сидении автобуса.

    «Гм! Минутку твоего внимания»– сказал он. Он протянул руку, взял мой нос между своих пальцев и повернул мое лицо по направлению к себе.

    «Шо-о ты хошь?» – прогундосил я. Джой шептала мне на ушко. Сократ держал меня за нос. «Лучше я послушаю ее, чем тебя», – сказал я.

    «Она проведет тебя только по пути наслаждений», – усмехнулся он, отпуская мой нос, – «Даже молодой дурак в приступе влюбленности не должен пропускать того, каким образом его ум создает его разочарования, а равно и его радости».

    «Замечательный подбор слов» – произнес я, теряясь в глубинах глаз Джой.

    Автобус обогнул выступ, и мы все притихли, любуясь вечерним Сан-Франциско, зажигающим свои огни. Автобус остановился у подножия холма. Джой живо поднялась и вышла из автобуса, за ней пошел и Сократ. Я, тоже было, последовал за ними, но Сократ обернулся и сказал: «Нет». И все. Джой посмотрела на меня через открытое окно.

    «Джой, когда я тебя снова увижу?»

    «Может быть скоро. Все зависит от…» – сказала она.

    «Зависит от чего? – спросил я, – Джой, погоди, не уходи. Эй, водитель, выпустите меня!» Но автобус уже удалялся от них. Вскоре Сок и Джой исчезли в темноте.

    Воскресение я провел в жуткой депрессии, с которой у меня не было сил справиться. В понедельник, на лекции, я едва разбирал слова профессора. Во время тренировки я был полностью поглощен своими мыслями, и силы мои были на пределе. Я ничего не ел с того пикника. Я подготовился к ночному визиту на заправку. Если там окажется Джой, я сделаю все, чтобы она ушла со мной… или я с ней.

    Когда я вошел в офис, она была там: смеялась вместе с Сократом. Ощущая себя чужим, я размышлял, смеются ли они надо мной или нет. Я снял обувь и присел.

    «Ну, как, Дэн, ты поумнел хоть немного с прошлой субботы или нет?» – сказал Сократ. Джой лишь улыбнулась, но ее улыбка причинила мне боль. «Я не был уверен, что ты явишься сегодня, Дэн, из-за страха, что я могу сказать что-то из того, чего ты не хочешь слушать». Его слова били, словно маленькие молоточки. Я стиснул зубы.

    «Попробуй расслабиться, Дэн» – сказала Джой. Я знал, что она пыталась помочь, но я был ошеломлен тем, что они оба меня критикуют.

    «Дэн, – продолжал Сократ, – если ты останешься слеп к своим слабостям, ты не сможешь ни скорректировать их, ни работать над своими сильными сторонами. В гимнастике также. Посмотри на себя!»

    Я едва смог говорить. Когда мне это удалось, мой голос дрожал от напряжения, гнева и жалости к себе: «Я с-смот-трю…». Мне очень не хотелось представать перед Джой в таком ракурсе!

    Как ни в чем ни бывало, Сократ продолжал. «Я уже говорил тебе, что твое навязчивое внимание к настроениям и импульсам твоего ума есть главная ошибка. Если ты будешь упорствовать, ты останешься собой, а я не могу представить худшей участи!» – при этих словах Сократ от души рассмеялся, Джой одобрительно кивала.

    «Он умеет быть нудным, правда?» – широко улыбнулась она, кивая на Сократа.

    Я сидел совершенно неподвижно, сжав кулаки. Наконец, я обрел способность говорить: «Я думаю, ваша шутка не удалась». Я старался всячески контролировать свой голос.

    Сократ откинулся на спинку своего стула и с холоднокровной жестокостью сказал: «Ты разгневан, однако делаешь заурядные попытки скрыть свой гнев, осел». («Только не в присутствии Джой!» – мелькнуло у меня в голове). «Твой гнев, – продолжал он, – доказательство твоих закоренелых иллюзий. Зачем защищать свое „я“, в которое ты даже не веришь? Когда же ты начнешь взрослеть?»

    «Послушай ты, шизанутый старый ублюдок!» – что есть мочи завопил я. «Со мной все в порядке! Я приходил сюда, только в качестве боксерской груши, и я увидел то, что я должен был увидеть. Похоже, это твой мир наполнен страданиями, а не мой. Я и, в самом деле, подавлен, но, только, когда я здесь, с тобой!»

    Ни Сократ, ни Джой не проронили ни слова. Они только сочувственно и сострадательно кивали головами. К черту их сочувствие! «Вы оба думаете, что все так ясно и, так просто и, так смешно? Я не понимаю вас обоих, и вовсе не уверен, что хочу понять».

    Оглушенный нахлынувшим ураганом мыслей и обиды, я, шатаясь, вышел вон на улицу, клянясь себе, что забуду его, забуду ее и, что я, вообще, когда-то забрел на эту заправку одной в звездной ночью.

    Мое негодование было фальшивым, и я знал это. Также, я знал, что им это хорошо известно, и в этом заключалось самое плохое. Я проиграл. Я оказался слаб и смешон, как маленький мальчик. Я мог бы потерять лицо перед Сократом, но только не перед ней. А сейчас, я был уверен, что потерял ее навсегда.

    Пробегая по улицам, я заметил, что двигаюсь в противоположном направлении от дома. Я, зашел в какой-то бар на Университет Авеню и мертвецки напился, да так, что добравшись, наконец, домой, я был способен чувствовать только благодарность за беспамятство.

    Путь обратно был отрезан. Я решил вернуться к своей нормальной жизни, которую я забросил многие месяцы назад. Перво-наперво, нужно было подтянуться в учебе для того, чтобы, в принципе, закончить высшее образование. Сьюзи дала мне свой конспект по истории, а записи по психологии я взял у одного приятеля по команде. Я допоздна засиживался за письменными заданиями; я топил себя в учебниках. Мне многое нужно было запомнить и многое забыть.

    В зале я тренировался до изнеможения. Поначалу, мой тренер и команда были удивлены этой новой энергией. Мои ближайшие друзья Рик и Сид восхищались моей отчаянности и шутили насчет «завещания Дэна»; я выполнял любое упражнение – готов я к нему или нет. Они думали, что меня распирает от храбрости, а я хотел причинить себе боль – мне нужна была внешняя физическая боль, чтобы заглушить ту, которая внутри.

    Спустя немного времени, шутки Рика и Сида превратились в озабоченность. «Дэн, у тебя появились круги под глазами? Ты когда в последний раз брился?» – спрашивал Рик.

    Сиду показалось, что я становлюсь слишком тощим: «Есть проблемы, Дэн?»

    «Это мое дело» – сразу огрызался я. «Сид, пойми правильно, я в порядке. Знаешь, как говорят „мал, да удал“?»

    «Ладно, ты лучше спи побольше, а то к лету от тебя ничего не останется».

    «Да, непременно» – я не стал говорить ему, что хотел бы исчезнуть.

    Я превратил свои немногие унции жира в хрящи и мышцы. Со стороны, я выглядел сильным, словно статуя Микеланджело. Моя кожа стала похожа на мрамор – бледная и полупрозрачная.

    Я ходил в кино почти каждый вечер, но не мог выбросить из головы образ Сократа, сидящего на заправке, может быть, вместе с Джой. Иногда у меня возникало темное видение, что они сидят и смеются надо мной. Должно быть, я стал “подопытным кроликом” воина.

    Я избегал Сьюзи и всех других известных мне женщин. Любые сексуальные позывы подавлялись в гимнастическом зале и смывались потом. К тому же, как я мог смотреть в другие глаза, единожды заглянув в глаза Джой? Один раз, ночью меня разбудил стук в дверь и приглушенный голос Сьюзи: “Дэнни, ты дома? Дэн?” Она просунула под дверью записку. Я даже не стал подниматься, чтобы прочесть ее.

    Моя жизнь превратилась в пытку. Смех других людей ранил мой слух. Мне мерещились, как Сократ и Джой, словно колдун и ведьма, замышляют против меня очередную пакость. Кинофильмы, на которых я просиживал, утратили свой цвет; еда, которую я ел, утратила свой вкус. Однажды, посреди лекции профессора Уоткинса, анализировавшего социальные последствия чего-то на что-то, я вскочил и, не помня себя, крикнул что есть мочи: “Дерьмо собачье!” Уоткинс попытался проигнорировать меня, но около пятисот пар глаз, всех сидящих в аудитории, обратились на меня. О! Слушатели! Ну сейчас, я вам устрою! “Дерьмо собачье!” – заорал я. Послышалось несколько анонимных аплодисментов, сдавленный смех и шепот.

    Уоткинс, никогда не терявший своей твидовой прохладцы в голосе, предложил:

    “Может быть, вы выйдите сюда и объясните нам свою точку зрения?”

    Я протолкнулся в проход между рядами и вышел вперед к сцене, внезапно одолеваемый желанием побриться и надеть чистую рубашку. Остановившись лицом к лицу к нему, я сказал: “Какое отношение имеют те вещи, о которых вы нам говорите, к счастью, к жизни?” Больше аплодисментов из аудитории. Я видел, как он меряет меня глазами, словно проверяя, опасен я или нет; решил, должно быть, что опасен. Еще как, черт подери! Я почувствовал прилив уверенности.

    “Возможно, вы правы” – вкрадчиво произнес он. Мой бог, надо мной шутили в присутствии пятисот человек! Сейчас, я им все скажу! Я стану учить их, чтобы они прозрели. Я повернулся лицом к аудитории и стал рассказывать о встрече с необычным человеком ночью на заправке, который показал мне, что жизнь совсем не то, чем она кажется. Я начал со сказки о короле на горе, который стал одиноким, после того как люди его города сошли с ума. Поначалу, воцарилась мертвая тишина. Затем несколько человек начали смеяться. Что случилось? Я не сказал ничего смешного. Я продолжил рассказ, но вскоре волна смеха захлестнула аудиторию. Это они сошли с ума или я?

    Уоткинс что-то шептал мне, но я не слышал. Не обращая внимания, я продолжал. Он снова зашептал: “Сынок, мне кажется, они смеются потому, что у тебя расстегнута ширинка”. Смертельно похолодев, я опустил глаза, затем снова посмотрел на аудиторию. Нет! Только не это! Опять дурак! Снова осел! Я заплакал и хохот стих.

    Я бегом кинулся вон из аудитории и бежал через кампус до тех пор, пока не закончились силы. Мимо меня прошли две женщины – роботы из пластика, социальные дроны. Проходя мимо, они с отвращением посмотрели в мою сторону, потом отвернулись.

    Я осмотрел свою грязную одежду, которая наверняка дурно пахла. Мои давно нечесаные волосы свалялись; уже несколько дней я не брился. Опомнился я в студенческом профсоюзе, хотя не помню, как я там оказался. Плюхнувшись в какое-то покрытое пластиком кресло, я провалился в сон. Мне снилось, что я оказался на деревянном коне, в моей руке блестящий меч. Мой конь закреплен на крутящейся карусели, вращавшей меня круг за кругом, в то время как я безуспешно пытался дотянуться до выключателя. Звучала грустная, нескладная мелодия, и все это на фоне ужасающего хохота. Я проснулся с головокружением и поплелся домой.

    Словно привидение, я блуждал в повседневности занятий. Мой мир выворачивался наизнанку и становился с ног на голову. Я пытался возобновить свою прежнюю жизнь, пробудить интерес к занятиям и тренировкам, но ничего уже не срабатывало и не имело смысла.

    А тем временем, профессора продолжали бубнить о Ренессансе, о крысиных инстинктах и средних годах Мильтона. Каждый день, будто во сне, проходя по Спраул Плаза через центр кампуса, я двигался мимо студенческих демонстраций и сидячих забастовок – все они ничего не значили для меня. Студенческая жизнь не ободряла меня, наркотики не могли дать мне утешения. Я дрейфовал – чужак на чужбине, застрявший меж двух миров, ни за один из которых, я не мог ухватиться.

    Однажды, ближе к вечеру, я сидел в роще красных деревьев к низу от кампуса, перебирая в уме способы самоубийства. Я уже не принадлежал этой земле. Где-то потерялась моя обувь; на мне был один носок, а мои ноги были покрыты коричневой коркой из спекшейся крови. Я не чувствовал боли. Я ничего не чувствовал.

    Я решил навестить Сократа в последний раз. Едва волоча ноги, я двинулся к заправке и остановился, напротив, через дорогу. Сократ как раз закончил заправлять машину. В этот момент, на станции появилась леди с девочкой лет четырех; должно быть, они спрашивала у него дорогу. Неожиданно, маленькая девочка потянулась к нему. Он поднял ее, и она обвила его ручками за шею. Леди попыталась оторвать девочку от Сократа, но не тут-то было. Сократ смеялся и говорил с ней, потом он мягко опустил ее на землю, встал перед ней на колени, и они обнялись.

    Тогда, мне стало невыразимо грустно, и я заплакал. Мое тело содрогалось от рыданий. Я развернулся, пробежал несколько сот ярдов по тропинке и упал ничком. Я был слишком измотан, чтобы добраться домой или, вообще, что-нибудь делать. Может быть, именно это, меня и спасло.

    Я очнулся в больнице. В моей руке торчала игла капельницы. Кто-то побрил и помыл меня. По крайней мере, я выспался. Меня выписали на следующий день. По выходу, я позвонил в Центр Здоровья Кауэл: «Приемная доктора Бейкера» – ответила его секретарша.

    «Меня зовут Дэн Милмен. Мне нужно срочно побывать на приеме у доктора Бейкера».

    «Да, Мистер Милмен, – сказала она дружески-профессиональным тоном, – у доктора есть свободное время через неделю, во вторник, в час дня. Вас это устраивает?»

    «А пораньше ничего нет?»

    «Боюсь, что нет…»

    «Дамочка, я покончу с собой раньше, чем пройдет эта неделя».

    «Вы можете прийти сегодня в два часа дня?» – ее голос звучал успокоительно.

    «Да».


    «Прекрасно. До встречи, Мистер Милмен».

    Доктор Бейкер оказался высоким, дородным мужчиной с едва заметным тиком около левого века. Внезапно, у меня напрочь пропало желание говорить с ним. С чего я начну? «Знаете ли, господин доктор, у меня есть учитель, по имени Сократ, который умеет запрыгивать на крыши… Нет, не с них – это, как раз то, что я собираюсь сделать. Ах да, еще он берет меня с собой в путешествия в другие измерения и времена, и я могу становиться ветром, а еще я немного расстроен. Да, учусь я хорошо, я звезда гимнастики и мне хочется совершить самоубийство».

    Я встал. «Спасибо, что уделили мне время, доктор. Мне стало намного лучше. Я лишь хотел взглянуть, как живет лучшая половина человечества. Убедился, что превосходно».

    Он принялся что-то говорить, подыскивая «нужные» слова, но я уже вышел и отправился домой, где просто лег спать. На тот момент, сон оказался лучшей альтернативой.

    Тем же вечером, я притащился на заправку. Джой там не было. Часть меня испытала крайнее разочарование: я так хотел еще раз взглянуть в ее глаза, подержать ее за руки; другая часть меня вздохнула с облегчением. Снова, один на один – я и Сок.

    Когда я присел, он ничего не сказал о моем отсутствии, только: «Ты выглядишь устало и подавлено». Он произнес это без намека на жалость. Слезы наполнили мои глаза.

    «Да, я подавлен. Я пришел попрощаться. Это – мой долг уважения тебе. Я застрял посередине пути и больше не могу выносить этого. Я не хочу жить».

    «Ты ошибаешься насчет двух вещей, Дэн». Он подошел и присел рядом со мной на диван. «Во-первых, ты еще не посередине пути, и близко нет. Но ты очень близко к концу тоннеля. А во-вторых, – сказал он, протягивая руку к моему виску, – ты не собираешься убивать себя».

    Я уставился на него. «Кто это сказал?» Внезапно я осознал, что мы уже не в офисе. Мы сидели в комнате какого-то дешевого отеля. Ошибки быть не могло: запах пыли, тонкие, серые ковры, две узенькие кровати и маленькое зеркало с трещиной.

    «Что происходит?» На какое-то мгновение в мой голос вернулась жизнь. Эти путешествия всегда были потрясением для моего миропонимания. Я почувствовал прилив энергии.

    «В это самое мгновение здесь происходит попытка самоубийства. Только ты можешь его остановить».

    «А я и не пытаюсь покончить с собой прямо сейчас» – сказал я.

    «Не ты, дурень. Там за окном, на карнизе, стоит молодой человек,. Он учится в Университете Южной Калифорнии. Его зовут Дональд. Он – футболист и старшекурсник философского отделения. Это его последний учебный год в университете. Он не хочет жить. Вперед». Сократ жестом указал на окно.

    «Сократ, я не могу».

    «Тогда он погибнет».

    Я выглянул из окна и увидал, на расстоянии пятнадцати этажей внизу, крохотные фигурки людей, смотрящих вверх с центральных улиц Лос-Анджелеса. Повернув голову, я увидел в десяти футах от окна светловолосого парня в коричневых джинсах «Levis» и футболке. Он стоял на карнизе и смотрел вниз. Он готовился прыгнуть.

    Не желая его спугнуть, я тихо позвал. Он не услыхал меня. Я позвал снова. «Дональд».

    Он резко дернул головой и почти упал. «Не подходи ко мне!» – предупредил он. Потом: «Откуда ты знаешь мое имя?»

    «Один мой друг знает тебя, Дональд. Можно мне тоже присесть на карниз и поговорить с тобой? Я не буду приближаться».

    «Нет. Никаких слов» – его лицо и голос уже почти утратили жизнь.

    «Дон? Люди зовут тебя Дон?»

    «Да» – машинально ответил он.

    «Ладно, Дон. Это ведь твоя жизнь. Как бы там ни было, в мире 99 процентов людей убивают сами себя».

    «Что, черт подери, ты хочешь этим сказать?» – в его голосе забрезжил луч жизни. Он стал хвататься за карниз крепче.

    «Я скажу тебе. Образ жизни многих людей, убивает их, не правда ли, Дон? Они могут потратить на это тридцать-сорок лет курения, выпивки, переедания или нервного напряжения, но, все равно, они убивают себя.

    Я подвинулся на несколько футов ближе. Слова нужно было подбирать очень осторожно. «Дон, меня зовут Дэн. Жалко, что у нас не было возможности пообщаться раньше; у нас много общего. Я тоже спортсмен, в Университете Беркли».

    «Ну…» – он внезапно смолк и начал трястись.

    «Послушай, Дон, мне становится страшновато сидеть здесь на карнизе. Сейчас я встану, чтобы мне было за что ухватиться». Я медленно поднялся. Меня самого пробивала мелкая дрожь. «Господи Иисусе, – подумал я, что я делаю, здесь, на этом карнизе?»

    Я говорил тихо, пытаясь навести мосты взаимопонимания между нами. «Дон, я слышал, сегодня должен быть красивый закат; ветер Санта Ана должен принести сюда немного штормовых облаков. Ты уверен, что тебе больше не захочется посмотреть на закат или рассвет? Ты уверен, что тебе не захочется снова сходить в горы?»

    «Я никогда не ходил в горы».

    «Ты себе не представляешь, Дон. Там наверху все чисто – воздух, вода. Повсюду запах хвои. Может, сходим в горы вместе? Что скажешь? Черт, если ты хочешь покончить с собой, ты всегда можешь сделать это, по крайней мере, после похода в горы».

    Вот теперь, я сказал все что мог. Сейчас решать ему. Чем больше я говорил, тем больше мне хотелось, чтобы он выжил.

    «Хватит! – сказал он, – Я хочу умереть… сейчас».

    Я сдался. «Хорошо, – сказал я, – Я прыгаю с тобой. Я уже повидал эти чертовы горы».

    Он впервые посмотрел на меня. «Ты это серьезно, да?»

    «Да, я серьезно. Кто первый ты, или я?»

    «Но, – произнес он, – Зачем тебе умирать? Это безумие. Ты выглядишь таким здоровым – у тебя, наверняка, есть много причин, чтобы жить».

    «Слушай, – сказал я, – Мне неизвестно о твоих неприятностях, но по сравнению с моими, они просто теряются. Тебе даже близко не понять моих проблем. Я все сказал».

    Я глянул вниз. Это будет так просто: только наклонись, все остальное доделает гравитация. Хотя бы раз, я докажу этому старикашке Сократу, что он не прав. Я мог бы оттолкнуться с криком: «Ты ошибался, старый ублюдок!» и отправиться в свой последний полет до тех пор, пока, с хрустом, мои кости и органы не расплющатся об асфальт, навсегда избавляя меня от возможности смотреть на закаты.

    «Погоди!» Это был Дон. Он протягивал мне руку. Секунду я колебался, потом схватился за его руку. Когда я посмотрел ему в глаза, лицо Дона стало меняться. Оно сузилось. Волосы потемнели, его тело уменьшилось. Я стоял и смотрел сам на себя. Потом отражение исчезло, и я остался один.

    Испугавшись, я сделал шаг назад и поскользнулся. Я падал кувырком, переворачиваясь снова и снова. Своим внутренним глазом, я видел черный капюшон смерти, которая, оскалившись, поджидала меня внизу. Я слышал голос Сократа, кричащий откуда-то сверху: «Десятый этаж – нижнее белье, постельное белье, восьмой этаж – хозтовары, камеры».

    Я лежал на диване в офисе и смотрел на мягкую улыбку Сока.

    «Ну как?, – спросил он, – Ты будешь убивать себя?»

    «Нет». Однако, вместе с этим решением, вся ответственность за собственную жизнь снова упала на мои плечи. Я описал ему свои ощущения. Сократ взял меня за плечи и сказал только: «Запомни это, Дэн».

    Прежде чем покинуть его в тот вечер, я спросил: «Где Джой? Я хочу ее снова увидеть».

    «В свое время. Она придет к тебе, возможно, после».

    «Но если бы я только мог поговорить с ней, мне бы стало значительно легче».

    «Кто тебе сказал, что это будет просто?»

    «Сократ, – сказал я, – я должен ее видеть!»

    «Ты не должен ничего делать, кроме как прекратить видеть мир с точки зрения своих желаний (потребностей). Расслабься! Когда ты отпустишь свой ум, к тебе вернутся твои ощущения. До тех пор, я хочу, чтобы ты продолжал наблюдать, насколько это возможно, останки твоего ума».

    «Если бы я мог, только позвонить ей…»

    «Вперед и с песнями!» – отрезал он.

    В последовавшие недели в моей голове воцарился настоящий бедлам. Необузданные, случайные, глупые мысли, ощущения вины, беспокойства, порывы желаний – бедлам. Даже ночью, оглушающая лавина снов, осаждала меня. Сократ был прав с самого начала. Я находился тюрьме.

    Во вторник, в десять вечера я вбежал на заправку. Ворвавшись в офис, я простонал: «Сократ! Я сойду с ума, если мне не удастся прекратить этот шум в голове! Мой ум взбесился – ты прав от начала до конца!»

    «Отлично!» – сказал он. «Первое осознание воина».

    «Если это прогресс, то я хочу регресса».

    «Дэн, когда ты садишься на дикую лошадь, думая что она приручена, что происходит?»

    «Она меня сбросит и выколотит мне зубы».

    «У жизни есть много своих поразительных способов выколачивания зубов».

    Мне нечем было возразить.

    «Однако, зная, что лошадь дикая, ты можешь обращаться с ней соответственно».

    «Думаю, что понимаю тебя, Сократ».

    «Ты хочешь сказать, понимаешь, что думаешь?» – улыбнулся он.

    Я ушел с его инструкциями дать своему «осознанию стабилизироваться» в течение следующих нескольких дней. Я старался, как мог. В последние несколько месяцев моя осознанность возросла, однако я входил в офис с прежними вопросами: «Сократ, я осознаю степень своего умственного шума; моя лошадь – дикая, как мне обуздать ее? Как уменьшить шум? Что я могу сделать?»

    Он почесал голову: «Ну, что же, тебе придется развить хорошее чувство юмора». Он зашелся смехом, потом зевнул и потянулся – не так как это делает большинство людей, вытянув руки в стороны, а в точности как кот. Он выгнул спину, и я услышал щелканье его позвонков – щелк, щелк, щелк.

    «Сократ, ты знаешь, что ты выглядел как кот, когда потягивался?»

    «Полагаю, что да» – беззаботно ответил он. «Копирование некоторых полезных повадок животных – это хорошая тренировка, точно также мы можем имитировать некоторые положительные человеческие качества. Однажды, мне довелось восхититься котом. Он двигался как воин. У тебя, например, хорошо получалось изображать из себя осла. Пришло время пополнить свой репертуар, не так ли?»

    «Да, полагаю, ты прав» – спокойно отвечал я, но внутренне рассердился. Сразу после полуночи, извинившись, я отправился домой пораньше и проспал пять часов, пока меня не разбудил будильник, и я еще раз пошел к заправке.

    В ту ночь, я принял решение: больше не хочу играть роль жертвы, по отношению к которой он всегда оказывался на высоте. Теперь я собирался быть охотником; это я, буду его преследовать.

    До рассвета оставался еще час, когда заканчивалась его смена. Я спрятался в кустах на краю территории кампуса, рядом с заправочной станцией. Я пойду за ним и, может быть, мне удастся разыскать Джой.

    Глядя сквозь листву, я видел каждое его движение. От интенсивного наблюдения в моей голове прояснилось. Моим единственным желанием было разузнать о его жизни вне заправочной станции – эту тему он всегда обходил молчанием. Теперь, я сам отыщу все ответы.

    Словно сова, я пристально следил за ним. Как никогда раньше я наблюдал всю плавность и грациозность его движений. Он мыл окна без единого лишнего движения и, как актер, вставлял заправочный пистолет в горловину бака.

    Сократ скрылся в гараже. Наверное, он пошел чинить машину. Я стал изнывать от ожидания. Небо уже совсем посветлело, когда я очнулся от минутной дремы. О, нет! Я упустил его!

    Тут я увидел его, он готовился уходить. Мое сердце сжалось, когда он вышел из офиса, пересек улицу, и прямиком направился к тому месту, где я сидел в засаде: затекший до боли и продрогший, но под хорошей маскировкой. Я очень надеялся, что он не станет «ходить вокруг да около» в это утро.

    Я отстранился назад, поглубже в листву, и затаил дыхание. Пара сандалий проскользнула мимо, не дальше, чем в трех-четырех футах от моего временного укрытия. Я едва услышал его легкие шаги. Он свернул по дорожке направо.

    Быстро, но осторожно, я помчался по дорожке словно белка. Сократ двигался с удивительной скоростью, я едва поспевал за его широкими шагами и почти упустил его, когда, неожиданно, далеко впереди вновь увидал беловолосую голову. Он вошел в Библиотеку. «Что он там забыл? – подумал я, и, сгорая от любопытства, приблизился.

    Оказавшись за дубовой дверью, я проследовал мимо маленькой группы студентов-жаворонков, которые обернулись и, увидев меня, стали смеяться. Я не стал обращать на них внимания, двигаясь дальше по длинному коридору. Я увидел, как он свернул направо и исчез. Я бегом помчался к тому месту, где он исчез. Ошибки быть не могло. Он вошел в эту дверь. Это был мужской туалет, другого выхода из которого не было.

    Я не осмелился войти. Я пристроился у близлежащей телефонной кабинки. Прошло десять минут; двадцать минут. Мог ли я пропустить его? Мой мочевой пузырь стал посылать тревожные сигналы. Мне необходимо было зайти, не только для того, чтобы найти Сократа, но просто для того, чтобы воспользоваться туалетом. А почему бы и нет? Это были мои владения, а не его, в конце концов. Это я попрошу у него объяснений. Хотя, все равно, как-то неловко.

    Войдя в туалет, я, по началу, никого не увидел. Покончив со своим собственным делом, я начал более тщательный поиск. Другой двери не было, таким образом, он должен быть где-то здесь. Один парень, выйдя из кабинки, увидел меня согнутого пополам, заглядывающего под двери кабинок. Он поспешил наружу, нахмурив брови и качая головой.

    Я снова принялся за дело. Пригнув голову, я прошелся, заглядывая под двери кабинок. Под последней дверцей я заметил задники пары сандалий. И вдруг, совершенно неожиданно, в просвете под дверцей кабинки появилось лицо Сока, подбородком кверху, с кривой усмешкой. Он стоял спиной к дверце кабинки и теперь явно наклонился вперед так, что его лицо находилось ниже колен.

    Ошеломленный, я попятился назад. У меня не было объяснений моему дурацкому поведению в туалете.

    Сократ распахнул дверь кабинки и расцвел в улыбке: «Ууух-тыыыы, можно схлопотать настоящий запор, когда тебя преследует молодой воин!». Его смех, раскатами, отражался от стен, я же покрывался краской смущения. Он сделал это снова! Я почти чувствовал, как удлиняются мои уши, превращаясь в ослиные. В моем теле перемешивались стыд и гнев.

    Румянец буквально пылал на моем лице. Я посмотрел в зеркало и там, в своих волосах, увидал аккуратно завязанный желтый бантик. Картина начала восстанавливаться: улыбки и смех встречных людей, странный взгляд, которым меня одарил парень в уборной. Должно быть, Сократ завязал его у меня на голове, когда я вздремнул в кустах. Внезапно отяжелевший от усталости, я поплелся к двери.

    За мгновение до того, как за мной захлопнулась дверь, я услышал слова Сократа, не без тени сочувствия в голосе: «Это просто для того, чтобы напомнить тебе, кто является учителем, а кто учеником».

    В этот день я тренировался, подобно выпущенным из ада фуриям. Я ни с кем не разговаривал и, по счастью, никто не сказал мне ни слова. Я молча дал себе клятву, что я сделаю все от себя зависящее, чтобы Сократ признал меня воином.

    Один из моих товарищей по команде остановил меня на выходе из зала и передал мне конверт. «Кто-то оставил это в тренерской. Оно адресовано тебе, Дэн. Твой поклонник, да?»

    «Не знаю. Спасибо, Херб».

    Я вышел на улицу и вскрыл конверт. На неразлинованом листке бумаги было написано: «Гнев сильнее, чем страх; сильнее, чем жалость. Твой дух крепнет. Ты готов принять меч. Сократ».


    3. Тропинка к Свободе

    На следующее утро Бухта наполнилась туманом, который закрыл солнце и сделал воздух холоднее. Я проснулся поздно, заварил себе чаю и съел яблоко.

    Перед тем как приняться за повседневные дела, я решил расслабиться: достал свой переносной телевизор и насыпал в вазу печенья. Включив канал мыльных опер, я погрузился в мир чужих проблем. Загипнотизированный событиями на экране, я, в какой-то, момент потянулся за очередным печеньем и обнаружил, что ваза опустела. Разве я сам съел все это печенье?

    Позже, этим же утром я сделал пробежку вокруг Поля Эдвардса. Там я повстречал Дуайта – сотрудника научной лаборатории Лоуренс, расположенной среди холмов Беркли. Мне пришлось переспросить его имя, потому что, в первый раз, я его услышал «не отчетливо»; еще одно доказательство моего вялого внимания и блуждающих мыслей. После нескольких кругов Дуайт отметил, каким безоблачно голубым было небо. Я настолько погрузился в свои мысли, что даже не замечал неба. Немного погодя, он направился в холмы: он бегал марафонские дистанции, а я вернулся домой, предаваясь размышлениям о своем уме, занятию, заранее обреченному на провал.

    Я стал замечать, что в гимнастическом зале, я сохранял остроту внимания на каждом своем движении, но когда я прекращал напряженно двигаться, мои мысли снова заполоняли мое восприятие.

    В тот вечер, я отправился на заправку пораньше, чтобы поприветствовать Сократа в начале его смены. К этому моменту я постарался забыть вчерашний инцидент в библиотеке, и был готов принять любое лекарство от моего гиперактивного ума, которое мог предложить для меня Сок.

    Я ждал. Пришла полночь и, вскоре, пришел Сократ.

    Стоило нам устроиться поудобнее, как я стал чихать и мне пришлось высморкаться. Я схватил легкую простуду. Сок поставил на плитку чайник, и я начал, как обычно, с вопроса.

    «Сократ, каким образом я могу остановить свои мысли, свой ум, помимо развития чувства юмора?»

    «Для начала тебе нужно понять, откуда берутся твои мысли, как они выходят на первый план. Например, сейчас ты простужен – это физиологический симптом, чтобы показать тебе, что твоему телу необходима перебалансировка, ему нужно восстановить связь с солнечным светом, свежим воздухом, простой пищей; словом, гармонизироваться с окружающим миром».

    «Какое отношение сказанное имеет к моему уму?»

    «Прямое. Беспорядочные мысли, которые тревожат и отвлекают тебя, тоже являются симптомами „дис-гармонии“ с окружающим миром. Когда ум противится жизни, возникают мысли. Когда происходит что-то, противоречащее какому-то верованию, в уме начинается суматоха. Мысль – это несознательная реакция на жизнь».

    На заправку въехала машина с пожилой, строго одетой, семейной парой. Они сидели прямо, вытянувшись по струнке, на передних сидениях. «Пойдем со мной» – скомандовал Сок. Он снял ветровку и футболку, обнажая широкую грудь с красивыми рельефными мышцами под гладкой полупрозрачной кожей.

    Он приблизился к шокированной парочке со стороны водителя: «Чем могу помочь, ребята?» Залить бензину, чтобы подпитать ваш дух? Может масла, чтобы смазать неровности вашего дня? Как насчет нового аккумулятора, чтобы дать новый заряд вашей жизни?» Он открыто подмигнул им и продолжал стоять на том же месте, улыбаясь, а в это время, машина уже стремительно уносилась, прочь от заправки.

    Он почесал голову. «Может, они вспомнили, что оставили дома открытые краны?»

    Мы отдыхали в офисе, потягивая чай, и Сократ объяснил свой урок. «Ты видел, как эти мужчина и женщина противились тому, что в их глазах было ненормальной ситуацией. Зажатые своими ценностями и страхами, они не научились иметь дела со спонтанностью, а я мог бы стать самым светлым событием их дня!

    «Понимаешь, Дэн, когда ты сопротивляешься тому, что происходит, твой ум начинает свой бег; те самые мысли, которые жестоко бьют тебя, на самом деле, созданы тобой».

    «А твой ум работает по-другому?»

    «Мой ум подобен пруду без ряби. Напротив, твой ум полон волн, потому что ты чувствуешь себя обособленно и под угрозой незапланированных, нежеланных событий. Твой ум, словно пруд, в который кто-то швырнул огромный булыжник!»

    Слушая его, я пристально смотрел на дно своей чашки с чаем, как вдруг я почувствовал прикосновение у себя за ушами. Внезапно, интенсивность моего внимания резко повысилась; глубже и глубже проникал мой взгляд; ниже и ниже…

    Я оказался под водой. Это было просто смешно! Я, что, свалился в свою собственную чашку с чаем? У меня были плавники и жабры; прямо настоящая рыбка. Я вильнул хвостиком и устремился ко дну, где все было тихо и мирно.

    Вдруг, громадный камень, словно взрыв, потряс гладкую поверхность. Взрывной волной меня отбросило назад. Мои плавники снова пришли в движение, в поисках убежища для меня. Я спрятался, пока все снова не успокоится. Со временем, я стал привыкать к маленьким камешкам, которые падали в воду и давали рябь. Камни побольше, по-прежнему, пугали меня.

    Я снова лежал на диване, в мире звуков и сухости, глядя широко открытыми глазами на улыбку Сока.

    «Сократ, это было невероятно!»

    «Только избавь меня от еще одной рыбьей истории. Рад, что ты хорошо поплавал. Можно мне продолжить?» Он не стал ждать ответа.

    «Ты оказался нервной рыбешкой, реагировавшей на каждое волнение. Тебе удалось привыкнуть к волнениям поменьше, но все равно, тыне смог постичь их причины. Теперь понятно», – продолжал он, – «что для рыбешки требуется волшебный всплеск осознанности, чтобы расширить свое видение за пределы воды, в которую она погружена, до источника зыби.

    «Аналогичный всплеск осознанности потребуется от тебя. Когда ты увидишь источник ясно, ты поймешь, что волны твоего ума не имеют никакого отношения к тебе; ты просто будешь созерцать их, не привязываясь к ним, и тебе не нужно будет, поневоле, дергаться каждый раз, когда падает камешек. Ты станешь свободным от турбуленций этого мира, как только ты утихомиришь свои мысли. Помни: когда ты беспокоишься, отпусти свои мысли и займись своим умом!»

    «Сократ, как?»

    «Хороший вопрос!» – воскликнул он. «Как ты уже знаешь из опыта своей физической тренировки, гимнастические всплески, а равно и всплески сознания, не происходят просто так; они требуют времени и тренировки. А подготовкой прозрения к источнику твоих собственных волн является медитация».

    Сделав это грандиозное заявление, он извинился и пошел в туалет. Теперь пришла моя очередь удивить его. Я крикнул с дивана так, чтобы он услышал через дверь туалета. «Я на шаг впереди тебя, Сократ. Я занимаюсь в группе медитации уже неделю. Меня посетила мысль самому заняться своим стариной-умом. Ты разве не заметил, насколько я стал спокойнее? Скажи, Сок, ты тоже занимаешься медитацией? Если нет, я могу показать тебе, чему я научился…»

    Дверь в туалет с грохотом распахнулась, и прямо на меня кинулся Сократ, с боевым, леденящим душу кличем и со сверкающим самурайским мечом над головой! Прежде чем я мог пошевельнуться, меч рассек воздух и замер в дюйме от моей головы. Я посмотрел вверх на зависший надо мной меч, потом на Сократа. Он широко усмехался мне.

    «Да уж, ты мастер эффектных появлений. Напугал меня почти насмерть!» – перевел дух я.

    Лезвие медленно поднялось. Остановившись у меня над головой, оно, казалось, вбирало в себя и усиливало свет в комнате до рези в глазах. Покосившись на лезвие меча, я решил заткнуться.

    Сократ, тем временем, опустился на колени прямо передо мной и мягко положил меч между нами, закрыл глаза, глубоко вздохнул и замер. Я некоторое время наблюдал за ним, раздумывая, бросится ли на меня этот «спящий тигр», если я пошевельнусь. Прошло десять минут, потом двадцать. Затем мне пришла мысль о том, что, может быть, он хочет, чтобы и я помедитировал, поэтому я закрыл глаза и просидел так около получаса. Открыв глаза, я увидел его на том же месте, сидящего словно Будда. Я начал ерзать и тихо поднялся, чтобы попить водички. В тот момент, когда я наполнял кружку, он опустил руку мне на плечо. Я дернулся, и вода выплеснулась мне на ноги.

    «Сократ, больше так не подкрадывайся ко мне. Предупреждать надо!»

    Он улыбнулся и заговорил. «Тишина – это искусство воина, а медитация – это его меч. Это главное оружие, которое ты будешь использовать, чтобы прорваться сквозь свои иллюзии. Но запомни следующее: полезность меча зависит от несущего этот меч. Ты еще не знаешь, как пользоваться этим оружием, так что оно может быть опасным, обманчивым или бесполезным инструментом в твоих руках.

    Поначалу, медитация может помочь тебе в расслаблении. Ты же выставляешь свой «меч» напоказ; с гордостью показываешь его друзьям. Блеск этого меча завлекает многих медитирующих, в дальнейшие иллюзии, пока они совсем не отказываются от медитации, в поисках другой «внутренней альтернативы».

    Воин, напротив, использует медитацию умело и с глубоким пониманием. С ее помощью, он рубит свой ум на части, иссекая мысли вдоль и поперек, чтобы открылось отсутствие их существенности. Послушай и сделай выводы:

    Александр Македонский вел свою армию через пустыню и пришли они к двум толстым веревкам, связанных в массивный, закрученный Гордиев узел. Никто не мог его развязать, пока за дело не взялся Александр. Не секунды не колеблясь, он выхватил свой меч и одним мощным ударом разрубил узел. Он был настоящим воином!

    «Тебе нужно учиться разрубать узлы своего ума таким же образом – мечом медитации. До тех пор пока, однажды, ты переступишь за пределы своей потребности в любом оружии вообще».

    Как раз в этот момент на заправку, пыхтя и чихая, вкатился старый Фольксваген, заново выкрашенный в белый цвет с радужными разводами по бортам. Внутри сидело шесть человек, трудно узнаваемых с первого взгляда. Когда мы приблизились к ним, то увидели, что среди них две женщины и четыре мужчины, все одетые в одинаковые голубые мантии. Я узнал в них членов одного из многочисленных духовных обществ, действующих в районе Бухты. Конкретно эти люди, сидели с видом праведников и не замечали нашего присутствия, как будто наша мирская приземленность могла запачкать их.

    Сократ, не мог не принять этот вызов. Он немедленно напустил на себя вид заправского дурачины-простофили. Открыто почесывая себя в разных местах, он смотрелся как настоящий Квазимодо. «Эй, Джек, – обратился он к водителю, с самой длинной, из всех виденных мною, бородой, – „Чего надо? Бензину, или как?“

    «Да, мы хотим бензин», – сказал он, лоснящимся, как салатное масло, голосом.

    Сократ стал вожделенно пялиться на двух женщин на заднем сидении и, всунув голову в окно, громко зашептал: «Слышь, а вы чего, занимаетесь медитацией?». Он сказал это таким тоном, будто говорил о редкой форме сексуального удовлетворения.

    «Да, мы медитируем», – произнес водитель, космическое превосходство сочилось из его голоса, – «А теперь, вы можете залить бензин в нашу машину?»

    Сок махнул мне рукой, давая знак заправить бак, тем временем продолжая давить на все слабые места водителя. «Слышь, а ты знаешь, что ты выглядишь как девка в этом платье; не-е, чувак, пойми правильно, оно, ваще-то, клевое… А чего ты не бреешься? Чего там ховаешь под бородою?»

    Пока я услужливо раболепствовал, он перешел от плохого к худшему. «Эй», – обратился он к одной из женщин, – «Этот чувак твой парень, да?» «Скажи, – он обратился к другому мужчине на переднем сидении, – „А вы часто занимаетесь ею или вы копите силы, как я читал об этом в „Нешнл Инквайр“? (брошюра типа „Всезнайка“ или «Сто вопросов – сто ответов“ прим. пер.).

    Он почти достал их. К тому времени, когда Сократ стал, мучительно долго, отсчитывать мелочь на сдачу (каждый раз он сбивался со счета и начинал сначала), я едва сдерживался от хохота, а люди, сидящие в машине, буквально тряслись от ярости. Водитель сгреб сдачу и совершенно безумно вырулил с заправки. Когда они отъезжали, Сократ крикнул им: «Медитация идет вам на пользу! Продолжайте медитировать!»

    Не успели мы вернуться в офис, как на заправку въехал здоровенный Шевроле. Звон колокольчика еще не стих, а за ним уже последовало нетерпеливое «фа-фа» авто сигнала. Я вышел помочь Сократу.

    За рулем сидел сорокалетний «тинэйджер», одетый в цветастую, с глянцем, одежду, в большой охотничьей шляпе с пером на голове. Он был очень дерганным и постоянно постукивал рукой по рулевому колесу. Рядом с ним, припудривая нос и хлопая искусственными ресницами в зеркало заднего вида, сидела дама неопределенного возраста.

    По какой-то причине они отталкивали меня. Они выглядели глупо. Мне так и хотелось сказать: «Почему бы вам не вести себя, соответственно возрасту?» – но я только наблюдал и ждал.

    «Эй, чувак, у тебя тут есть сигаретный автомат?» – спросил сверхактивный водитель.

    Сократ прекратил свои действия, поднял голову и сказал, тепло улыбнувшись: «Нет, сэр, но дальше по дороге есть круглосуточный магазин». Затем, он вернулся к своему занятию: стал проверять уровень масла, предаваясь этому с полным вниманием. Он отдавал сдачу, словно подносил чай императору.

    Когда машина уехала, мы остались около насоса, вдыхая ночной воздух. «Ты так сердечно обращался с этими людьми, однако, повел себя чрезвычайно оскорбительно с нашими духовными братьями в голубых мантиях, явно находящимися на более высоком уровне эволюции. В чем тут дело?»

    Это был единственный раз, когда он дал мне прямой ответ: «Все уровни, которые должны тебя заботить, – это твой и мой уровни», – сказал он с усмешкой. «Этим людям требовалась доброта. Духовным искателям было необходимо кое над чем задуматься».

    «Что необходимо мне?»

    «Больше практики», – быстро ответил он. «Твоя практика медитации, сроком в одну неделю, не помогла тебе остаться спокойным, когда я бросился на тебя с мечом, как не помогла она нашим друзьям в синих мантиях, когда я слегка подшутил над ними.

    «Скажем так: вращение вперед – это еще не вся гимнастика. Медитация – это еще не весь путь воина. Если тебе не удастся понять всю картину, ты можешь оказаться в заблуждении, практикуя всю жизнь только вращение вперед или только медитацию, таким образом, получая лишь фрагментарные выгоды обучения.

    «Поэтому, чтобы оставаться на правильном пути, тебе нужна особая карта, охватывающая все поле исследований. Тогда, ты сможешь понять преимущества и ограничения медитации. И я спрашиваю тебя, где ты можешь достать хорошую карту?»

    «Конечно, на заправочной станции!»

    «Тогда вперед, сэр, заходите в офис, и я предоставлю вам самую нужную карту». Смеясь, мы вошли внутрь, через гаражную дверь. Я сходу плюхнулся на диван; Сократ беззвучно устроился между массивными подлокотниками своего плюшевого кресла. Он пристально смотрел на меня примерно с минуту. «Ой-ей», – нервно выдыхая, произнес я, – «Сейчас что-то будет».

    «Проблема заключается в том, – наконец выдохнул он, – „что я не могу описать тебе это поле, по крайней мере, не в таком большом количестве… слов“. Он поднялся и направился ко мне, с тем самым блеском в глазах, который говорил мне, что пора укладывать чемоданы: мы собираемся в путешествие.

    В одно мгновение, я ощутил, как я расширяюсь, из самой высокой точки дальнего космоса, лечу со скоростью света, взрываюсь до самых краев бытия, пока я не превратился во Вселенную. Ничего не осталось вне меня. Я стал всем – Сознанием, себя осознающим; Я был чистым светом, который физики приравнивают ко всей материи, а поэты определяют словом Любовь. Я был единственное, и я был все, проникая светом во все миры. В этот момент, Вечное и Непознаваемое открылось мне со всей своей невыразимой определенностью.

    Секунда и, я снова в своей смертной форме, лечу меж звезд. Я увидел призму в форме человеческого сердца, затмевающую любую галактику. Призма трансформировала свет сознания во взрыв ярких красок, в искрящиеся переливы всех цветов радуги, которые простирались на все мироздание.

    Мое собственное тело превратилось в переливающуюся призму, излучающую отовсюду многоцветные пучки света. И я понял, что наивысшей целью человеческого тела является стать чистым проводником для этого света, так чтобы его яркость смогла растворить все препятствия, все узлы, все сопротивление.

    Я ощутил свет, проходящий сквозь все органы моего собственного тела. Тогда я узнал, что осознанность – это то, каким образом человеческое существо испытывает свет сознания.

    Я познал сущность внимания – это произвольная направленность осознанности. Мое тело превратилось в полый сосуд. Я посмотрел на ноги, они наполнились теплым, лучистым светом и растворились в нем. С таким же результатом, я посмотрел на свои руки. Я фокусировал внимание на каждой части своего тела, пока снова не стал цельным светом. В итоге, я осознал процесс настоящей медитации: расширить осознанность, направлять внимание, чтобы полностью отдаться Свету Сознания.

    В темноте замелькал свет. Я пришел в себя оттого, что Сократ водил лучом фонарика по моим глазам. «Свет погас», – сказал он, оскалив зубы, словно хеллоуинская тыква, освещая фонариком низ лица. «Ну как, так немного понятней?» – спросил он, как будто я просто познакомился с принципом работы электрической лампочки, а не увидел душу Вселенной. Я едва мог говорить.

    «Сократ, я в долгу перед тобой, который, вряд ли, смогу вернуть. Сейчас я все понимаю и знаю, что должен делать. Полагаю, что мне уже нет нужды видеться с тобой». Мне было грустно оттого, что настал мой выпускной день. Я буду скучать по Сократу.

    Он посмотрел на меня озадаченно-непонимающим взглядом, а потом начал хохотать, да так сильно, как раньше никогда не хохотал. Он весь трясся, слезы текли по его щекам. Наконец, он утих и пояснил свой смех. «Ты еще не закончил учебу, первоклашка. Твоя работа едва начинается. Посмотри на себя. Ты, фундаментально, такой же, как и много месяцев назад, когда ты явился сюда. То, что ты видел, было видением, а не закономерным завершающим опытом. Видение притупится в памяти, но даже в таком виде, оно будет основой твоей практики. А сейчас, расслабься и не будь таким серьезным!

    Он снова присел, такой же озорной и мудрый, как и всегда. «Понимаешь», – сказал он, – «Эти путешествия избавляют меня от необходимости длинных объяснений, которые я должен дать, на пути твоего просветления». В это же мгновение вспыхнул электрический свет, и мы засмеялись.

    Он потянулся к своему маленькому холодильнику, рядом с охладителем воды, и достал пару апельсинов, и выдавливая из них сок, продолжил говорить. «Ты должен знать, что также оказываешь услугу мне. Я тоже „застрял“ здесь в пространстве и времени, и у меня самого имеется своего рода долг. Значительная часть меня тесно связана с твоим прогрессом. Чтобы научить тебя», – говорил он, не глядя, бросая через плечо выжатую апельсиновую мякоть (каждый раз, попадая точно в мусорное ведро), – я буквально должен вложить в тебя часть себя. Могу заверить тебя, это хорошая инвестиция. В любом случае, это командные усилия».

    Он закончил и подал мне небольшой стакан сока. «Если так, я хочу сказать тост: За успешное партнерство!»

    «Идет!» – улыбнулся он.

    «Расскажи мне подробнее об этом долге. Кому ты задолжал?»

    «Скажем, это часть Домашних Правил».

    «Это совсем не ответ. Это глупо».

    «Может это глупо, но, все равно, я должен подчиняться определенному набору правил в своем деле. Он вытащил маленькую карточку. Она выглядела довольно обычно, пока я не заметил ее слабое сияние. Тиснеными буквами на ней было написано:



    Воин, Инкорпорейтед.

    Сократ

    Ведущий специалист по вопросам: Парадокса, Юмора, Перемен.

    «Береги ее. Может пригодиться. Когда я понадоблюсь…, когда я, действительно, понадоблюсь, просто возьми ее двумя руками и позови. Я приду, так или иначе.

    Я осторожно положил визитную карточку в свой бумажник. «Я буду беречь ее, Сократ. Можешь на это рассчитывать. Э-э, у тебя нет, случайно, визитки с адресом Джой, а?»

    Он проигнорировал мой вопрос.

    Мы помолчали, и Сократ принялся готовить один из своих свежих салатов. Я придумал вопрос.

    «Сократ, каким образом ты делаешь это? Как я могу открыть себя свету осознанности?»

    «Итак, – сказал он, отвечая вопросом на вопрос, – „что ты делаешь, когда ты хочешь видеть?“

    Я засмеялся. «Я смотрю! А! Ты имеешь в виду медитацию, правда?»

    «Точно!» – ответил он. «И это главное» – сказал он, заканчивая нарезать овощи. «Есть два одновременных процесса:

    – Один из них «озарение» (insight) – это произвольное внимание, процесс направления осознанности точно на то, что ты хочешь видеть.

    – Второй, это «отстранение» (surrender) – процесс отпускания всех возникающих мыслей.

    Это и есть настоящая медитация; таким способом ты можешь вырваться за пределы своего ума.

    По этому поводу, у меня есть подходящая история:

    Обучающийся медитации сидел в глубоком молчании в окружении небольшой группы соучеников. Ужаснувшись видами крови, смерти и демонов, возникших в голове, он поднялся, подошел к учителю и зашептал: «Роши, у меня только что было ужасное видение!»

    «Отпусти его», – сказал учитель.

    Через несколько дней, ученик наслаждался фантастическими эротическими фантазиями, постижениями смысла жизни, вместе с ангелами и на фоне космических декораций – нечто потрясающее.

    «Отпусти их» – сказал учитель, подойдя к нему сзади, и стукнув его своей палкой.

    Я посмеялся над историей, потом сказал: «Знаешь, Сократ, я подумал о смысле истории…». Сократ стукнул меня по голове морковкой со словами: «Отпусти его!».

    Мы кушали. Я накинулся с вилкой на свои овощи; он брал маленькие кусочки своими китайскими палочками, дыша беззвучно во время жевания. Он никогда не брал следующую порцию до тех пор, пока он полностью не прожевывал и не проглатывал предыдущую, как будто каждый кусочек был сам по себе маленькой трапезой. Я даже стал восхищаться этим процессом, тем не менее, сам глотал, практически не разжевывая. Я съел все первым, откинулся назад и объявил: «Мне кажется, я готов заняться настоящей медитацией».

    «Ах, да», – он отложил палочки, – «победа на умом». Если бы только тебе было интересно».

    «Мне интересно! Я хочу самосознания. Вот почему я здесь.

    «Ты хочешь само-имиджа, а не само-осознания. Ты здесь потому, что у тебя нет более привлекательных альтернатив».

    «Но я, в самом деле, хочу избавиться от своего беспокойного ума» – запротестовал я.

    «В этом твоя самая большая иллюзия, Дэн. Ты, как тот парень, который отказывается носить очки, настаивая: „они больше не печатают газет разборчивым шрифтом“.

    «А вот и нет», – сказал я, раскачивая головой взад вперед.

    «Я и не ожидал, что ты узреешь истину, однако, ты должен услышать это.

    «К чему ты клонишь?» – нетерпеливо спросил я, мое внимание ускользало.

    «Хочешь мораль, вот тебе мораль», – произнес Сократ голосом, приковавшим мое внимание. «Ты идентифицируешь себя со своими мелочными, досадными и, в основном, беспокойными мыслями и верованиями; ты веришь в то, что ты есть твои мысли».

    «Ерунда!»

    «Твои упрямые иллюзии – это тонущий корабль, парень. Рекомендую тебе отпустить их, пока еще есть время».

    Я придавил свой растущий гнев. «Откуда ты знаешь как я „идентифицируюсь“ со своим умом?»

    «Ладно», – вздохнул он. «Я докажу тебе. Что ты подразумеваешь, когда ты утверждаешь „я иду к себе домой“? Разве ты не принимаешь, как само собой разумеющееся, что ты находишься отдельно от дома, куда ты собираешься?»

    «Ну, конечно! Это глупо».

    Не обращая на меня внимания, он спросил: «Что ты имеешь в виду, когда говоришь „моему телу сегодня нездоровится“? Кто это „Я“, которое находится отдельно от тела и говорит о нем, как о своей собственности?»

    Мне пришлось засмеяться. «Семантика, Сократ. Тебе нужно говорить что-то».

    «В основном верно. Тем не менее, языковые средства, которые мы используем, отражают способы нашего видения мира. Ты, в действительности, поступаешь так, как будто ты есть „Ум“ или что-то другое, неуловимое, внутри тела».

    «Да зачем мне нужно так поступать?»

    «Потому что твой самый большой страх – это смерть и твое самое страстное желание – это выживание. Ты хочешь все Время, ты жаждешь Вечности. В своем заблудшем веровании, что ты есть этот „ум“ или эта „душа“, ты находишь лазейку в своем контракте со смертью. Возможно, в качестве „ума“ тебе удастся вылететь прочь из тела, когда оно умрет, ведь правда?»

    «О, идея» – ухмыльнулся я.

    «Это, в точности то, что есть, Дэн. Идея, которая не более реальна, чем тень от тени. Истина же в том, что сознание находится не теле, скорее, тело находится в сознании. И ты, и есть это сознание; это – не ум-фантом, который так тебя беспокоит. Ты являешься телом, но и всем остальным тоже. Именно это тебе открыло твое видение. Только ум заблуждается и боится перемен. Таким образом, если ты только расслабишься, отказавшись от всех мыслей, в собственном теле, ты станешь счастливым, самодостаточным и свободным, не испытывающим отдельности. Бессмертие уже принадлежит тебе, однако не так, как ты его себе представляешь или надеешься на него. Ты уже был бессмертен, задолго до рождения, и будешь бессмертен, еще очень долго, после того как разложится твое тело. Тело и есть сознание; оно бессмертно. Оно только меняется. Ум – твои собственные верования, твоя история, личная индивидуальность – это все, что смертно; так спрашивается, кому это нужно?

    Сократ замолчал, откинувшись на спинку стула.

    «Сократ, я не уверен, что воспринял все сказанное тобой».

    «Конечно же, нет!» – засмеялся он. «В любом случае, слова немного значат, пока ты сам не осознаешь истину, стоящую за ними. Только тогда, ты наконец освободишься и беспомощно упадешь в объятия вечности.

    «Звучит очень притягательно».

    Он засмеялся. «Вот именно, я бы сказал „очень притягательно“. Однако, в настоящий момент, я только закладываю фундамент того, что должно последовать».

    «Сократ, если я – не мои мысли, тогда кто я?»

    Он посмотрел на меня так, как будто он только что закончил объяснять мне, что один плюс один будет два, а я тут же задаю вопрос: «Понятно, но все-таки, сколько будет один плюс один?» Он потянулся к холодильнику, вытащил луковицу и сунул ее мне в руку. «Почисть ее, слой за слоем», – потребовал он. Я начал чистить. «Что ты обнаружил?»

    «Еще один слой».

    «Продолжай».

    Я счистил еще несколько слоев. «Еще несколько слоев, Сок».

    «Продолжай чистить, пока слоев не останется. Что ты обнаружил?»

    «Ничего не осталось».

    «Еще как осталось, будь уверен».

    «Что же это?»

    «Вселенная. Прими это во внимание. Тебе пора возвращаться домой».

    Я выглянул в окно. Уже почти светало.

    Я пришел на следующий вечер, после заурядного занятия по медитации, по-прежнему, осаждаемый мыслями. Поскольку ранний вечер выдался не очень загруженным клиентами, нам представилась возможность посидеть за чашечкой мятного чая, и я рассказал ему о своем безуспешном занятии медитацией.

    «Да, твое внимание, по-прежнему, рассеивается. Послушай такую историю:



    Ученик спросил своего учителя о наиболее важном элементе Дзен.

    Учитель ответил: «Внимание».

    «Да, спасибо, роши», – сказал ученик. «Однако какой второй самый важный элемент Дзен. „Внимание“, – ответил учитель.

    Я смотрел на Сока озадаченно. «Вот и сказочке конец», – сказал он.

    Я поднялся, чтобы выпить воды, а Сократ спросил: «Уделяешь ли ты достаточно внимания тому, как ты стоишь?»

    «Ну, да», – ответил я, вовсе не уверенный в этом, приближаясь к баку с водой.

    «Уделяешь ли ты достаточно внимания тому, как ты ходишь?» – спросил он.

    «Да, уделяю», – ответил я, вовлекаясь в игру.

    «Уделяешь ли ты достаточно внимания тому, как ты разговариваешь?»

    «Думаю, что да», – произнес я, прислушиваясь к своему голосу.

    «Уделяешь ли ты внимание тому, как ты думаешь?» – спросил он.

    «Сократ, отстань! Я делаю, все, что я могу делать!»

    Он наклонился ко мне. «Всего, что ты делаешь недостаточно! Твое внимание должно гореть от интенсивности. Беспорядочные шатания по гимнастическому залу не сделают из тебя чемпиона; сидение с закрытыми глазами и блуждающим вниманием не повысят твою осознанность. Только качество твоих практик принесет пропорциональные плоды. Вот тебе еще история:

    Находясь в монастыре, я проводил день за днем в попытках решить Кон, задачу, которую дал мне учитель, чтобы спровоцировать мой ум и дать ему возможность увидать свою истинную природу. Я не мог справиться с задачей. Каждый раз мне было нечего предложить роши в качестве решения. Мое обучение продвигалось очень медленно, и это приводило меня в уныние. Наставник дал мне указание продолжать трудиться над своим Коном еще один месяц. «По прошествии этого срока», – приободрил он меня, – «ты, наверняка, решишь ее».

    Миновал месяц и я старался изо всех сил. Кон оставался загадкой.

    «Продолжай решать ее еще одну неделю с пламенем в сердце!» – сказал он. День и ночь Кон пылал у меня в голове, но я никак не мог проникнуть в его тайну.

    Роши сказал мне: «Еще один день, всем своим духом». На закате дня я был истощен. Я сказал ему: «Учитель, бесполезно. Прошел месяц, неделя, день, я не могу решить эту загадку». Мой учитель пристально посмотрел на меня и произнес: «Медитируй еще один час, и если тебе не удастся решить Кон к тому времени, тебе придется покончить с собой».

    «Зачем воину сидеть в медитации? Я думал, что путь – это действия?»

    «Медитация – это действие бездействия; хотя, ты совершенно прав в том, что путь воина более динамичен. В конечном итоге, ты научишься медитировать каждое свое действие. Однако в начале, сидячая медитация служит церемонией, особым временем, отводимым, чтобы повысить интенсивность деятельности. Ты должен в совершенстве освоить ритуал, чтобы распространять его на свою повседневную жизнь.

    «Как учитель, я буду использовать любые методы и способы, которые есть в моем распоряжении, чтобы поддерживать твой интерес и помогать упорно трудиться над предстоящими трудностями.

    Если бы я просто подошел к тебе и нашептал на ухо секрет счастья, ты даже бы не послушал меня. Тебе был нужен парень, который заворожит тебя, покажет фокус, прыгнет на крышу, чтобы хоть как-то пробудить твой интерес.

    «Что-ж, я не против игр, во всяком случае, пока, но придет время, когда каждый воин должен отправиться в путь один. В настоящее время, я буду делать все необходимое, чтобы оставить тебя здесь для изучения пути».

    Мне показалось, что мной манипулируют и это рассердило меня. «Так, что же, я состарюсь тут, на этой заправке, как ты, который поджидает удобного момента, чтобы наброситься на невинного студента». Я пожалел о своей реплике, как только она сорвалась с губ.

    Сократ, расслабился, улыбнулся и тихо сказал: «Пусть тебя не вводит в заблуждение это место или внешность твоего учителя, Дэн. Предметы и люди не всегда то, чем они кажутся. Я определяюсь вселенной, а не этой станцией. Что же касается того, почему ты должен остаться, разве это не очевидно, что ты можешь приобрести? Понимаешь, я – совершенно счастлив. А ты?»

    Подъехала машина. Ее радиатор окутывали облака пара. «Пойдем», -сказал Сок. «Эта машина страдает и нам, возможно, придется пристрелить ее, чтобы избавить от мук». Мы оба вышли наружу, к страдающей машине, с кипящим радиатором и ее хозяину в плохом настроении.

    «Проклятье! Чего вы так долго? Я не могу тут ждать всю ночь!»

    Сократ смотрел на него никак не меньше, чем с любящим участием. «Давайте взглянем, сэр, чем мы можем помочь вам, чтобы задержать вас по минимуму». Он заставил мужчину въехать в гараж, где приладил к радиатору шланг под давлением и нашел утечку в радиаторе. Спустя считанные минуты он заварил трещину, тем не менее, сообщив мужчине о настоятельной необходимости заменить старый радиатор. «Все умирает и меняется, даже радиаторы», – подмигнул он мне.

    Когда мужчина уехал, истина слов Сократа, наконец, дошла до меня. Он, на самом деле, был абсолютно счастлив! Казалось, ничто не влияло на его счастливое расположение духа. За все время, что я его знал, он бывал сердит, грустен, мягок, жесток, весел и даже озабочен. Но счастье, всегда, светилось в его глазах, даже когда они наполнялись слезами.

    Я думал о Сократе на обратном пути домой. Моя тень растягивалась и сжималась, когда я проходил под уличными фонарями. Приближаясь к дому, я пнул ногой в темноту подвернувшийся камень. Стараясь не шуметь прошел через ворота на задний двор, туда где, под ореховыми ветвями, находилось мое, переделанное из небольшого гаража, жилище. До рассвета оставалось совсем немного времени.

    Я лежал в кровати, но не мог уснуть, размышляя о том, смогу ли я разгадать секрет его счастья. Сейчас, это казалось даже более важным, чем прыжки на крыши.

    Тут я вспомнил о визитной карточке, которую он дал мне. Я быстро поднялся и включил свет, достал из бумажника визитку. Мое сердце забилось быстрее. Сократ сказал, что если он мне понадобится, то нужно взять карточку в обе руки и просто позвать. Ну что же, сейчас я его испытаю.

    Минуту я простоял с дрожащими коленями. Я взялся за светящуюся мягким сиянием карточку обеими руками и позвал: «Сократ, приходи Сократ. Вызывает Дэн». Я почувствовал себя полным идиотом, который стоит в 4:55 утра с визиткой в руках и разговаривает с воздухом. Ничего не происходило. С отвращением, я швырнул карточку на пол. Именно в этот момент погас свет.

    «Кто там!» – выкрикнул я, резко разворачиваясь кругом, пытаясь ощутить его присутствие. Классически, как в кино, я оступился, споткнулся о стул и, задев край своей кровати, рухнул на пол.

    Свет включился снова. Если бы кто-нибудь находился тогда поблизости, он бы решил, что у студента проблемы с предметами о древней Греции. Зачем ему еще орать в 5:02 утра: «Черт тебя дери, Сократ!»

    Мне никогда не узнать было ли отключение света совпадением или нет. Сократ сказал только, что он придет, но не сказал как. Я механически подобрал карточку и стал совать ее обратно в бумажник, как вдруг, краем глаза заметил, что она изменилась. Под последней строкой со словами: «Парадокса, Юмора, Перемен» появились новые слова шрифтом покрупнее: «Только в крайних случаях!».

    Отсмеявшись, я, тотчас же, крепко уснул.

    Начались летние тренировки. Было приятно увидеть лица старых добрых знакомых. Герб отрастил бороду. Загар Рика и Сида значительно потемнел. Они оба выглядели, как никогда, стройными и сильными.

    Мне так хотелось поделиться с ними происходящими в моей жизни событиями и уроками, однако я не знал с чего начать. И тут я вспомнил о визитке Сока. Перед началом разминки, я отозвал Рика в сторону.

    «Слушай, я хочу показать тебе одну вещь». Когда он увидит сияющую визитку с перечислением «специальностей» Сока, он непременно заинтересуется; может быть, они все заинтересуются.

    Выдержав драматическую паузу, я вытащил карточку и, перевернув ее лицевой стороной вверх, подал ему. «Взгляни-ка, не правда ли интригующе? Этот парень – мой наставник».

    Рик опустил свой взгляд на карточку, потом посмотрел обратно на меня. Его лицо было таким же пустым, как и поверхность визитки. «Это что, шутка? Не понимаю, Дэн».

    Я посмотрел на карточку, потом перевернул ее. «Мгм…», – промычал я, быстро заталкивая кусочек картона назад в бумажник, – «Просто ошибка, Рик. Пойдем на разминку». Я беззвучно вздохнул. Это происшествие еще более укрепит в команде мою репутацию эксцентрика.

    Сократ, подумал я, какой дешевый трюк – исчезающие чернила!

    Тем вечером, карточка была у меня в руке, когда я вошел в офис заправки. Я швырнул карточку на письменный стол. «Хватит устраивать дешевые трюки, Сократ. Я устал выглядеть как идиот».

    Он сочувственно посмотрел на меня: «Неужели ты опять выглядел как идиот?»

    «Ну, довольно, Сократ. Я прошу тебя прекрати».

    «Прекратить что?»

    «Эту фигню с исчезающими чернилами…». Краем глаза я уловил слабое сияние со стола:

    Воин, Инкорпорейтед.

    Сократ


    Ведущий специалист по вопросам:

    Парадокса, Юмора, Перемен.



    Только в крайних случаях!

    Не понимаю», – забормотал я, – «Эта карточка меняется?»

    «Все меняется», – ответил он.

    «Да, я знаю, но оно исчезает и появляется снова?»

    «Все исчезает и появляется снова».

    «Сократ, когда я показал визитку Рику, на ней ничего не было».

    «Это Домашние Правила», – с улыбкой, он пожал плечами.

    «Мне непонятны твои объяснения. Я хочу знать как…»

    «Отпусти это», – сказал он, – «Отпусти».

    Лето пролетело быстро, полное интенсивных тренировок и ночных посиделок у Сократа. Половину времени мы проводили, практикуясь в медитации, вторую половину мы проводили, работая в гараже, или просто за чаем. В такие перерывы я обычно задавал вопросы о Джой; Я изнывал от желания видеть ее. Сократ ничего мне не говорил.

    Незадолго до окончания летних каникул мой ум снова стал отвлекаться к предстоящим занятиям. Я решил слетать на неделю в Лос-Анджелес, чтобы навестить родителей. Я оставлю свой Валиант здесь на стоянке, а в Лос-Анджелесе куплю себе мотоцикл и на нем проделаю обратный путь по побережью.

    Я ходил по магазинам Телеграф Авеню и, как раз, выходил из аптеки с зубной пастой в руках, когда ко мне подошел тощий подросток, от которого нестерпимо пахнуло перегаром и потом. «Мелочи не найдется?» – спросил он, не глядя на меня.

    «К сожалению, нет», – сказал я, совершенно без сожаления. Отворачиваясь от него, я подумал: «Найди работу». Затем появилось едва различимое чувство вины. Я сказал «нет» нищему без копейки. Возникли сердитые мысли. «Ему не следует обращаться к людям с такими просьбами!»

    Я прошел половину квартала прежде, чем я осознал весь этот умственный шум, на который я настроился и который стал причиной такого напряжения, и все из-за того, что какой-то парень попросил у меня денег, а я отказал. В это мгновение, я отпустил это. Ощутив облегчение, я глубоко вздохнул, стряхнул напряжение и обратил свое внимание на прекрасный день.

    В ту ночь, я сообщил Сократу новости.

    «Сок, я лечу в Лос-Анджелес к родителям на несколько дней. Я собираюсь купить там мотоцикл. А также я, только что, узнал о том, что Американская Федерация Гимнастики направляет Сида и меня в Любляны, Югославия, чтобы наблюдать за Чемпионатом Мира по Гимнастике. Они полагают, что мы потенциальные Олимпийцы и хотят дать нам шанс. Ну, как тебе новости?»

    К моему удивлению, Сократ только нахмурился, сказав: «Чему быть, того не миновать».

    Я решил проигнорировать это высказывание и направился к двери. «Пока, Сок. Увидимся через несколько недель».

    «Увидимся через несколько часов», – ответил он, – «Встречаемся у фонтана Людвига в полдень».

    «О’кей!» – сказал я в ответ, выходя и раздумывая к чему бы это.

    Я поспал шесть часов и бегом устремился к фонтану, который находился рядом со студенческим городком. Фонтан был назван в честь собаки по кличке Людвиг, которая частенько посещала это место. Пару других собак и сейчас плескалась там, смывая августовскую жару; несколько ребятишек возились на мелкой части.

    Как только Кампанела – известная в Беркли башня с часами – зазвонила полдень, я увидел тень Сока у своих ног.

    «Пойдем пройдемся», – сказал он. Мы двинулись через кампус, мимо Зала Спраул, за Оптометрическую Школу и Больницу Кауэл, миновав футбольный стадион, шагая в холмы Клубничного Каньона.

    Наконец, он заговорил.

    «Для тебя, Дэн, начался процесс сознательной трансформации. Его нельзя пустить вспять. Обратного пути нет. Попробуй повернуть и ты окончишь безумием. С этого момента, ты можешь двигаться только вперед. Теперь ты связан обязательством».

    «Ты хочешь сказать, как в институте?» – я попытался пошутить.

    Он усмехнулся. «Возможно, тут есть параллели».

    Мы шли молча по беговой дорожке в тени разросшихся кустов.

    «Никто не может помочь тебе за определенной чертой, Дэн. Я буду вести тебя некоторое время, однако настанет час, когда даже я должен буду отступить, и ты останешься один. Тебя подвергнут жестким испытаниям перед тем, как закончится твое обучение. Тебе придется развить большую внутреннюю силу. Я только надеюсь, что она подоспеет вовремя».

    Слабый прохладный бриз со стороны Бухты прекратился, и наступила жара. Однако, я ощущал холод. Дрожа в жарком воздухе, я смотрел на ящерицу, карабкающуюся в траве. Последние слова Сока отпечатались в моем мозгу. Я оглянулся.

    Его нигде не было.

    Напуганный, сам не зная почему, я поспешил обратно. Тогда, мне не было известно, что моя инициация завершилась. Очень скоро, должны были последовать настоящие уроки. И суждено им было начаться с кошмара, который я едва пережил.


    Книга вторая

    ОБУЧЕНИЕ ВОИНА

    4. Меч заостряется

    Оставив свой Валиант в одном из платных гаражей, я сел на автобус «F», который следует через Сан-Франциско в Аэропорт Транзит и, который, на этот раз, застрял в пробке; похоже я опоздаю на свой рейс. Стали появляться беспокойные мысли; мой желудок сдавил спазм – как только я заметил это, я отпустил эти мысли, как меня учили. Я расслабился и стал любоваться пейзажем вдоль скоростной трассы Бэйшор, раздумывая над моим возросшим мастерством по преодолению стрессовых мыслей, которые, по обыкновению, досаждали мне в прошлом. Так получилось, что я успел на самолет буквально за считанные секунды до вылета.

    Отец, более ранняя версия меня самого, с редеющими волосами, в ярко голубой футболке, туго обтягивающей его мускулистую грудь, встретил меня в аэропорту крепким рукопожатием и улыбкой. Лицо мамы покрылось милыми морщинками, когда она тепло приветствовала меня на пороге их дома поцелуями и объятиями. Она тут же стала поливать меня ливнем новостей о моей сестре, племянниках и племянницах.

    В тот вечер меня удостоили последним маминым шедевром игры на фортепиано – думаю, это было что-то из Баха. С утра пораньше, мы с отцом уже играли партию в гольф. Все это время, меня подмывало рассказать им о своих приключениях с Сократом, однако, я предпочел промолчать. Возможно, я объясню им все в письме, когда-нибудь. Мне было хорошо дома, хотя все казалось уже таким далеким и давним.

    После игры в гольф, мы с отцом сидели в сауне в Центре Здоровья Джека Лаланна, отец сказал: «Дэн, жизнь в колледже явно идет тебе на пользу. Ты изменился, стал более уравновешенным, приятным в общении; не то чтобы ты раньше был грубым, но…». Он подыскивал нужные слова, однако я уже понял.

    Я улыбнулся. Если бы он только знал.

    Большую часть времени в Лос-Анджелесе, я провел в поисках мотоцикла и, наконец, нашел Триумф 500CC. Мне понадобилось несколько дней, чтобы привыкнуть к нему и два раза я почти упал с него, подумав, что это Джой вышла из дверей магазина или свернула за угол.

    Мое пребывание в Лос-Анджелесе заканчивалось. Ранним утром следующего дня я промчусь вверх по побережью до Беркли, вечером встречусь с Сидом, и мы полетим в Югославию на Чемпионат Мира по Гимнастике. В последний день я наслаждался уютом родительского дома. После ужина, я взял гермошлем в руку и отправился закупиться в завтрашнюю дорогу. Выходя за двери, я услышал, как отец сказал: «Будь осторожен, Дэнни, мотоциклы очень плохо видно ночью». Его обычное предупреждение.

    «Хорошо, пап, я буду осторожен», – крикнул я ему в ответ. Затем, оседлал свой мотоцикл и стремительно выкатился в поток уличного движения, чувствуя себя настоящим мачо в облегающей футболке, потертых Ливайсах и ботинках с толстой подошвой. Опьяненный свежим вечерним воздухом, я ехал на юг по направлению к Вилширу. Очень скоро мое будущее должно было измениться, потому что в тот момент, в трех кварталах от меня, водитель Джордж Вильсон готовился повернуть налево на Западную Авеню.

    Я с ревом мчался сквозь сумерки; мимо мелькали уличные огни, по мере моего приближения к Седьмой и Западной. Я уже был готов проехать через перекресток, как вдруг, прямо впереди я заметил белый бьюик, со включенным сигналом левого поворота. Я притормозил – наверное, именно эта предосторожность и спасла мне жизнь.

    Как только я въехал на перекресток бьюик начал быстро поворачивать влево, прямо передо мной. Еще несколько мгновений, тело, с которым я был рожден, по-прежнему оставалось одним целым.

    Времени вполне хватило, чтобы подумать, но не для того, чтобы действовать. «Влево!» – закричал мой ум. Но там было встречное движение. «Резко вправо!» Мне не проскочить мимо бампера. «Клади его!» Я проскользну под колесами. Все мои варианты были исчерпаны. Я ударил по тормозам и стал ждать. Это было нереальным, как сон, до тех пор, пока я не увидел перекошенное от ужаса лицо водителя. Со страшным глухим стуком под музыкальный звон бьющегося стекла, мой мотоцикл ударился в передний бампер автомобиля, а моя правая нога разбилась вдребезги. Потом все чертовски ускорилось, и мир померк.

    Должно быть, я потерял и вновь обрел сознание сразу после того, как кувырком перелетел через машину и слету ударился о бетон дороги. Мгновение благословенного непонимания и пришла боль, словно обжигающие, докрасна раскаленные тиски, сжимающие и перемалывающие мою ногу до тех пор, когда я уже не мог терпеть и закричал. Я ждал, хотел, чтобы она прекратилась; я молился о бесчувствии. Далекие голоса: «…я его просто не видел…» «…телефон родителей…» «не волнуйся, они скоро приедут».

    Потом я услышал далекую сирену, чьи-то руки сняли с меня шлем и уложили на носилки. Я посмотрел вниз и увидел обломок белой кости, торчавшей из-под разорванной кожи ботинка. Одновременно со звуком захлопывающейся дверцы скорой помощи, я вспомнил слова Сока: «…и тебя подвергнут жестким испытаниям перед тем, как закончится твое обучение».

    Мне показалось, что прошло всего несколько секунд, а я уже лежал на рентгеновском столе в отделении неотложной помощи лос-анджелеской Ортопедической Больницы. Доктор жаловался на усталость. Мои родители стремглав ворвались в палату. Они выглядели очень бледными и очень постаревшими. Вот когда, реальность стала доходить до моего сознания. Испытывая шок и оцепенение, я заплакал.

    Доктор работал умело и эффективно, обезболивая меня, возвращая на место мои выбитые пальцы и зашивая стопу. Немного погодя, в операционной, его скальпель проделал глубокий красный разрез в моей коже и в мышцах, которые так хорошо служили мне. Он отстыковал кость от моего таза и приладил ее к осколкам правой бедерной кости. В конце концов, он загнал тонкий металлический прут внутрь моей кости, начиная от бедра; своего рода внутренний каркас.

    В течение трех последующих дней я находился в полусознательном состоянии, в медикаментозном полузабытьи, которое едва отделяло меня от агонизирующей, неумолимой боли. В какой-то момент, вечером третьего дня, я проснулся в темноте оттого, что чья-то тень сидела рядом.

    Джой привстала и опустилась рядом со мной на колени. От стыда я отвернул голову. Она погладила меня по лбу, зашептав: «Я пришла сразу, как только узнала». Как мне хотелось, чтобы она разделяла мои победы; однако она видела только мои поражения. Я закусил губу и почувствовал привкус слез. Джой нежно повернула мое лицо к себе и заглянула мне в глаза: «Сократ просил передать тебе привет и рассказать одну историю, Дэнни».

    Я закрыл глаза и стал напряженно вслушиваться.

    Старик и его сын работали на маленькой ферме. У них была всего одна лошадь, чтобы пахать землю. Однажды лошадь убежала.

    «Какой ужас», – сочувствовали соседи, – «Как не повезло».

    «Кто знает, повезло или нет», – отвечал фермер.

    Неделю спустя лошадь вернулась из гор и привела за собой диких мулов.

    «Какая удача!» – сказали соседи.

    «Удача? Неудача? Кто знает?» – говорил фермер.

    На следующий день, его сын, пытаясь приручить мулов, упал и поломал ногу.

    «Какой ужас. Как не повезло!»

    «Повезло? Не повезло?»

    Началась война, и всех молодых людей из селения забрали на войну. Так как у сына фермера была сломана нога, его не взяли в армию.

    «Хорошо? Плохо?»

    Грустно улыбнувшись, я закусил губу от внезапно нахлынувшей волны боли.

    Джой гладила меня, приговаривая: «У всего есть цель, Дэнни; Все для того, чтобы ты мог наилучшим образом этим воспользоваться».

    «Как я смогу когда-либо воспользоваться несчастным случаем?»

    «Несчастных случаев не бывает, Дэнни. Каждое событие – это урок. У всего есть цель, цель, цель», – шепотом повторяла она прямо мне в ухо.

    «Но моя гимнастика, моя учеба – всему конец».

    «Это и есть твоя учеба. Боль может очистить твой ум и тело; может выжечь много препятствий». Она увидала немой вопрос в моих глазах и добавила: «воин не ищет боли, но если боль приходит, он использует ее. А сейчас отдыхай, Дэнни, спи». Она проскользнула за вошедшую медсестру.

    «Не уходи, Джой», – невнятно сказал я и провалился в глубокий сон-беспамятство.

    Меня навещали друзья, родители приходили каждый день. Однако большую часть времени из двадцати одного дня, я провел в одиночестве, лежа пластом на спине. Я смотрел в белый потолок, часами медитировал, обуреваемый чувствами жалости к себе и меланхолии, а также тщетных надежд.

    Утром, во вторник, опираясь на новые костыли, я шагнул в яркое сентябрьское солнце и кое как доковылял до родительской машины. Я потерял более десяти килограммов веса, мои спортивные штаны свободно болтались на мне; моя правая нога выглядела, словно палка с длинным красным шрамом сбоку.

    Свежий бриз ласкал мое лицо в этот редкий день без смога. Ветер нес душистые запахи, о которых я позабыл; чириканье птиц в листве деревьев неподалеку смешивалось с гулом уличного движения, создавая симфонию для вновь пробуждающихся ощущений.

    Несколько дней я провел у родителей, греясь на солнышке, медленно плавая на мелкой части родительского бассейна, превозмогая боль, заставляя мышцы работать. Я кушал только йогурты, орехи, сыр и свежие овощи в небольших количествах и постепенно начинал вновь обретать жизненные силы.

    Друзья пригласили меня погостить у них несколько недель в их доме в Санта-Монике, в пяти кварталах от берега. Я согласился, радуясь возможности проводить времени больше на свежем воздухе.

    Каждое утро, я медленно двигался к теплому песку, откладывал костыли и садился около волн. Я слушал крики чаек и шум прибоя, закрывал глаза и часами медитировал, забывая об окружающем мире. Беркли, Сократ и мое прошлое казались затерянными в другом измерении.

    Вскоре я начал тренироваться, по началу осторожно, потом более интенсивно до тех пор, пока я не стал проводить по несколько часов на горячем солнце, обливаясь потом. Я отжимался, приседал, извивался как мог. Медленно и осторожно я становился в стойку на руках и отжимался снова и снова, пыхтя от напряжения, пока каждая мышца не разрабатывалась до предела, а мое тело не начинало блестеть от пота. Затем, я прыгал на одной ноге в мелкий прибой, садился с закрытыми глазами, мечтая о замысловатых сальто, а тем временем, соленая вода смывала мой блестящий пот и грандиозные мечты в море.

    Я тренировался свирепо до тех пор, пока мои мышцы вновь не приобрели твердость и рельеф мраморной статуи. Я стал одним из «пляжников-завсегдатаев», кто сделал море и песок своим жизненным кредо. Малколм, массажист, садился на мое полотенце и травил байки с анекдотами. Док, прожженный ловчила, из Корпорации Рэнд плюхался рядом со мной на песок каждый день и говорил со мной о политике и женщинах; больше о женщинах.

    У меня было время – время, чтобы поразмыслить над тем, что произошло со мной с тех пор, как я встретил Сократа. Я думал о жизни и ее цели, смерти и ее тайне. И вспоминал моего загадочного учителя и его слова, его выразительные жесты и манеры, однако больше всего мне вспоминался его смех.

    Тепло октября растворилось в ноябрьских облаках. На пляж стало выходить меньше людей. В этот период уединения, я наслаждался умиротворением, которого я не испытывал многие годы. Мне представлялось, что я проведу на берегу весь остаток жизни, тем не менее я знал, что вернусь к занятиям после Рождества.

    Мой лечащий врач сообщил мне результаты рентгеноскопии: «Ваша нога заживает хорошо, Мистер Милмен, я бы даже сказал необычно хорошо. Хотя должен вас предупредить: не слишком обнадеживайтесь. Природа вашей травмы не оставляет шансов вернуться к занятиям гимнастикой». Я молчал.

    Вскоре я помахал на прощание родителям и сел в самолет; пришло время возвращаться в Беркли.

    Рик встретил меня в аэропорту; я остановился у него с Сидом на несколько дней, пока не нашел комнату в старом доме рядом с кампусом.

    Каждое утро, крепко сжимая костыли, я шел в зал и занимался на тренажерах, а потом падал обессиленный в плавательный бассейн. Там, поддерживаемый выталкивающей силой воды, я нагружал ногу, пытался ходить – всегда, всегда до болевого порога.

    После этого, я ложился на лужайке за зданием гимнастического зала и растягивал мышцы, чтобы они вновь обретали гибкость, необходимую для будущих тренировок. В заключение, я отдыхал, за чтением книг в библиотеке, пока меня не одолевала легкая дрема.

    Я позвонил Сократу, чтобы рассказать о своем возвращении. Он был не очень разговорчив по телефону и сказал мне прийти к нему, когда я смогу ходить без костылей. Это как раз то, что мне нужно – я был еще не готов видеть его.

    В том году Рождество я встречал в одиночестве. Неожиданно, в мою дверь постучались. Пат и Дэнис, мои товарищи по команде, захватив мою куртку, буквально снесли меня вниз на руках к машине. Мы поехали в Рено, в снежные холмы, и остановились около Пика Доннер. Пока Пэт и Дэнис катались по снегу, дурачась и бросаясь снежками, я осторожно добрался до какого-то лежащего бревна и устроился на нем.

    Мои мысли унеслись вперед к новому семестру и к гимнастическому залу. Я размышлял о том, станет ли моя сломанная нога такой же сильной и ровной как прежде. Со смачным звуком, с ветки дерева упал снег и разбудил меня от моих грез.

    Скоро мы отправились домой. Пэт и Дэнис распевали непристойные песенки. Я наблюдал как сверкают и разбиваются о лобовое стекло падающие снежинки в первых лучах восходящего Солнца. Я думал о своем разбитом будущем и хотел оставить свои вихрящиеся мысли в прошлом, похоронить их в белой могиле засыпанных снегом гор.

    Сразу после Рождества я ненадолго съездил в Лос-Анджелес на прием к доктору, который разрешил мне сменить костыли на блестящую черную палочку. Затем, я отправился обратно к занятиям и Сократу.

    В среду вечером в 11:40, когда, прихрамывая, я вошел в офис заправки, то увидел там светящееся улыбкой лицо Сока. Я снова оказался дома. Я почти забыл насколько хорошо сидеть, попивая чай, вместе Сократом в ночной тиши. Это было более утонченное, и во многом, гораздо большее удовольствие, чем все мои спортивные победы вместе взятые. Я смотрел на этого человека, который стал мне наставником и увидел то, чего раньше никогда не замечал…

    В прошлом я порой замечал какие-то отблески света вокруг него, однако, всегда списывал это на усталость глаз. Сейчас усталости не было, и, в этом не могло быть сомнений, его окружала едва уловимая светящаяся аура. «Сократ», – сказал я, – «твое тело окутывает свет. Откуда он?»

    «Чистый образ жизни», – усмехнулся он. Зазвенел колокольчик, и мы отправились кого-то веселить под предлогом сервисного обслуживания автомобиля. Сократ заправлял больше, чем просто бензин. Может быть это происходило из-за ауры, дарующей энергию и эмоции. Как бы там ни было, практически всегда люди уезжали более счастливыми, чем до приезда на заправку.

    Однако, его сияние, само по себе, не поражало меня так, как его простота, экономичность его движений и действий. Раньше я не мог оценить ничего из этого; словно, с каждым новым уроком, я заглядывал все глубже в Сократа. По мере того, как я осознавал усложненность и проблемность моего ума, я понимал, насколько он превзошел свой собственный.

    Когда он вернулся в офис, я спросил: «Сократ, где сейчас Джой? Скоро ли я увижу ее?»

    Он улыбнулся, как будто обрадовался моему очередному вопросу: «Дэн, я не знаю где она; эта девушка – загадка для меня самого. Она всегда была такой».

    Потом я рассказал ему о случившемся, и о том, что за этим последовало. Он слушал внимательно, молча кивая головой.

    «Дэн, ты – уже не тот молодой дурак, который забрел сюда год назад».

    «Год назад? Кажется, прошло всего десять месяцев», – пошутил я, – «Ты хочешь сказать, что я перестал быть дураком?»

    «Нет. Ты просто перестал быть молодым».

    «Ну ты сказанул, Сок».

    «Теперь, ты – дурак с духом, Дэн. Это большая разница. У тебя еще есть шанс найти врата и пройти через них».

    «Врата?»


    «Царство воина, Дэн, защищено Вратами. Эти врата хорошо спрятаны, подобно монастырю в горах. Многие стучатся, но немногие могут войти».

    «Ладно, Сократ, покажи мне эти врата. Я готов и придумаю, как пробраться внутрь».

    «Это не так-то просто, деревенщина. Врата существуют внутри тебя самого, и ты должен самостоятельно разыскать их; я могу лишь указать тебе направление. Однако ты еще не готов, даже и близко не готов. Если бы ты попытался пройти через Врата сейчас, то это бы значило практически верную гибель. Предстоит еще немало потрудиться, прежде чем ты будешь готов постучаться в Врата».

    Когда Сократ снова заговорил, это прозвучало как официальное заявление: «Дэн, мы много говорили; тебя посещали озарения, и ты получал уроки. Я учу способу жизни и способу действия. Для тебя пришло время полностью брать на себя ответственность за свое поведение. Чтобы найти Врата, ты должен, во-первых, научиться следовать…»

    «Домашним Правилам?» – вызвался я.

    Он засмеялся, и тут зазвонил колокольчик: на заправку, по луже дождя, въехал автомобиль. Сквозь запотевшее стекло я наблюдал за Сократом, вышедшим к машине в своем пончо. Я видел, как он опустил заправочный пистолет в горловину бака, обошел вокруг машины к водительскому окну и что-то сказал бородатому светловолосому мужчине.

    Окно снова запотело. Мне пришлось его протереть рукавом и увидеть, как они смеются. Потом Сократ открыл дверь в офис, и порыв холодного воздуха резко ударил мне в лицо, с ним пришло первое осознание того, что я чувствовал себя далеко не лучшим образом.

    Сократ собирался приготовить чаю, когда я сказал: «Сок, присядь, пожалуйста. Я сделаю чай». Он сел, одобрительно кивая головой. Я оперся на письменный стол, испытывая головокружение. Мое горло воспалилось; может быть, чай поможет.

    Я спросил, наполняя чайник и ставя его на плитку: «Тогда, мне нужно проложить, своего рода, тропу к Вратам?»

    «Да, в некотором смысле, это должен делать каждый. Ты прокладываешь себе путь своей собственной работой».

    Предвосхищая мой следующий вопрос, он сказал: «Кто угодно – любое разумное существо, мужчина или женщина наделены внутренней способностью находить Врата и проходить сквозь них, однако очень немногие испытывают потребность двигаться туда; очень немногим интересно. Это очень важный момент. Я решил учить тебя не по причине каких-либо врожденных способностей, в действительности, у тебя просто вопиющие слабости наряду с твоими сильными качествами, но потому, что у тебя есть желание совершить это путешествие».

    Это отозвалось во мне отчетливым эхом: «Полагаю, что это можно сравнить с гимнастикой, Сок. Даже тот, у кого избыточный вес или тот, кто слаб или закрепощен, может стать прекрасным гимнастом, однако процесс подготовки будет более трудным и долгим».

    «Совершенно верно. Могу добавить только следующее: твой подъем будет очень крутым».

    Меня начало лихорадить, все мое тело принялось болеть. Я снова оперся о письменный стол и краешком глаза увидел, как ко мне приближается Сократ, протягивая руку к моей голове. «О, нет. Только не сейчас. Мне совсем не до этого», – подумал я. Но он только щупал мой воспаленный лоб. Затем он попробовал мои гланды на шее, заглянул в мои глаза и долго считал пульс у меня на запястье.

    «Дэн, твои энергии сильно разбалансированы. Возможно, у тебя увеличена селезенка. Я советую тебе сходить к доктору сегодня, сейчас же».

    К тому времени, когда я едва добрел до Госпиталя Кауэла, мне, в самом деле, было очень плохо. Горло горело, тело ныло от боли. Врач подтвердил диагноз Сока: моя селезенка сильно распухла. Меня положили в стационар с тяжелым случаем мононуклеоза.

    В эту беспокойную, лихорадочную ночь мне снился сон, будто у меня одна громадная нога и одна ссохшаяся. Каждый раз, когда я пытался раскачаться на перекладине или сделать другое действие, все внезапно искривлялось, и я падал, падал, падал. Так продолжалось вплоть до второй половины следующего дня, когда Сократ вошел в палату с букетом сухих цветов.

    «Сократ», – слабо произнес я, восхищенный его неожиданным визитом, – «Стоило ли беспокоиться».

    «Стоило», – ответил он.

    «Я попрошу няню поставить их в вазу, и буду вспоминать о тебе, глядя на них», – усмехнулся я.

    «Я принес их не для того, чтобы смотреть, а для того, чтобы есть», – сказал он, выходя из комнаты. Несколько минут спустя он вернулся со стаканом горячей воды. Покрошив часть цветов в кусочек принесенной с собой марли, он окунул свой самодельный пакетик в кипяток. «Этот чай укрепит тебя и поможет очистить кровь. Пей». На вкус очень горько. Сильное средство».

    Затем, он вынул бутылочку с желтой жидкостью, в которой уже плавали какие-то растения, и стал массировать и глубоко втирать жидкость в мою правую ногу, непосредственно в районе шрама. Я подумал, что сказала бы моя няня – очень привлекательная, деловая девушка, если бы она вошла сейчас.

    «Что это за желтая жидкость, Сок?»

    «Урина, с травами».

    «Урина!» – воскликнул я, с отвращением отдергивая ногу.

    «Не дури!» – он схватил меня за ногу, возвращая ее на место. «Урина – очень почитаемый эликсир в со времен древнего целительства».

    Я закрыл усталые, воспаленные глаза; голова моя гудела, как барабан туземцев. Температура снова стала повышаться. Сократ положил руку мне на лоб, затем пощупал мой пульс на запястье.

    «Хорошо. Травы начали действовать. Сегодня ночью будет кризис. Завтра тебе будет лучше».

    Едва слышно я произнес: «Благодарю вас, Доктор Сок».

    Он протянул и прижал ладонь к моему солнечному сплетению. Почти сразу, все процессы в моем теле ускорились. Я думал, что моя голова лопнет. Жар начал сжигать меня; мои гланды пульсировали. Хуже всего была боль в правой ноге на месте травмы.

    «Хватит, Сократ! Довольно!» – кричал я.

    Он убрал руку, и я замер на кровати. «Просто я добавил в твое тело немного энергии», – объяснил он, – «Она ускорит процесс выздоровления. Жжет там, где у тебя узлы. Если бы ты был свободен от препятствий…, если бы твой ум был чист, твое сердце открыто, а тело свободно от напряжения, ты бы испытал эту энергию, как неописуемое блаженство…, лучше, чем секс. Ты бы подумал, что очутился в раю, и ты был бы отчасти прав».

    «Иногда ты пугаешь меня, Сократ».

    «К высшим людям всегда относятся со страхом и благоговением», – усмехнулся он. «В некоторых отношениях, ты тоже высший, Дэн, по крайней мере, снаружи. Ты выглядишь как воин, стройный, гибкий и сильный – это результат твоих рудиментарных занятий гимнастикой. Однако, тебе предстоит много работы, прежде чем ты наработаешь то самочувствие, которым наслаждаюсь я». Я был слишком слаб, чтобы спорить.

    Вошла медсестра. «Пора мерять температуру, Мистер Милмен». Сок вежливо встал, когда она вошла. Я лежал в кровати бледный и несчастный. В тот момент, контраст между нами был велик, как никогда. Медсестра улыбнулась Сократу и он ей в ответ. «Думаю, что с вашим сыном все будет хорошо, ему нужно лишь немного набраться сил», – сказала она.

    «Я ему, как раз, говорил то же самое», – сказал Сок с озорной искоркой в глазах. Она улыбнулась ему… Она с ним что, заигрывала? Шелестя белым халатом, она удалилась. Чертовски сексапильна.

    Сократ вздохнул: «Все-таки, определенно что-то есть в женщинах в униформе». Затем, он опустил руку мне на лоб, и я провалился глубокий в сон.

    На следующее утро я чувствовал себя заново рожденным. Брови доктора поползли вверх, когда он проверял мою селезенку, щупал мои гланды, сверяясь с карточкой. Он находился в явном замешательстве. «У вас все в норме, Мистер Милмен», – он почти извинялся, – «После ланча, вы можете отправляться домой…э-э, да и хорошенько отдохните». Он вышел прочь, изучая на ходу мою медицинскую карточку.

    Мимо моей двери пробежала моя медсестра. «Помогите!» – заорал я.

    «Да?» – сказала она, вбегая в палату.

    «Не могу понять, в чем дело, сестра. Каждый раз, когда вы проходите мимо, мой пульс становится более эротичным». (erotic – прим. пер.)

    «Вы хотите сказать невротичным? (erratic)» – сказала она.

    «Вот-вот».

    Улыбаясь мне, она сказала: «Похоже, вы готовы к выписке».

    «Именно это мне все и твердят, но они ошибаются. Я уверен, что мне необходимо пройти дополнительный курс лечения лично с вами».

    Заманчиво улыбаясь, она отвернулась и вышла в коридор. «Сестра! Не уходите!» – закричал я.

    По дороге домой, во второй половине дня, я шел и поражался улучшению своего самочувствия, особенно это касалось правой ноги. Я сильно хромал, по-прежнему, виляя бедром в сторону при каждом шаге, однако, я почти мог обходиться без своей трости. Может быть, это было связано с уриновой терапией Сока или с тем зарядом энергии, которым он наделил меня.

    Начались занятия, и меня опять окружили другие студенты, книги и задания, но все это ушло теперь на второй план. Я мог играть в игру, не вовлекаясь в нее. У меня были куда более важные дела на заправочной станции, расположенной в западной части городка.

    Хорошенько выспавшись, я пришел на заправку. Как только я присел, Сократ сказал: «Впереди много работы».

    «Что случилось?» – сказал я, потягиваясь и зевая.

    «Генеральная перетряска».

    «А-а. Большое дело».

    «Оно особенно большое, потому что перетряхивать будем тебя».

    «Да, ну?» – произнес я вслух и «Вот черт!» – подумал про себя.

    «Словно Феникс, ты устремишься в огонь и восстанешь из пепла».

    «Я готов!» – сказал я, – «В качестве повышенного обязательства, обещаю в будущем году отказаться от пончиков».

    Сократ усмехнулся со словами: «Если бы это было так просто. В данный момент ты представляешь собой спутанный клубок искривленных энергетических потоков и устаревших привычек. Тебе предстоит изменить образ своих действий, мыслей, мечтаний и видения мира. Большая часть того, кем ты являешься – это набор вредных привычек».

    Он начал раздражать меня. «Черт возьми, Сократ, я уже преодолел несколько трудных препятствий и я делаю все, что в моих силах. Ты можешь проявить ко мне хоть малую толику уважения?»

    Сократ откинул голову назад и засмеялся. Затем, он подошел ко мне и начал дергать меня за рубашку. Когда я стал заправляться, он взлохматил мои волосы на голове, приговаривая: «Послушай ты, О, Великая Обезьяна, всякому хочется уважения. Однако, дело не в том, чтобы просто сказать: „Пожалуйста, уважайте меня“. Ты должен заслужить уважение, совершая поступки достойные уважения; а уважение воина и подавно нелегко заслужить».

    Я сосчитал про себя до десяти и спросил: «Как же мне заслужить твое уважение, Сократ, О, Великий и Могучий Воин?»

    «Измени свои поступки».

    «Какие поступки?»

    «Конечно, свои „пожалейте-меня“ поступки. Хватит гордиться посредственностью; покажи мне свой дух!» С гадкой улыбкой, Сократ подскочил и, шутя хлопнул меня ладонью по щеке, затем ткнул меня в ребра».

    «Прекрати!» – заорал я, взбешенный его играми. Я потянулся, чтобы схватить его за руку, но он легко запрыгнул на письменный стол. Потом он перепрыгнул через мою голову, развернулся и толкнул меня обратно на диван. В ярости поднявшись на ноги, я попытался толкнуть его в ответ, однако как только я прикоснулся к нему он прыгнул обратно на письменный стол. Я ничком рухнул на ковер. «Проклятье!» – красный цвет залил мне глаза. Он выскользнул через дверь, ведущую в гараж. Прихрамывая, я устремился в погоню.

    Сократ устроился на бампере и почесывал голову, произнес: «Елки-зеленые, Дэн, ты разгневан».

    «Пронзительная наблюдательность», – шумно выдохнул я.

    «Хорошо», – сказал он, – «Принимая во внимание твое препятствие, ты и должен быть разгневан… Однако, убедись в том, что ты мудро направляешь свой гнев». Как ни в чем ни бывало, Сок занялся заменой свечей в Фольксвагене. «Гнев является одним из твоих главных инструментов для трансформирования старых привычек», – он выкрутил специальным ключом старую свечу, – «в новые». Он установил новую свечу в гнездо и хорошенько затянул ее ключом.

    «Гнев может выжечь старые привычки. Страх и сожаление подавляют действие и, сам понимаешь, гнев генерирует последнее. Когда ты научишься должным образом использовать свой гнев, ты сможешь преобразовать страх и жалость в гнев, а гнев в действие. В этом и есть секрет внутренней алхимии твоего тела».

    Вернувшись в офис, Сократ налил воды из емкости и принялся заваривать особенный чай для сегодняшнего вечера из лепестков розы, продолжая говорить: «У тебя много привычек, которые ослабляют тебя. Секрет изменения состоит в том, чтобы сосредоточиться на создании нового, а не на борьбе со старым».

    «Как же я могу управлять своими привычками, если я даже не в состоянии справиться со своими эмоциями, Сок?»

    Он присел в свое кресло. «Приблизительно так: Когда твой ум создает проблему, когда он сопротивляется жизни в том виде, в каком она разворачивается перед ним в данный момент, твое тело напрягается и ощущает это напряжение как „эмоцию“, по-разному интерпретируемую словами „страх“, „сожаление“ или „гнев“. Истинная эмоция, Дэн, это – та энергия, которая свободно плывет в теле».

    Тогда получается, что воин никогда не испытывает нормальных негативных эмоций?»

    «В каком-то смысле, это верно. Все же эмоции являются естественной человеческой способностью, формой выражения. Иногда, свойственно выражать страх, жалость или гнев. Однако энергия должна направляться полностью наружу и не удерживаться внутри. Выражение эмоций должно быть полным и сильным, потом они должны исчезать без следа. Таким образом, в этом и заключается способ управления эмоциями: дай им прийти и дай им уйти».

    Я встал, снял свистящий чайник с плиты и разлил нам чай. «Сократ, ты можешь привести конкретный пример?»

    «Пожалуйста», – сказал он, – «Побудь некоторое время с младенцем».

    Улыбаясь, я подул на чай: «Забавно, я никогда не думал, что младенцы – в совершенстве владеют эмоциями».

    «Когда ребенок расстроен, он выражает себя в громком плаче – чистом плаче. Он не раздумывает над тем, следует ли ему плакать. Подержи его на руках или накорми его, и через несколько секунд от плача не останется и следа. Если ребенок рассержен, он со всей ясностью даст тебе это понять. Но этот гнев также быстро улетучивается; а можешь ли ты представить ребенка, который испытывает чувство вины за свой гнев? Малыши дают ему прийти и дают ему уйти. Они в полной мере выражают себя и замолкают. Младенцы – прекрасные учителя, которые демонстрируют правильное использование энергии. Научись этому, и ты сможешь трансформировать любую привычку».

    На заправку въехал Форд Ранчеро Вэгон. Сократ обошел машину, чтобы подойти к водителю. Тем временем, молча ликуя, я ухватил заправочный пистолет и отвинтил крышку бака. Воодушевленный его просветляющим откровением о том, как следует управлять эмоциями, я заорал поверх крыши авто: «Сок, скажи только, что мне делать и отпусти меня. Я разорву эти противные привычки на куски!» Затем, я взглянул на пассажиров – трое шокированных монахинь. Я запнулся и, отчаянно краснея, целиком отдался мытью окон. Сократ лишь прислонился к заправочному насосу и прикрыл лицо ладонями.

    После того как, к моему великому облегчению, Ранчеро удалился, на заправку въехал другой посетитель. Это был блондин, тот самый, с вьющейся бородой. Он выскочил из машины и, по-медвежьи крепко, обнял Сократа. «Рад видеть тебя, Джозеф», – сказал Сократ.

    «Взаимно…, Сократ, не так ли?» – он открыто улыбнулся мне.

    «Джозеф, этот юный автомат-вопросник зовут „Дэн“. Нажми на кнопку и он выдаст очередной вопрос. Просто незаменим, когда мне не с кем поговорить».

    Джозеф пожал мне руку: «Не слишком ли раздобрел ли наш старик на склоне лет? – спросил он, обаятельно улыбаясь.

    Прежде чем я смог уверить его в том, что, наверняка, Сократ зверствует как никогда раньше, «старик» перебил: «Да уж, в самом деле, я обленился. Дэну не так достается, как доставалось тебе».

    «Угу, понимаю», – произнес Джозеф, сохраняя серьезное выражение лица, – «Никаких пробежек на 100 миль? Вы еще не работали с горящими углями?»

    «Ничего такого и в помине. Мы только собираемся приступать к самым азам, например, как есть, как ходить и как дышать».

    Джозеф весело засмеялся; я обнаружил, что смеюсь вместе с ним. «Кстати, о еде», – сказал он, – «Почему бы вам обоим не заглянуть в мое кафе сегодня утром. Вы будете моими личными гостями, и я состряпаю на завтрак что-нибудь эдакое».

    Не успел я произнести что-то типа: «О, я очень хотел бы, но…», но тут вмешался Сократ и сказал: «С удовольствием! Моя смена заканчивается через полчаса и мы пройдемся к тебе».

    «Отлично. Тогда увидимся». Он вручил Соку пятидолларовую банкноту и уехал.

    Я поинтересовался насчет Джозефа: «Он такой же воин, как и ты, Сок?»

    «Такого воина как я больше нет» – ответил он, смеясь, – «Да и никто бы не захотел становиться таким же. У каждого мужчины или женщины есть присущие только ему или ей качества. Например, ты добился кое-чего в гимнастике, а Джозеф в совершенстве готовит».

    «Варит и жарит еду, ты хочешь сказать?»

    «Не совсем. Джозеф не нагревает продукты чрезмерно – это разрушает в них естественные компоненты необходимые для полного усваивания пищи. Он готовит естественные блюда таким образом, с которым ты сам скоро познакомишься. Вкусив однажды кулинарного волшебства Джозефа, ты уже не сможешь притрагиваться к меню забегаловок быстрого питания.

    «Что такого особенного в том, как он готовит?»

    «Только две вещи, обе практически незримые. Во-первых, он уделяет полнейшее внимание процессу готовки. Во-вторых, любовь – это буквально один из главных ингредиентов его блюд. Ее ты сможешь ощущать длительное время после еды».

    Появился сменщик Сока – долговязый подросток, пробормотав себе под нос невнятное приветствие. Мы пошли по улицам города на юг. Моя хромающая походка уже позволяла мне поспевать за широкими шагами Сока. Мы двигались боковыми улочками, чтобы избежать утреннего часа пик в центре.

    Сухая листва хрустела у нас под ногами. Надо отметить, что архитектурный стиль студенческого городка представлял собой неописуемую смесь стилей: от Викторианского и Испанского Колониального до ново-швейцарского фанка и безликих коробок. Здесь проживало большинство из 30000 студентов.

    Во время ходьбы мы продолжили разговор. Начал Сократ: «Дэн, для того, чтобы прорваться через туманы собственного ума и найти Врата требуется невообразимое количество энергии. Таким образом, очищение и восстановительные практики – это основа».

    «Недопонял».

    «Мы займемся твоей чисткой: разберем тебя на части и соберем заново».

    «Нужно было так сразу и говорить!» – подначил я.

    «Тебе предстоит заново освоить каждую функцию человеческого организма – движение, сон, дыхание, мышление, ощущение и… питание. Из всех разновидностей человеческой деятельности – питание самая главная, подлежащая стабилизации в первую очередь».

    «Минутку, Сократ. Еда для меня – не проблема. Я – стройный и, вообще, чувствую себя довольно хорошо. Это подтверждают и мои занятия гимнастикой. У меня достаточно энергии. Как незначительные изменения в моей диете могут повлиять коренным образом?»

    «Твоя сегодняшняя диета,» – сказал он, глядя вверх, на пробивающиеся сквозь листву деревьев, солнечные лучи, – «дает тебе „нормальное“ количество энергии, однако многое из того, что ты ешь делает тебя шатким (неустойчивым), влияет на смену твоих настроений, снижает уровень твоей осознанности и мешает твоему телу обрести оптимальный уровень жизнеспособности. Твой беспорядочный образ питания выливается в токсичные остатки, которые сокращают твою жизнь в прямом смысле. Большинство из твоих ментальных или эмоциональных проблем может быть решено простым вниманием к правильному питанию».

    «Каким образом изменения в моей диете могут повлиять на мою энергию?» – стал спорить я, – «Я хочу сказать, что я принимаю определенное количество калорий, а они то и представляют то количество энергии, которое я получаю».

    «Это традиционный взгляд, но все же он поверхностен. Воин должен отдавать себе отчет в более тонких влияниях. Наш главный источник энергии в этой системе», – сказал он, жестом руки обозначая Солнечную систему, – «это Солнце. В целом, человеческое существо, в данном случае, ты…»

    «Благодарю за снисходительность».

    «…на данном этапе эволюции, не развило в себе способность напрямую использовать солнечную энергию; ты не можешь питаться солнечным светом, лишь только косвенно, определенным образом. Когда человечество разовьет в себе эту способность, органы пищеварения почти исчезнут и компании по производству слабительного разорятся. Сейчас же, пища – это форма накопленного солнечного света, которая тебе требуется.

    «Правильная диета позволяет тебе наилучшим образом распоряжаться энергией Солнца. Его высвобождающаяся энергия откроет твои органы чувств, расширит твою осознанность и превратит твою способность сосредотачиваться в разящий меч».

    «Все это произойдет, если я лишь удалю пончики из своего меню?»

    «Да. Пончики и еще несколько других пищевых несуразностей.

    «Один из гимнастов, японец, чемпион Олимпийских игр, как-то сказал, что в счет идут не плохие привычки, а хорошие».

    «Это значит, что твои хорошие привычки должны стать настолько сильными, чтобы они смогли растворить не самые полезные среди них». Сократ указал впереди на небольшое кафе на Шаттак рядом с Эшби. Я проходил там десятки раз, даже не замечая его.

    «Итак, Сократ, ты веришь в естественное питание?» – сказал я, когда мы пересекали улицу.

    «Дело не веровании, а в делании. Могу сказать тебе вот что: я ем только то, что полезно и ровно столько сколько мне необходимо. Для того, чтобы оценить то, что ты называешь естественным питанием, тебе придется отшлифовать свои инстинкты и стать естественным человеком».

    «Звучит слишком аскетично. Ты что же, даже изредка не можешь позволить себе мороженое?»

    «Мой рацион может, сперва, показаться спартанским, по сравнению с теми излишествами, которые ты назвал бы „умеренностью в питании“, Дэн, однако то, как я ем уже само по себе напитано удовольствием, потому что я развил в себе способность наслаждаться простейшей пищей. Ты тоже этому научишься».

    Мы постучали в дверь и нам открыл Джозеф. «Входите, входите», – с энтузиазмом сказал он, словно приглашая нас к себе в дом. Толстые ковры устилали пол небольшой передней комнаты. В самом помещении кафе размещались тяжелые, покрытые лаком, грубо-тесанные столы, мягкие стулья с прямыми высокими спинками. Интерьер под старину. Все стены украшали гобелены, за исключением одной, которую почти полностью закрывал живописнейший аквариум с разноцветными рыбками. Сквозь стеклянный потолок в комнату вливался утренний свет. Мы расположились в центре, под лучами утреннего солнца вперемешку с легкими тенями воздушных облачков, проплывающих сверху.

    К нам приблизился Джозеф, неся над головой две больших тарелки. С показным изяществом он поставил перед нами тарелки: сначала Сократу, потом мне. «Ах, это выглядит просто восхитительно!» – сказал Сократ, запихивая салфетку за ворот рубашки. Я опустил глаза. На тарелке передо мной лежали кружками нарезанная морковь и листик салата. Я, в оцепенении, глазел на них.

    Взглянув на меня, Сократ едва не свалился от хохота на пол, а Джозефу пришлось опереться рукой о край стола. «А-а», – произнес я с облегчением, – «так это шутка».

    Не говоря ни слова, Джозеф унес тарелки и вернулся с двумя красивыми деревянными мисками. В каждой миске находилась точная миниатюрная копия горы. Сама гора была скомбинирована из мускусной и медовой дынь. Небольшие кусочки грецких и миндальных орехов, каждый из которых был уникально обработан, стали коричневыми булыжниками. Кусочки яблок и тоненькие ломтики сыра образовывали выходы скальных пород. Деревья были сделаны из множества верхушек петрушки. Каждому дереву была придана совершенная форма, как карликовым деревьям в горшках. Ледник из йогурта покрывал вершину. У подножия горы лежали разрезанные пополам виноградины и кольцо из земляники.

    Я просто глаз не мог отвести. «Джозеф, это слишком красиво. Я не могу есть это. Мне хочется его сфотографировать». Сократ, как я успел заметить, уже приступил к трапезе в своей обычной манере: не торопясь, понемножку. Я с удовольствием принялся за гору. Когда я доедал, неожиданно, Сократ принялся жадно, почти не жуя, поглощать свою еду. Я понял, что он пародирует меня.

    Я изо всех сил старался брать маленькие кусочки, глубоко дыша между каждым, так, как делал это он, но это казалось ужасно томительным.

    «Удовольствие, которое ты получаешь от еды, Дэн, ограничивается только вкусом пищи и чувством полного желудка. Ты должен научиться радоваться всему процессу: сначала голоду, тщательному приготовлению, привлекательной сервировкой стола, запахом, жеванием, вкусом, глотанием, а также чувством легкости и энергии после трапезы. И наконец, ты можешь насладиться полным и легким удалением пищи, после того как она переварилась. Когда ты будешь уделять внимание всем этим элементам, ты начнешь ценить простую еду; и тебе не нужно будет столько пищи.

    «Ирония твоих теперешних привычек питания заключается в том, что пока ты боишься пропустить прием пищи, ты не осознаешь, в полной мере, пищу, которую ты ешь в действительности».

    «Я не боюсь пропустить прием пищи», – запротестовал я.

    «Рад слышать. Это поможет тебе на следующей недели. Этот завтрак – последняя еда, которую ты принимаешь за следующие семь дней». Сок продолжил объяснять, что очистительное голодание, я должен начать немедленно. Разбавленный фруктовый сок или травяные чаи без сахара будут составлять весь мой рацион питания.

    «Но Сократ, мне необходим протеин и железо, чтобы лечить ногу; Мне нужна энергия для занятий гимнастикой». Все без толку. Сократ мог быть совершенно нелогичным человеком.

    Мы помогли Джозефу прибраться, немного поговорили, поблагодарили его и ушли. Я уже был голоден. За время пешей прогулки обратно к кампусу, Сократ подытожил дисциплины, которым я должен был следовать до тех пор, пока мое тело не вернет себе естественные инстинкты.

    «Через несколько лет, в правилах не будет никакой нужды. Однако сейчас, ты должен удалить из рациона любые продукты, содержащие рафинированный сахар и муку, мясо, яйца, а также кофе, алкоголь и табак и другую бесполезную пищу. Ешь только свежую, нерафинированную, необработанную пищу без химических добавок. В принципе, на завтрак можешь есть блюда из свежих фруктов, возможно с добавлением прессованного творога или йогурта. На обед – это основная еда, должны быть сырой салат, печеный или вареный на пару картофель, может быть, немного сыра, хлеб из муки грубого помола или зерна. На ужин – сырой салат и, иногда, легко проваренные на пару овощи. Хорошо нажимай на сырые, несоленые семена и орехи».

    «Да уж, Сок, чувствую досталось мне от тебя „на орехи“, – недовольно проворчал я.

    По дороге домой, мы прошли мимо бакалейной лавки. Я уже было собрался зайти и купить немного печенья, как тут вспомнил, что мне нельзя есть магазинных печений всю оставшуюся жизнь! И что на протяжении последующих шести дней и двадцати трех часов мне вообще нельзя есть.

    «Сократ, я голоден».

    «Я никогда не говорил, что тренировка воина это „тортик с кремом“.

    Мы шли по студенческому городку, как раз в перерыве между занятиями и, Спраул Плаза была полна людей. Я тоскливо глядел на аппетитных красоток. Сократ коснулся моей руки. «Я как раз вспомнил, Дэн, что до поры тебе следует избегать не только кулинарных излишеств».

    «Ничего себе», – я остановился как вкопанный, – «Я хочу удостовериться, что правильно понял тебя. Сформулируй поконкретнее».

    «Проще простого. Пока ты не достигнешь достаточной зрелости, ты можешь, вне всякого сомнения, наслаждаться близкими, сердечными отношениями. Однако, ты должен полностью освободиться от своей озабоченности в сексуальной разрядке. Чтобы тебе было совсем ясно: Держи своего парня в штанах».

    «Но Сократ», – запротестовал я, будто речь шла о моей жизни, – «это устаревшее, пуританское, нелогичное и нездоровое предложение. Когда ты лишаешь меня пищи это одно, однако это совсем другое!» Я принялся цитировать «Философию Плэйбоя», Альберта Эллиса, Роберта Риммера, Жаклин Сюзанн и Маркиза де Сада. Я даже сослался на Читательский Бюллетень и сериал «Дорогая Эбби», но его ничто не поколебало.

    Он сказал: «Нет смысла объяснять мои мотивы. Тебе просто предстоит находить свои будущие удовольствия в свежем воздухе, свежей пище, свежей воде, свежей осознанности и солнечном свете».

    «Как же я смогу одолеть все эти дисциплины, которые ты преподаешь мне?»

    «Прими во внимание последний совет, который Будда дал своим ученикам?»

    «Что же он сказал?» – я замер, ожидая вдохновения.

    «Поступайте наилучшим образом», – сказав это, он растворился в толпе.

    На следующей неделе, мой обряд посвящения вступил в силу. В то время, когда мой желудок урчал, Сок заполнял мои ночи «основными» упражнениями, обучая меня как дышать более глубоко и медленно: рот слегка прикрыт, язык прижат к небу. Я старался до изнеможения, с нетерпением дожидаясь своего (Ох!) разбавленного фруктового сока и травяного чая, мечтая об отбивных и слоеных булочках. Хотя и к отбивным и к булочкам раньше я был довольно равнодушен!

    В один день он приказывал мне дышать через живот, на другой дышать сердцем. Он начал критиковать мою походку, мою манеру говорить, мой блуждающий взгляд, который «блуждал по Вселенной напару с моим умом». Казалось, ничего из того, что я делал не удовлетворяло его.

    Снова и снова он поправлял меня: иногда мягко, иногда резко. «Соответствующая поза – это способ сливаться с гравитацией, Дэн. Соответствующее отношение – это способ сливаться с жизнью». И так далее и тому подобное.

    Третий день голодания был самым тяжелым. Я был немощен и капризен; у меня болела голова, дыхание сбивалось. «Все это составные части очистительного процесса, Дэн. Твое тело очищается, избавляясь от накопленных токсинов». Все, что я смог делать на тренировке ограничилось лежанием и растягиванием мышц.

    На седьмой день мое самочувствие улучшилось, даже стало превосходным. Я чувствовал, что могу продолжить голодание. Мой голод улетучился; вместо него я чувствовал приятную усталость и легкость. Качество тренировок стало улучшаться. Ограничиваемый только своей слабой ногой, я интенсивно тренировался, ощущая небывалую гибкость и расслабленность.

    Когда я стал принимать пищу на восьмой день, начиная с очень небольшого количества фруктов, мне пришлось напрягать всю свою волю, чтобы досыта не набивать свой желудок, тем, что мне можно было есть.

    Сократ не терпел жалоб и душещипательных бесед. Фактически, он хотел, чтобы я не разговаривал вообще, если только мне не надо было сказать что-либо абсолютно необходимое. «Хватит пустой болтовни», – сказал он, – «То, что выходит из твоего рта, также важно как и то, что в него входит». Таким образом мне удавалось подвергать внутренней цензуре те свои реплики, которые выставляли меня в дурацком свете. Мне и самому понравилось меньше говорить, как только я стал «ухватывать изюминку». Но спустя несколько недель я устал от этого.

    «Сократ, ставлю доллар, что я заставлю тебя сказать больше, чем два слова».

    Он протянул ладонь со словами: «Ты проиграл».

    На первых порах, меня переполняли воля и уверенность, по причине моих гимнастических достижений в прошлом. Но вскоре, я стал осознавать, что, как и говорил Сократ, подготовка воина это не «тортик с кремом».

    Моей главной проблемой стало общение с друзьями. Рик, Сид и я поехали с подружками в пицерию Ла’Валля. Все, включая и мою подругу, заказали супер большую пиццу с колбасой. Я довольствовался маленькой, вегетарианской пиццей из цельных зерен пшеницы. Они пили молочные коктейли или пиво, я потихоньку потягивал свой яблочный сок. После они захотели пойти в Дом Мороженого Фентона. Пока они ели мороженое с фруктами, сливками и орехами, я сосал кубик льда. Я с завистью смотрел на них. В ответ, они глядели слегка пренебрежительно. Наверно, я заставлял их чувствовать свою вину. Под тяжестью моих дисциплин, моя социальная жизнь катилась под откос.

    Я обходил десятой дорогой все пончиковые магазинчики, стойки с продуктами и уличные ресторанчики в окрестностях кампуса. Мои подспудные желания и усилия по принуждению себя стали очевидны мне, но я отбивался как мог. Если я превращусь в слизняка из-за пончика, то я не смогу посмотреть в глаза Сократу.

    Хотя, со временем, сопротивляться становилось все легче. Как-то я пожаловался Сократу, несмотря на его тяжелый взгляд: «Сок, с тобой уже не так весело как прежде. Ты превратился в обычного ворчливого старикана. Ты даже не излучаешь сияния больше».

    Он наградил меня сердитым взглядом. «Фокусов больше не будет». Ну и жизнь пошла: ни фокусов, ни секса, ни картофельных чипсов, ни гамбургеров, ни сладостей, ни пончиков, ни веселья, ни отдыха; дисциплина во всем и везде.

    Закончился бесконечный январь; пролетел февраль, а сейчас и март почти закончился. Команда заканчивала сезон без меня.

    Я снова сказал Сократу о своих чувствах, но он не выразил никакого сочувствия и поддержки. «Сократ, я и впрямь какой-то духовный бойскаут. Мои друзья уже не хотят никуда меня приглашать. Ты разрушаешь мою жизнь! Я боюсь что превращусь в высохшего старого…»

    Меня оборвал его смех. «Дэн, уверяю тебя, если обезвоживание это то, чего ты опасаешься, то моя последняя жена считала меня мужчиной „в самом соку“.

    «Твоя жена?»

    Он опять посмеялся над шокированным выражением на моем лице. Затем он посмотрел на меня; я подумал, что он хотел сказать еще, что-либо еще. Однако он вернулся к работе над бумажками и сказал: «Поступай наилучшим образом».

    «Ну, спасибо за душевный совет». Глубоко в душе, я был обижен тем, что мою жизнь направляет другой человек, даже такой как Сократ.

    Тем не менее, стиснув зубы, я следовал всем правилам, до того момента, когда однажды, во время тренировки, в зал вошла та самая обворожительная медсестра, которая еще в больнице не давала покоя моей эротической фантазии. Она молча присела и стала наблюдать за нашими воздушными пируэтами. Я заметил, что, почти сразу, все ребята в зале приободрились и стали с новым рвением тренироваться и я не был исключением.

    Делая вид, что полностью увлечен своими упражнениями, я, каждый раз, смотрел в ее сторону уголками глаз. Ее обтягивающее блестящее трико и топик на бретелях приковали мое внимание; мой ум уплывал к более экзотическим формам занятий гимнастикой. Остаток тренировки я четко осознавал ее внимание к себе.

    Она исчезла незадолго до окончания тренировки. Я вымылся в душе, оделся и стал подыматься по ступенькам. Там, на площадке лестницы стояла она, соблазнительно опираясь на перила. Я даже не помню, как поднимался по оставшимся ступенькам.

    «Привет, Дэн Милмен. Меня зовут Валери. Ты выглядишь значительно лучше с тех пор, когда я ухаживала за тобой в больнице».

    «Мне значительно лучше, сестра Валери», – улыбнулся я во весь рот, – «Я так рад, что ты за мной ухаживала». Она засмеялась и призывно потянулась.

    «Дэн, хочу попросить тебя об одном большом одолжении. Не проводишь ли меня домой? Уже темнеет и за мной увязался один подозрительный тип».

    Я хотел было сказать, что уже начало апреля и, что солнце сядет только через час, но потом подумал: «Какого черта! Какие мелочи».

    Мы шли, разговаривали и закончили ужином у нее в квартире. Она откупорила бутылку «своего особого вина для особых гостей». Я едва пригубил; но это было началом конца. Я чувствовал себя отбивной на раскаленной сковороде. В какой-то момент тонкий голос спросил: «Ты мужчина или слизняк?» И другой тоненький голосок ему ответил: «Я возбужденный слизняк!» Той ночью я нарушил все правила данные мне. Я съел все, что она дала мне. Я начал с густого супа из моллюсков, затем салат и бифштекс. А на десерт, несколько порций самой Валери.

    Следующие три дня я провел почти без сна, беспокоясь лишь о том, как признаться во всем Сократу. Я готовился к худшему.

    В тот вечер я вошел в комнату на заправке и рассказал ему все, не оправдываясь, и стал ждать, затаив дыхание. Сократ молчал долго. Наконец он произнес: «Я заметил, что ты еще не научился дышать как следует». Прежде чем я открыл рот, он поднял ладонь. «Дэн, я могу понять как ты можешь выбрать мороженое или флирт с красивой женщиной в предпочтение тому Пути, который я указал тебе…, но можешь ли ты понять это?» Он сделал паузу. «Ни благодарностей, ни обвинений. Теперь ты понимаешь силу неодолимую силу позывов своего желудка и чресел. Это хорошо. Но учти, я просил тебя делать все, что ты можешь. Это все что ты можешь?»

    Сократ переключил свои глаза на «свет»; они буквально просвечивали меня. «Возвращайся через месяц, но только если ты будешь строго придерживаться правил. Можешь видеться с этой девушкой, если хочешь; отдавай ей свое внимание и настоящие чувства, но вне зависимости от порывов, которые будут у тебя возникать, пусть ведет тебя Высшая Дисциплина!»

    «Я сделаю это, Сократ! Клянусь, что так и будет! Я все понял».

    «Ни решимость ни понимание никогда не сделают тебя сильным. У решительности есть искренность, у логики есть ясность, но ни у того ни другого нет энергии, которая тебе понадобится. Пусть гнев будет твоей решимостью, твоей логикой. Увидимся через месяц».

    Я знал, что если я еще раз отступлю от правил, то для нас с Сократом нет будущего. С растущей решимостью, я сказал себе: «Никакая соблазнительная женщина, пончик или кусок жареной коровьей плоти не согнут моей силы воли еще раз. Я научусь контролировать свои импульсы или умру».

    Валери позвонила на следующий день. Я ощутил знакомые шевеления внутри при звуке ее голоса, того самого, который незадолго до этого страстно стонал мне в уши. «Дэнни, я очень хочу увидеться с тобой сегодня вечером. Ты как? Ну и хорошо. Я ухожу с работы в семь вечера. Встретимся в зале? Ладно. До встречи. Пока.»

    Тем вечером, я повел ее в кафе Джозефа на превосходный салат-сюрприз. Я заметил, что Валери флиртует с Джозефом. Он, как обычно, был само радушие, но не отвечал на женские провокации Валери.

    Позже, мы вернулись в ее квартиру. Какое-то время мы сидели и разговаривали. Она предложила вино. Я попросил сок. Она погладила мои волосы и нежно поцеловала меня, шепча мне на ушко. Я с чувством поцеловал ее в ответ. Затем я услыхал свой громкий и отчетливый внутренний голос. «Соберись. Помни о том, что ты должен делать».

    Я приподнялся, сел и глубоко вздохнул. Это будет непросто сказать. Легко потрепав свои волосы, она тоже привстала, потягиваясь. «Валери, ты же знаешь, я нахожу тебя очень привлекательной и обворожительной… однако, сейчас, я занят, э, своего рода личной подготовкой, которая не позволяет мне того, что должно было сейчас произойти. Мне очень нравится твое общество и я хочу тебя видеть. Но с этого момента, я хочу чтобы ты думала обо мне как о близком друге, любящем с-с-священнике». Я почти не мог этого выдавить из себя.

    Она глубоко вздохнула и пригладила волосы. «Дэн, это, по-настоящему, здорово быть с кем-то, кто не заинтересован только в сексе».

    «Ну, вот», – приободрившись сказал я, – «Я рад слышать, что ты разделяешь мои чувства. У нас много общего помимо постели».

    Она посмотрела на часы. «Ого, как поздно…, и мне тоже завтра нужно рано вставать…, так что пора желать друг другу „баиньки“, Дэн. Спасибо за ужин. Все было замечательно».

    Я позвонил ей на завтрашний день, но у нее было занято. Я звонил снова на последующий день и наконец дозвонился. «В ближайшие несколько недель мне предстоит сдавать очень сложные экзамены по медицине».

    Неделю спустя мы увиделись, когда она пришла в конце тренировки встречать Скотта, моего товарища по команде. Они прошли рядом со мной когда я поднимался по ступенькам, так близко, что я почувствовал запах ее духов. Она вежливо кивнула и поздоровалась.

    Скот оглянулся на меня и многозначительно подмигнул. Я и понятия не имел о том, что это движение глазом может причинить столько боли.

    В голодном отчаянии, которое не в состоянии утолить ни один свежий салат, я очутился перед закусочной Чарбройлер. Аромат гамбургеров с острым соусом стал кружить мне голову. Мне вспомнились все хорошие моменты жизни, когда мы с друзьями наслаждались гамбургерами. Словно во сне, не раздумывая, я вошел и услышал, как мой голос заказывал женщине за прилавком: «Двойной чизбургер, пожалуйста».

    Она обслужила меня, я сел за столик, поднес его ко рту и хорошенько надкусил. Внезапно я осознал то, что я делаю: выбираю между Сократом и чизбургером. Я выплюнул, в ярости швырнул его в мусорный бак и вышел прочь. Все. Мое рабство случайным импульсам закончилось.

    Тот вечер ознаменовал начало нового этапа моего растущего самоуважения и чувства личной силы. Я знал, что теперь мне будет легче.

    В моей жизни стали происходить почти незаметные перемены. С детства я страдал от насморка, когда воздух становился прохладным, головных болей, расстройств желудка и резких смен настроения, все это было, по моему убеждению, нормальными неизбежными проявлениями. Сейчас все это исчезло.

    Я ощущал постоянную легкость и энергию, струящуюся через меня и вокруг меня. Может быть, из-за этого многие женщины хотели пофлиртовать со мной, многие детишки и собаки подходили ко мне, чтобы поиграть. Некоторые из моих товарищей по команде стали спрашивать у меня совета в разрешении своих личных проблем. Я уже не был утлой лодочкой в бушующем море, я начал чувствовать себя, как Гибралтарский Утес.

    Я рассказал Сократу о своих ощущениях. Он кивнул. «Уровень твоей энергии повышается. Люди, животные и даже вещи притягиваются и благоговеют от присутствия энергетического поля. В этом все дело».

    «Домашние Правила?» – спросил я.

    «Домашние Правила», – и добавил, – «С другой стороны, было бы преждевременно радоваться. Чтобы сохранить перспективу, тебе лучше сравнивать себя со мной. Тогда, тебе станет ясно, что ты только что окончил детские ясли».

    Университетские занятия закончились почти незаметно для меня. Экзамены прошли как по маслу. На университетские занятия, которые прежде казались главной сферой приложения сил, теперь уходила лишь малая толика моих стараний. Команду распустили на короткие летние каникулы, затем начались летние тренировки. Я ходил без палочки и даже пытался бегать – очень медленно, несколько раз в неделю. Я продолжал упражняться до предела боли, дисциплины и выносливости, и, конечно, старался наилучшим образом питаться, двигаться и дышать…, однако моих наилучших усилий было недостаточно.

    Сократ начал повышать планку своих требований ко мне. «Теперь, когда формируется твоя энергия, можно приступить к серьезным тренировкам».

    Я тренировался дышать настолько медленно, что на каждый вдох у меня уходило по минуте. В сочетании с предельным сосредоточением и контролем специфических групп мышц, эта дыхательная техника разогревала мое тело как сауна и позволяла мне комфортно чувствовать себя на воздухе любой температуры.

    Я с восторгом понимал, что развиваю ту же силу, которую Сок продемонстрировал мне в ночь нашей встречи. Впервые, я поверил, что может быть, только может быть, я смог бы стать воином его уровня. У меня не осталось сожалений, теперь я ощущал превосходство над своими друзьями. Когда кто-нибудь из них жаловался на болезнь или другие проблемы, которые, как я знал, можно было бы просто излечить только за счет правильного питания, то я говорил ему о том, что я узнал об ответственности и дисциплине.

    Однажды вечером, я пришел на заправку весь переполняемый этим чувством готовности постичь парочку другую древних и таинственных секретов Индии, Тибета или Китая. Вместо этого, стоило мне переступить порог заправки, как в руки мне сунули поролоновую губку и приказали выдраить туалет: «До зеркального блеска». В последующие несколько месяцев, я только и делал что выполнял разные мелочные поручения по заправке и у меня совсем не оставалось времени для более важных занятий. Один раз, я целый час таскал покрышки, в другой, выносил мусор. Я подметал гараж и складывал инструменты. Раньше мне такого и представиться не могло, однако, с Сократом становилось скучно.

    В то же самое время, его требования повышались до невозможности. Он давал мне работу минимум на полчаса и требовал, чтобы я выполнил ее за пять минут, а потом безжалостно начинал критиковать меня за то, что она не была выполнена как следует. Он был несправедлив, непоследователен и даже груб. Однажды, как раз в то время когда я предался такого рода мыслям, вошел Сократ и сообщил, что я оставил грязь на полу туалета.

    «Кто-то наверняка уже побывал в туалете после того, как я его вымыл», – сказал я.

    «Никаких оправданий», – сказал он и добавил, – «Выброси мусор».

    Я так взбесился, что схватил ручку метлы словно меч. Я ощутил леденящее спокойствие. «Сократ, я выбрасывал мусор пять минут назад. Ты помнишь это или тебя одолевает старческий маразм?»

    Он скривился. «Я говорю об этом мусоре, тупица!» Он легонько похлопал себя по голове и подмигнул мне. Метла грохнулась на пол.

    На другую ночь, когда я подметал гараж, Сократ позвал меня в офис. Я присел угрюмо, ожидая следующих приказаний. «Дэн, ты все еще не научился дышать естественно. Ты ленился, когда тебе нужно больше сосредотачиваться».

    Это было последней каплей. Я закричал на него: «Это ты – лентяй! Я делал за тебя всю работу!»

    Он помолчал и мне показалось, что в его глазах действительно мелькнула боль. Почти неслышно он произнес: «Негоже кричать на своего учителя, Дэн».

    Тут я снова вспомнил, что целью всех его выпадов всегда было показать мне мои собственные умственные и эмоциональные всплески, превратить мой гнев в действие, помочь мне возмужать. Не успел я извиниться, как он сказал: «Дэн, тебе лучше уйти и не возвращаться пока ты не научишься сердечности и пока ты не научишься дышать как следует. Возможно, смена обстановки улучшит твой настрой».

    С опущенной головой я грустно поплелся домой. По дороге я размышлял о том, насколько же он был терпелив к моим вспышкам раздражения, жалобам и вопросам. Все его требования шли мне же на пользу. Я дал себе клятву больше никогда не кричать на него в гневе.

    Предоставленный сам себе, я старался как никогда раньше, чтобы исправить мои закоренелые дыхательные привычки, но, казалось, они становились еще хуже. Если я дышал глубоко, я забывал прижимать язык к небу; если я вспоминал об этом, мое дыхание сбивалось. Я сходил с ума.

    В отчаянии, я отправился на заправку, увидеться с Соком и попросить его совета. Я нашел его в гараже, где он возился с чем-то. Он бросил на меня один взгляд и сказал: «Уходи». Обиженный и рассерженный, не сказав ни слова, я вышел обратно в ночь и услышал позади себя его голос: «После того как научишься правильно дышать, сделай что-нибудь со своим чувством юмора». Мне показалось, что его смех преследовал меня еще половину пути домой.

    Добравшись до порога своего дома, я присел на ступеньки и уставился невидящими глазами на небольшую церковь напротив. Я сказал себе: «Хватит с меня этой невозможной тренировки». Даже произнеся это, я не поверил ни единому сказанному слову. Я продолжал есть салаты, избегать любого соблазна и самоотверженно сражаться со своим дыханием.

    Прошла уже половина лета, когда я вновь вспомнил о кафе Джозефа. Я был так занят днем на тренировках в спортивном зале, а по ночам у Сока на заправке, что ни разу не выкроил время для визита к нему. Теперь, грустно размышлял я, мои ночи совершенно свободны. Я пришел в его кафе прямо к закрытию. Посетителей уже не было. Я отыскал Джозефа на кухне. Он любовно протирал фарфоровые тарелки.

    Мы были так непохожи друг на друга. Я был невысокого роста, мускулистый, атлетически сложенный, с короткой стрижкой и гладко выбритый. Джозеф был высокого роста, худощавым, даже хрупким на вид, с мягкой, вьющейся, русой бородой. Я двигался и разговаривал быстро, он делал все с неторопливым вниманием. Несмотря на наши различия, а скорее благодаря им, меня тянуло к нему.

    Мы разговаривали с ним допоздна. Тем временем, я помогал ему мыть посуду и подметать пол. Даже во время разговора, я старался как мог, сосредотачиваться на своем дыхании, и из-за этого уронил тарелку и зацепился ногой о край ковра.

    «Джозеф», – спросил я, – «а что Сократ и в самом деле заставлял тебя совершать пробежки в сто миль?»

    «Нет, Дэн», – засмеялся он, – Мой темперамент не подходит для атлетических кульбитов. Разве Сократ не рассказывал тебе? Я был его личным поваром и слугой на протяжении многих лет».

    «Нет, никогда не рассказывал. Но что ты подразумевал, когда сказал, что был его личным слугой на протяжении многих лет? С виду тебе не больше двадцати восьми или двадцати девяти лет».

    Джозеф засветился от улыбки. «Я немножко старше – мне пятьдесят два».

    «Ты серьезно?»

    Он утвердительно кивнул. Определенно, во всех этих дисциплинах что-то было.

    «Но если у тебя не было много физической подготовки, то чем ты занимался? В чем состояло твое обучение?»

    «Дэн, я был очень сердитым и зацикленным на себе молодым человеком. Он показал мне как отдавать себя другим с настоящим счастьем и любовью, предъявляя ко мне крайне суровые требования».

    «А какое же место может быть более подходящим, чтобы научиться служить, – сказал я, – „чем станция сервисного обслуживания!“

    Улыбаясь, Джозеф сказал: «Знаешь, он ведь не всегда был работником заправки. Он прожил крайне необычную и разнообразную жизнь».

    «Расскажи мне о ней!», – стал настойчиво просить я.

    «Сам Сократ рассказывал тебе о своем прошлом?»

    «Нет. Он предпочитает сохранять его в тайне. Я даже не знаю, где он живет».

    «Не удивительно. Что ж, я, пожалуй, тоже сохраню молчание до тех пор, пока он сам не захочет, чтобы ты узнал о нем больше».

    Скрывая свое разочарование, я спросил: «Ты тоже звал его Сократом? Это кажется невероятным совпадением».

    «Нет. Однако у его нового имени есть свой дух, как у и его нового ученика» – улыбнулся он.

    «Ты сказал, что он предъявлял к тебе суровые требования».

    «Крайне суровые. Ничего из того, что я делал было достаточно хорошо для него – и, если у меня была хоть одна негативная мысль, казалось, он знал о ней и отсылал меня прочь на долгие недели».

    «Собственно говоря, я могу уже никогда его не увидеть».

    «Это почему же?»

    «Он сказал, что я не могу вернуться, пока не научусь дышать как следует – расслабленно и естественно. Я пытаюсь, но у меня ничего не выходит».

    «Ах, это», – сказал он, откладывая свой веник. Он подошел и положил одну ладонь мне на живот, а другую на грудь, – «Теперь дыши», – сказал он.

    Я начал глубоко дышать, так, как Сократ учил меня. «Нет, не нужно слишком стараться». Спустя несколько минут у меня в груди и животе появилось забавное чувство. Внутри у меня потеплело, расслабилось и открылось. Неожиданно, я заплакал, как ребенок, от дикого счастья, сам не зная почему. В этот момент я дышал безо всяких усилий; было такое ощущение, что это мною дышат. Это было настолько приятно, что я подумал: «Зачем ходить в кино? Для развлечения?» Я был настолько взволнован, что едва мог сдерживаться! Однако, я снова ощутил, как мое дыхание сжимается.

    «Джозеф, я теряю его!»

    «Не беспокойся, Дэн. Тебе нужно еще немного расслабиться. Я помог тебе в этом. Теперь, ты знаешь, что значит естественное дыхание. Чтобы сделать его стабильным, тебе нужно позволить себе дышать естественно, шаг за шагом, пока это не станет нормальным. Управление дыханием – это значит развязывание всех своих эмоциональных узлов и, когда тебе удастся это, ты откроешь для себя новый уровень телесного счастья.

    «Джозеф», – сказал я, обнимая его, – «я не знаю как ты сделал то, что ты сделал, но спасибо тебе – спасибо огромное».

    На его лице мелькнула та самая улыбка, от которой тепло разливалось по всему моему телу. Отложив метлу, он сказал: «Передай от меня привет…Сократу».

    Мое дыхание не улучшилось сразу. Я, по-прежнему, сражался. Но, однажды, после ранней тренировки в спортзале, где я все больше упражнял свою сломанную ногу, по пути домой, я обратил внимание, что безо всяких усилий, я дышу совершенно естественно, по ощущениям очень близко к тому, как я чувствовал это тогда, в кафе.

    Тем вечером, я ворвался в офис, словно ураган, готовясь порадовать Сократа своими успехами и извиниться перед ним за свое поведение. Он посмотрел на меня так, как будто ждал меня и, когда я с разбегу тормознул прямо перед ним, он сказал: «Ладно, продолжим», – как будто я вернулся из туалета, а не после шести недель напряженной тренировки!

    «Тебе больше нечего сказать мне, Сок? Никаких „хорошо выглядишь“ или „молодец, парень“?»

    «На пути, который ты выбрал нет ни хулы, ни похвалы. Хула и похвала – это формы манипулирования, в которых ты больше не нуждаешься».

    Я недовольно затряс головой, а затем, через силу, улыбнулся. И хотя, я собирался изо всех сил стараться быть более уважительным к нему, мне было обидно от его равнодушия. Но, по крайней мере, я снова был с ним.

    Когда я не был занят чисткой туалетов, я изучал новые, еще более нервирующие упражнения: медитирование на внутренние звуки до тех пор, пока я не мог слышать одновременно несколько из них. Однажды ночью, когда я практиковал это упражнение, я оказался в таком состоянии умиротворения и расслабленности, которого я прежде не испытывал. Некоторое время, не знаю сколько, я чувствовал себя вне своего тела. Первый раз мои усилия и энергия стали результатом моего экстраординарного опыта: мне было не нужно, чтобы Сократ прижимал свои пальцы к моей голове.

    Трепеща от волнения, я рассказал ему об этом. Вместо того, чтобы поздравить меня он сказал мне: «Дэн, пусть твои впечатления не отвлекают тебя. Прорвись за пелену видений и звуков и узри за ней свои уроки. Впечатления и ощущения – это знаки трансформации, но если ты не пойдешь дальше них, ты вообще никуда не придешь».

    «Если тебе нужно впечатлений, сходи в кино; это легче чем йога. Медитируй хоть весь день, если тебе нравится; слушай звуки и смотри на огни или даже смотри на звуки и слушай огни. Ты все равно останешься ослом, если попадешь в ловушку своих ощущений. Отпусти их! Я предлагал тебе кушать овощи, а не уподобляться им».

    Раздосадованный, я сказал: «Я „ощущаю“, как ты выразился, только потому, что ты сам говорил мне это!»

    Словно удивившись, Сократ посмотрел на меня: «Мне нужно обо всем тебе говорить?»

    Как раз в то мгновение, когда я был готов взорваться от нахлынувшего гнева, я услышал свой собственный смех. Он тоже смеялся, указывая на меня пальцем: «Дэн, ты только что, испытал на себе чудесную алхимическую трансформацию. Ты превратил гнев в смех. Это значит, что твой энергетический уровень значительно повысился. Препятствия рушатся. Может быть, ты, в конце концов, стал немного прогрессировать». Мы еще не закончили смеяться, когда он вручил мне губку.

    На следующую ночь, Сократ, впервые, сохранял полное молчание относительно моего поведения. До меня дошло: «Отныне, я сам несу ответственность за то, чтобы присматривать за собственным поведением. Вот когда я понял всю любезность его критических замечаний. Я почти скучал по ним.

    Тогда я не осознал этого, и еще долго не осознавал, но именно в тот вечер, Сократ перестал быть моим «родителем» и стал мне другом.

    Я решил нанести визит Джозефу и рассказать ему о том, что произошло. Пока я шел вниз по Шаттак мимо меня промчалось парочку пожарных машин. Я не вспоминал о них, пока не приблизился к кафе и не увидел оранжевое зарево. Я побежал.

    Я прибежал, когда толпа уже начала рассеиваться. Сам Джозеф только что приехал и стоял напротив своего обугленного и развороченного кафе. Я был еще в двадцати ярдах от Джозефа, когда я услышал его крик, полный страдания, и увидел, как он падает на колени и рыдает. Отплакавшись, он вскочил на ноги с криком бешенства; а затем расслабился. Затем он увидел меня. «Дэн! Рад тебя видеть!» Его лицо было совершенно безмятежно.

    Начальник пожарной команды подошел к нему и сообщил о том, что, вероятней всего, пожар начался в соседней химчистке. «Спасибо», – сказал ему Джозеф.

    «Ах, Джозеф, мне так жаль». Мое любопытство стало брать вверх. «Джозеф, я видел тебя минуту назад. Ты был очень расстроен».

    Он улыбнулся. «Да, я очень расстроился, так, что дал этому расстройству настоящий выход». Я вспомнил слова Сока: «Дай этому прийти, и дай этому уйти». До этого времени, это была лишь красивая мысль, но здесь, перед черными, мокрыми, останками своего прекрасного кафе, этот хрупкий воин продемонстрировал на деле свое совершенное владение эмоциями.

    «Это было такое красивое местечко, Джозеф», – вздохнул я, качая головой.

    «Точно, – сказал он задумчиво, – разве нет?»

    По какой-то причине, его спокойствие стало беспокоить меня. «Разве теперь, тебе его совсем не жалко?»

    Он бесстрастно посмотрел на меня и сказал: «У меня есть для тебя одна история. Хочешь ее услышать?»

    «Ну… ладно».

    В маленьком рыбацком поселке в Японии, жила одна молодая девушка, которая родила малыша. Ее родители очень рассердились и захотели узнать имя отца. Она отказалась. Рыбак, которого она любила, по секрету, сказал ей, что отправляется на поиски богатства и, когда вернется, обязательно женится на ней. Ее родители продолжали настаивать. В отчаянии, она назвала отцом Хакуина – монаха, жившего в горах.

    В ярости, родители схватили маленькую девочку и отнесли ее к дому Хакуина. Они стучали в двери, пока он не открыл им. Они вручили ему девочку со словами: «Это твой ребенок; заботься о нем сам!»

    «Неужели?» – сказал Хакуин, взяв ребенка на руки и взмахнув на прощание родителям девушки.

    Прошел год и вернулся настоящий отец ребенка. Он женился на девушке. Немедленно они отправились к Хакуину, чтобы упросить его вернуть им ребенка.

    «Это наша дочь», – сказали они.

    «Неужели?» – сказал Хакуин, подавая им ребенка.

    Джозеф улыбался, ожидая моей реакции.

    «Интересная история, Джозеф, но я не понимаю зачем ты рассказываешь ее мне сейчас. Я хочу сказать, твое кафе сгорело дотла!»

    «Неужели?» – сказал он. Затем мы рассмеялись, когда до меня дошло, и я затряс головой.

    «Джозеф, ты такой же безумный как и Сократ».

    «О, благодарю тебя, Дэн – тебе досталось от нас обоих. Однако, не беспокойся обо мне. Я уже был готов к перемене. Вероятно скоро я двинусь на юг… или север. Без разницы».

    «Ладно. Но не уезжай не попрощавшись».

    «Что ж, прощай», – сказал он, сердечно обняв меня, – «Завтра я уезжаю».

    «Ты придешь попрощаться с Сократом?»

    Он засмеялся в ответ: «Сократ и я редко здороваемся или прощаемся. Ты поймешь это позже». На том мы и расстались. Это был последний раз в жизни, когда я видел Джозефа.

    Около трех утра в пятницу я миновал часы на пересечении Шаттак и Центральной по дороге на заправку. Как никогда раньше, я осознавал то, сколькому мне еще необходимо научиться.

    Я вошел в конторку со словами: «Сократ, кафе Джозефа вчера вечером сгорело дотла».

    «Странно», – сказал он, – «обычно кафе полыхают синим пламенем». Он шутил! «Кто-нибудь пострадал?» – спросил он практически безразлично.

    «Не знаю. Ты, вообще, слышишь меня? Разве ты нисколько не огорчен?»

    «Был ли огорчен Джозеф на момент твоего разговора с ним?»

    «Ну-у… нет».

    «Ну и отлично». Тема была просто закрыта.

    Затем к моему величайшему изумлению, Сократ достал пачку сигарет и закурил. «Кстати о дыме», – «Я разве не говорил тебе о том, что нет ничего хуже плохой привычки?»

    Я не верил своим глазам и ушам. Я сказал себе, что это происходит не со мной.

    «Нет, ты не говорил мне об этом, однако, я приложил огромные усилия, чтобы изменить свои собственные плохие привычки».

    «Понимаешь, это было нужно для того, чтобы развить твою волю и обуздать твои инстинкты. Можно сказать, что сама по себе привычка – любой неосознаваемый, навязчивый ритуал – есть негативное явление. Но отдельные виды действий – курение, выпивка, прием наркотиков, потребление сладостей или задавание глупых вопросов – и плохи, и хороши одновременно; у каждого действия есть своя цена, и свое удовольствие. Отдавая себе отчет в этих двух сторонах, ты становишься реалистичным и ответственным за свои действия. И только тогда ты можешь сделать свободный выбор воина – делать или не делать.

    «Есть такая пословица: «Когда ты сидишь – сиди; когда ты стоишь – стой; чтобы ты не делал – не вихляй». Совершив выбор, следуй ему со всем своим духом. Не уподобляйся евангелисту, который думал о молебне, занимаясь любовью со своей женой, и молясь, думал о занятиях любовью с женой».

    Я посмеялся, живо представляя себе эту картину, тем временем, Сократ выдыхал безукоризненные колечки дыма.

    «Лучше совершить ошибку со всей силой своего существа, чем тщательно избегать ошибок дрожа от страха. Ответственность означает признание как цены, так и удовольствия, а также совершение выбора основанного на этом признании и жизнь с этим выбором без сожалений.

    «Похоже на крайности: „Или-или“. Как насчет умеренности?»

    «Умеренность?», – он вскочил на стол, словно евангелист. «Умеренность? Это -посредственность, страх и смятение в маскировке. Это – благоразумная дьявольская ложь. Это – шаткий компромисс, который никого не сделал счастливым. Умеренность – это для мягкотелых, извиняющихся наблюдателей мира, которым страшно что-либо предпринять. Она – для тех, кто боится заплакать или засмеяться, для тех, кто боится жить или умереть. Умеренность», – он набрал побольше воздуха, готовясь к заключительному приговору, – «это тепленький чаек, который готовит сам дьявол!»

    Я засмеялся. «Сок, твои проповеди начинаются как пушечный гром, а заканчиваются слабеньким “пшиком”. Тебе нужно еще много практиковаться».

    Он пожал плечами, слезая вниз со стола. «То же самое мне всегда говорили в семинарии». Я понятия не имел, говорил ли он серьезно или нет. «Сок, я все равно думаю, что курение – это отвратительно».

    «Разве я, только что, не разъяснил тебе главного? Не курение; привычка – вот что отвратительно. Я могу курить по сигарете в день, а потом не курить шесть месяцев; я могу получать удовольствие, выкуривая по сигарете в день или в неделю, без неконтролируемых позывов закурить еще. И когда я курю, я не делаю вид, что мои легкие не заплатят цену; после, я предприму соответствующие действия, чтобы сбалансировать отрицательные последствия».

    «Я просто не мог представить, что воин может курить».

    Он выпускал колечки дыма прямо у меня под носом. «Я никогда не говорил о том, что воин ведет себя тем образом, который ты считаешь совершенным, или о том, что все воины действуют так, как действую я. Однако, мы все следуем Домашним Правилам.

    Таким образом, отвечает ли мое поведение твоим стандартам или нет, тебе должно быть понятно, что я овладел всеми своими порывами, всем своим поведением. У меня нет привычек; мои действия осознаваемы, преднамеренны и доскональны».

    Сократ вынул сигарету и улыбнулся мне: «Ты стал занудой со всей своей строжайшей дисциплиной и гордостью. Пришло время устроить небольшую пирушку».

    Затем Сократ достал из своего письменного стола бутылку джина. От невероятности происходящего, я мог только сидеть и трясти головой. Он сделал мне джин с тоником.

    «Шипучка, папаша?»

    «У нас только фруктовые соки, и не называй меня „папаша“, – произнес он, напоминая мне о словах, которые он уже говорил когда-то давным-давно. Только взгляните на него, он предлагал мне джин с тоником, сам же пил неразбавленный джин.

    «Итак», – сказал он, быстро выпив свой джин, – «пришло время развлечься хорошенько».

    «Мне нравится твой энтузиазм, Сок, но у меня тяжелая тренировка в понедельник».

    «Одевай курточку, сынок, и следуй за мной». Я так и сделал.

    В Сан-Франциско был субботний вечер и это единственное, что я помню отчетливо из мелькания огней, звона бокалов и смеха. Мы постоянно находились в движении.

    Мне хорошо запомнилось воскресное утро. Было около пяти часов ура. Моя голова гудела. Мы шли по Мишн, пересекая Четвертую Стрит. Я едва различал признаки улиц из-за густого утреннего тумана. Внезапно, Сок остановился и стал всматриваться в туман. Я наскочил на него сзади, хихикнул, а потом быстро проснулся; что-то было не так. Из тумана вынырнула большая тень. Мой полузабытый сон снова ожил, однако он исчез, когда из тумана появилась вторая тень, затем третья: три мужчины. Двое из них – высокие, худощавые и напряженные – преградили нам путь. Третий приблизился к нам и достал нож из своей поношенной кожаной куртки. Я почувствовал удары пульса в своих висках.

    «Давайте деньги», – скомандовал он.

    Не отдавая себе отчета, я шагнул к нему, доставая свой бумажник, и по ходу споткнулся.

    Он дернулся и бросился ко мне, размахивая ножом. Я никогда не видел, чтобы Сократ так быстро двигался. В мгновение ока, он схватил нападающего за запястье, выкрутил руку и отшвырнул его далеко в сторону, как раз в этот момент, второй головорез рванулся вперед, но не смог прикоснуться ко мне. Сократ сбил его с ног молниеносной подсечкой. Третий даже не успел шевельнуться, когда Сократ уже повалил его, выкрутив руку. Он уселся на него сверху и сказал: «Как насчет ненасильственных методов?»

    Один из парней начал подыматься, но Сократ издал мощнейший крик, и он просто упал на спину. К этому времени главарь очухался, нашел нож и злобно хромал в сторону Сократа. Сократ встал, поднял парня, на котором он сидел, и запустил им в любителя ножей с криком: «Лови!» Оба покатились по асфальту. Потом, все трое, в дикой ярости, бросились к нам, на последний приступ.

    Следующие минуты прошли словно в помутнении. Я помню, как Сократ толкнул меня, и я упал на землю. Затем все стихло. Слышался только чей-то стон. Сократ неподвижно стоял, потом свободно опустил руки и глубоко вздохнул. Он выбросил ножи в решетку стока, потом, повернулся ко мне. «С тобой все в порядке?»

    «Кроме головы».

    «Ты пострадал?»

    «Только от алкоголя. Что произошло?»

    Он повернулся к трем парням, навзничь лежащим на тротуаре, опустился на колени и стал пробовать их пульс. Переворачивая их, практически нежно, он мягко ощупывал их, проверяя на наличие травм. Только тогда, до меня дошло, что он делал все, что мог, чтобы излечить их! «Вызови скорую», – сказал он, повернувшись ко мне. Я добежал до ближайшей телефонной будки и позвонил. Затем, мы быстро ушли по направлению к автобусной остановке. Я взглянул на Сократа. В уголках его глаз дрожали слезы, и, впервые, за то время, когда я знал его, он выглядел бледным и усталым.

    В автобусе, по дороге домой мы почти не разговаривали. Мне было так лучше; слова могут сильно ранить. Когда автобус остановился рядом Университетом и Шаттак, Сократ встал и сказал: «Я приглашаю тебя в следующую среду, к себе на заправку, чтобы выпить…», – и усмехнувшись выражению боли на моем лице, добавил, – «…несколько чашек травяного чая».

    Я вышел из автобуса за квартал до дома. Моя голова была готова взорваться. У меня было такое ощущение, будто мы проиграли драку и меня продолжают лупить по голове. Я старался поменьше открывать глаза по пути домой. Так вот что значит быть вампиром», – думал я, – «Солнечный свет может убить».

    Наше торжество в алкогольном угаре преподнесло мне два урока: во-первых, мне нужно стать менее застенчивым и более свободным; во-вторых, я делал сознательный выбор – никакой выпивки; оно того не стоит. К тому же, удовольствие от нее терялось в сравнении с тем, от чего я только начинал получать.

    Тренировка в понедельник стала лучшей за предыдущие месяцы и придала мне еще больше решимости вновь обрести физическую и духовную целостность. Моя нога заживала лучше, чем я мог ожидать; меня взял под свое крыло необычайный человек.

    Шагая домой, я ощутил такой прилив благодарности, что опустившись на колени недалеко от своего дома, я прикоснулся к земле. Набрав полную горсть земли, я любовался отблесками солнечного света в изумрудной листве. На протяжении нескольких драгоценных секунд, я буквально сливался с миром. В то мгновение, впервые, с тех пор, когда я был крохотным малышом, я ощутил присутствие, дающее жизнь, которому нет имени.

    Потом вмешался мой аналитический ум: «А-а, так вот, значит, какой он – спонтанный мистический опыт», – и волшебство оборвалось. Я вернулся к своей земной форме – снова обычный человек, стоящий под вязом с горсточкой грязи в руке. Я вошел к себе в квартиру в сладкой полудреме, немного почитал и уснул.

    Во вторник было затишье. Затишье перед бурей.

    Утром в среду я с головой окунулся в поток занятий. Мои чувство безмятежности, которое, как я думал, стало постоянным, уступило место неуловимым беспокойствам и старым побуждениям. После всех моих усилий в обучении, я был основательно разочарован. Тогда я начал ощущать нечто новое: во мне просыпалась мощная интуитивная мудрость, которую я мог сформулировать словами: «Старые порывы будут и впредь возникать, возможно, еще многие годы. Порывы не имеют значения; действия имеют. Сражайся как воин».

    Поначалу, я думал, что это мой ум выделывает свои фокусы. Однако, это не было мыслью, не было голосом; это было ощущение-определенность. Я чувствовал как Сократ находился внутри меня, воин внутри. Это ощущение должно было остаться со мной.

    В тот вечер я отправился на заправку, чтобы рассказать Сократу о сверхактивности моего ума, а также о Чувстве. Я нашел его в гараже, где он менял генератор на изрядно помятом Мэркури. Он поднял глаза, поздоровался со мной и невзначай произнес: «Джозеф умер сегодня утром». От известия о смерти Джозефа и бессердечия Сократа у меня подкосились ноги и мне пришлось прислониться к стенке позади себя.

    Наконец, я обрел силы, чтобы говорить. «Как он умер?»

    «О, я думаю, очень хорошо», – улыбался Сократ, – «Понимаешь, у него была лейкемия. Джозеф болел на протяжении многих лет. Он сражался очень долго. Замечательный воин». Он говорил с любовью, однако почти несерьезно, без тени сожаления.

    «Сократ, разве тебе ни чуточки не грустно?» Он отложил ключ.

    «Это напомнило мне одну давнюю историю об одной матери, которую одолевала тоска по ее рано умершему молодому сыну.

    «Я больше не могу выносить эту боль и горе», – сказала она своей сестре.

    «Сестра моя, скорбела ли ты о своем сыне до его рождения?»

    «Нет, конечно же, нет», – говорила отчаявшаяся женщина.

    «Ну и хорошо. Тебе не нужно больше оплакивать его. Он всего лишь вернулся в то же самое место, свой изначальный дом, где он находился до рождения».

    «Эта история утешает тебя, Сократ?»

    «Что ж, я считаю, что это хорошая история. Возможно, со временем, ты тоже ее оценишь», – ответил он, сияя от счастья.

    «Я думал, что хорошо тебя знаю, Сократ, однако, никогда не знал, что ты можешь быть таким бессердечным».



    «Причин, чтобы быть несчастным, не существует».

    «Но Сократ, он умер!»

    Сок тихо засмеялся: «Возможно, он умер, возможно нет. А может быть, его здесь и вовсе не было!» От его смеха задрожали стены гаража.

    «Я хотел бы тебя понять, но не могу. Как ты можешь быть так беззаботен по отношению к смерти? Ты будешь себя так же чувствовать, если и я умру?»

    «Конечно!» – хохотал он, – «Дэн, есть вещи, которых ты еще не понимаешь. В данное время, я могу лишь сказать, что смерть является трансформацией, и наверняка, более радикальной, чем половая зрелость», – он продолжал улыбаться, – «но ничего такого, из-за чего нужно особенно расстраиваться. Это просто одна из перемен тела. Когда это происходит, это происходит. Воин не ищет смерти, но и не бежит от нее».

    Он помрачнел, когда заговорил снова. «Грустна не смерть; грустно то, что большинство людей вообще никогда не живут по-настоящему». Его глаза наполнились слезами. Мы молча сидели в тишине, два друга. Позже, я пошел домой. Стоило мне свернуть на боковую улицу, как меня вновь посетило Чувство. «Трагедия – это очень разные вещи для воина и для дурака». Сократ не грустил просто потому, что он не считал смерть Джозефа трагедией. Я не мог понять этого еще много месяцев, до тех пор пока не очутился в одной пещере, в глубине в гор.

    В то время, я не мог отделаться от веры, что я, а значит и Сократ, должны печалиться, когда приходит смерть. С такой неразберихой в мыслях, я наконец заснул.

    Утром ко мне пришел ответ. Сократ просто не стал отвечать моим ожиданиям. Вместо этого, он продемонстрировал превосходство счастья. Меня наполнила новая решимость; я уже понимал тщетность жизни по мерилу ожиданий других людей или моего собственного ума. Я стану, как воин, выбирать когда, где и как я буду думать и действовать. Приняв это твердое решение, я почувствовал, что начинаю понимать жизнь воина.

    В тот вечер я зашел в конторку заправки и сказал Сократу: «Я готов. Теперь меня ничто не остановит».

    Его пронзительный взгляд развеял всю мою уверенность, копившуюся долгие месяцы. Я дрогнул. Он заговорил шепотом, но от этого его голос звучал еще пронзительнее. «Не будь таким беспечным! Возможно ты готов, а возможно нет. Определенно лишь одно: у тебя осталось мало времени! Каждый день приближает тебя к смерти. Мы здесь не в игры играем, ты это понимаешь?»

    Мне показалось, что ветер снаружи стал завывать. Без предупреждения, я почувствовал его теплое прикосновение у себя на виске.

    Я затаился в низком кустарнике. В нескольких футах, лицом к моему убежищу, стоял гигант с мечом, более двух метров ростом. От его массивного, мускулистого тела шел пар из серы. Его голова и даже лоб были покрыты безобразными свалявшимися в комки волосами; мохнатые брови резко чертили его перекошенное ненавистью лицо.

    Он злобно смотрел на молодого воина с мечом, стоявшего лицом к нему. Вдруг материализовались пять одинаковых образов великана; они окружили молодого воина. Разом, все шестеро засмеялись – утробным, глухим хохотом. Меня стало тошнить.

    Молодой воин стал резко крутить головой из стороны в сторону, неистово размахивая мечом, крутясь, приседая, стал рассекать воздух. У него не было ни единого шанса.

    С ревом, все призраки бросились на него. Меч великана нанес удар сзади, отсекая руку воина. Тот закричал от боли: из раны потоком хлынула кровь. Юноша принялся тщетно и бешено защищаться. Огромный меч резанул еще раз, и голова молодого воина соскочила с плеч на землю, на его лице застыл шок.

    «Ооххх!» – непроизвольно застонал я, меня охватил приступ тошноты. Запах серы разил наповал. Крепкая, до боли, хватка выдернула меня из кустов и швырнула о землю. Когда я открыл глаза, голова молодого воина и взгляд его мертвых глаз были в паре дюймов от моего лица, молча предупреждая о моей собственной недалекой участи. Я услышал гортанный голос великана.

    «Прощайся с жизнью, дурашка-молокосос!» – зарычал маг. Его насмешка привела меня в ярость. Я нырнул в сторону за мечом молодого воина и вскочил на ноги лицом к нему.

    «Меня называл „дураком“ человек куда получше тебя, вонючий ты евнух!» С криком я бросился в атаку, размахивая мечом.

    Сила его парирующего удара сбила меня с ног. Их опять стало шестеро. Поднимаясь на ноги, я пытался удержать взгляд на настоящем, но не мог уследить наверняка.

    Они начали монотонно напевать, подкрадываясь ко мне, издавая глухой, ужасный смертоносный рокот.

    В этот момент, ко мне пришло Чувство и я узнал, что нужно делать. «Великан представляет источник всех твоих бедствий – это твой ум. Он – демон, которого тебе нужно пронзить. Не поддавайся на обман, как павший воин: сохраняй сосредоточенность!» Мелькнула нелепая мысль: «Ну и местечко для уроков нашлось!» Затем, ко мне вернулось мое мгновенное, ледяное спокойствие.

    Я лег на спину и закрыл глаза, будто покоряясь неизбежности, держа меч в руках, прижав лезвие к груди и щеке. Иллюзии могли одурачить мои глаза, но не мой слух. Только настоящий воин будет издавать звук во время ходьбы. Я услышал, что он подходит ко мне сзади. У него было два выбора – уйти или убить. Он выбрал убить. Я напряженно вслушивался. В тот момент, когда я почувствовал, что его меч сейчас опустится, я со всей силы поднял свой меч и почувствовал как он пронзает насквозь одежду, плоть и мышцы. Ужасающий вопль и глухой стук, его поверженного тела. Демон лежал лицом вниз, насквозь пронзенный моим мечом.

    «Ты едва не вернулся обратно в этот раз», – сказал Сократ, хмуря брови.

    Я бросился в туалет, где меня буквально вывернуло наизнанку. Когда я вышел, он подал мне чай из ромашки с лакрицей: «от нервов и желудка».

    Я начал рассказывать Сократу о своем путешествии. «Я прятался в кустах позади тебя и видел весь спектакль», – прервал он меня. «Один раз я чуть было не чихнул, но смог сдержаться. Мне вовсе не хотелось драться с этим типом. В какой-то момент, я хотел было вмешаться, однако ты и сам неплохо справился, Дэн».

    «Ну, спасибо, Сок», – я радостно засиял, – «Я просто…»

    «С другой стороны, ты чуть было не упустил главную штуку, которая могла стоить тебе жизни».

    Теперь настала моя очередь перебивать его. «Острие меча этого великана – вот главная штука, которая меня волновала», – пошутил я, – «и ее я не пропустил».

    «Неужели?»

    «Сок, я сражался с иллюзиями всю свою жизнь, напрочь погрязая в каждой мелочной личной проблемке. Я посвятил свою жизнь самосовершенствованию, упуская из виду главное, что было причиной всех моих исканий. Пытаясь заставить мир работать на себя, я всегда становился жертвой своего собственного ума, всегда поглощенного собой, собой, и еще раз собой. Великан и есть моя главная проблема в жизни – это мой ум. И скажу тебе Сократ», – я говорил с возрастающим волнением, только начиная осознавать то, что я сделал, – «я пронзил его насквозь!»

    «В этом нет никаких сомнений», – сказал он.

    «Что бы произошло, если бы выиграл великан? Что тогда?»

    «Не стоит говорить об этом», – мрачно произнес он.

    «Я хочу знать. Я бы тогда, в самом деле, умер?»

    «Весьма вероятно», – сказал он, – «При самом удачном исходе, ты бы сошел с ума».

    Закипевший чайник засвистел.


    1   2   3

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Дэн Миллмэн Путь мирного Воина