• Банька
  • Олелюшечки
  • Жердяя звать не надо
  • Обиженный самолётик
  • Воробьиный язык
  • То тепло, то холодно
  • Вот беда, беда, огорчение!
  • Кто такой кузька



  • страница1/8
    Дата03.10.2017
    Размер0.81 Mb.

    Домовёнок Кузька


      1   2   3   4   5   6   7   8

    Читаем Детям

    Домовёнок Кузька
    Татьяна Александрова

    КУЗЬКА В НОВОМ ДОМЕ




    Под веником кто-то был

    Девочка взяла веник да так и села на пол — до того испугалась. Под веником кто-то был! Небольшой, лохматый, в красной рубахе, блестит глазами и молчит. Девочка тоже молчит и думает: «Может, это ёжик? А почему он одет и обут, как мальчик? Может, ёжик игрушечный? Завели его ключом и ушли. Но ведь заводные игрушки не умеют кашлять и так громко чихать».

    — Будьте здоровы! — вежливо сказала девочка.

    — Ага, — басом ответили из-под веника. — Ладно. А-апчхи!

    Девочка так испугалась, что все мысли сразу выскочили у неё из головы, ни одной не осталось.

    Звали девочку Наташей. Только что вместе с папой и мамой они переехали на новую квартиру. Взрослые укатили на грузовике за оставшимися вещами, а Наташа занялась уборкой. Веник отыскался не сразу. Он был за шкафами, стульями, чемоданами, в самом дальнем углу самой дальней комнаты.

    И вот сидит Наташа на полу. В комнате тихо-тихо. Только веник шуршит, когда под ним возятся, кашляют и чихают.

    — Знаешь что? — вдруг сказали из-под веника — Я тебя боюсь.

    — И я вас, — шёпотом ответила Наташа.

    — Я боюсь гораздо больше. Знаешь что? Ты отойди куда-нибудь подальше, а я пока убегу и спрячусь.

    Наташа давно бы сама убежала и спряталась, да у неё от страха руки и ноги перестали шевелиться.

    — Знаешь что? — немного погодя спросили из-под веника. — А может, ты меня не тронешь?

    — Нет, — сказала Наташа.

    — Не поколотишь? Не жваркнешь?

    — А что такое «жваркнешь»? — спросила девочка,

    — Ну, наподдашь, отлупишь, отдубасишь, выдерешь — всё равно больно, — сообщили из-под веника.

    Наташа сказала, что никогда не… Ну в общем, никогда не стукнет и не поколотит.

    — И за уши не оттаскаешь? А то я не люблю, когда меня за уши дёргают или за волосы.

    Девочка объяснила, что тоже этого не любит и что волосы и уши растут совсем не для того, чтобы за них дёргать.

    — Так-то оно так… — помолчав, вздохнуло лохматое существо. — Да видно, не все про это знают… — И спросило: — Дряпать тоже не будешь?

    — А что такое «дряпать»?

    Незнакомец засмеялся, запрыгал, веник заходил ходуном. Наташа кое-как разобрала сквозь шуршание и смех, что «дряпать» и «царапать» — примерно одно и то же, и твёрдо пообещала не царапаться, ведь она — человек, а не кошка. Прутья у веника раздвинулись, на девочку посмотрели блестящие черные глаза, и она услышала:

    — Может, и свориться не будешь?

    Что такое «свориться», Наташа опять не знала. Вот уж лохматик обрадовался, заплясал, запрыгал, руки-ноги болтались и высовывались за веником во все стороны.

    — Ах, беда-беда-огорчение! Что ни скажешь — не по разуму, что ни молвишь — всё попусту, что ни спросишь — всё без толку!

    Незнакомец вывалился из-за веника на пол, лаптями в воздухе машет:

    — Охти мне, батюшки! Охти мне, матушки! Вот тетёха, недотёпа, невразумиха непонятливая! И в кого такая уродилась? Ну, да ладно. А я-то на что? Ум хорошо, а два лучше того!

    Тут Наташа потихоньку стала смеяться. Уж очень потешный оказался человечек. В красной рубахе с поясом, на ногах лапти, нос курносый, а рот до ушей, особенно когда смеётся.

    Лохматик заметил, что его разглядывают, убежал за веник и оттуда объяснил:

    — «Свориться» — значит ссориться, ругаться, позорить, дразниться — всё едино обидно.

    И Наташа поскорее сказала, что ни разу, никогда, нипочём его не обидит.

    Услышав это, лохматик выглянул из-за веника и решительно произнёс:

    — Знаешь что? Тогда я совсем тебя не боюсь. Я ведь храбрый!

    Банька

    — Ты кто? — спросила девочка.

    — Кузька, — ответил незнакомец.

    — Это тебя звать Кузька. А кто ты?

    — Сказки знаешь? Так вот. Сперва добра молодца в баньке попарь, накорми, напои, а потом и спрашивай.

    — Нет у нас баньки, — огорчённо сказала девочка.

    Кузька презрительно фыркнул, расстался наконец с веником и побежал, держась на всякий случай подальше от девочки, добежал до ванной комнаты и обернулся:

    — Не хозяин, кто своего хозяйства не знает!

    — Так ведь это ванна, а не банька, — уточнила Наташа.

    — Что в лоб, что по лбу! — отозвался Кузька.

    — Чего, чего? — не поняла девочка.

    — Что об печь головой, что головою об печь — всё равно, всё едино! — крикнул Кузька и скрылся за дверью ванной комнаты.

    А чуть погодя оттуда послышался обиженный вопль:

    — Ну, что же ты меня не паришь?

    Девочка вошла в ванную. Кузька прыгал под раковиной умывальника.

    В ванну он лезть не захотел, сказал, что слишком велика, водяному впору. Наташа купала его прямо в раковине под краном с горячей водой. Такой горячей, что руки едва терпели, а Кузька знай себе покрикивал:

    — А ну, горячей, хозяюшка! Наддай парку! Попарим молодые косточки!

    Раздеваться он не стал.

    — Или мне делать нечего? — рассуждал он, кувыркаясь и прыгая в раковине так, что брызги летели к самому потолку. — Снимай кафтан, надевай кафтан, а на нем пуговиц столько, и все застёгнуты. Снимай рубаху, надевай рубаху, а на ней завязки, и все завязаны. Эдак всю жизнь раздевайся — одевайся, расстёгивайся — застёгивайся. У меня поважнее дела есть. А так сразу и сам отмоюсь, и одёжа отстирается.

    Наташа уговорила Кузьку хоть лапти снять и вымыла их мылом чисто-начисто.

    Кузька, сидя в раковине, наблюдал, что из этого выйдет. Отмытые лапти оказались очень красивыми — жёлтые, блестящие, совсем как новые.

    Лохматик восхитился и сунул под кран голову.

    Пожалуйста, закрой глаза покрепче, — попросила Наташа. — А то мыло тебя укусит.

    — Пусть попробует! — проворчал Кузька и открыл глаза как можно шире.

    Тут он заорал истошным голосом и напробовался мыла.

    Наташа долго споласкивала его чистой водой, утешала и успокаивала.

    Зато отмытые Кузькины волосы сверкали, как золото.

    — Ну-ка, — сказала девочка, — полюбуйся на себя! — и протёрла зеркало чад раковиной.

    Кузька полюбовался, утешился, одёрнул мокрую рубаху, поиграл кистями на мокром поясе, подбоченился и важно заявил:

    — Ну что я за добрый м́олодец. Чудо! Загляденье, да и только! Настоящий молод́ец!

    — Кто же ты, м́олодец или молод́ец? — не поняла Наташа.

    Мокрый Кузька очень серьёзно объяснил девочке, что он сразу и добрый м́олодец и настоящий молод́ец.

    — Значит, ты — добрый? — обрадовалась девочка.

    — Очень добрый, — заявил Кузька. — Среди нас всякие бывают: и злые, и жадные. А я — добрый, все говорят.

    — Кто все? Кто говорит?

    В ответ Кузька начал загибать пальцы:

    — В баньке я пареный? Пареный. Поеный? Поеный. Воды досыта нахлебался. Кормленный? Нет. Так что ж ты меня спрашиваешь? Ты молодец, и я молодец, возьмём по ковриге за конец!

    — Что, что? — переспросила девочка.

    — Опять не понимаешь, — вздохнул Кузька. — Ну, ясно: сытый голодного не разумеет. Я, например, ужасно голодный. А ты?

    Наташа без лишних разговоров завернула добра молодца в полотенце и быстро понесла на кухню.

    По дороге Кузька шепнул ей на ухо:

    — Я таки наподдал ему как следует, этому мылу твоему. Как жваркну его, как дряпну — больше не будет свориться.



    Олелюшечки

    Наташа усадила мокрого Кузьку на батарею. Рядом лапти положила, пускай тоже сохнут. Если у человека мокрая обувь, он простудится.

    Кузька совсем перестал бояться. Сидит себе, придерживая каждый лапоть за верёвочку, и поёт:
    Истопили баньку, вымыли Ваваньку,

    Посадили в уголок, дали кашечки комок!


    Наташа придвинула к батарее стул и сказала:

    — Закрой глаза!

    Кузька тут же зажмурился и не подумал подглядывать, пока не услышал:

    — Пора! Открывай!

    На стуле перед Кузькой стояла коробка с пирожными, большими, прекрасными, с зелёными листиками, с белыми, жёлтыми, розовыми цветами из сладкого крема. Мама купила их для новоселья, а Наташе разрешила съесть одно или два, если уж она очень соскучится.

    — Выбирай какое хочешь! — торжественно сказала девочка.

    Кузька заглянул в коробку, наморщил нос и отвернулся:

    — Это я не ем. Я — не козёл.

    Девочка растерялась. Она очень любила пирожные. При чём тут козёл?

    — Ты только попробуй, — нерешительно предложила она.

    — И не проси! — твёрдо отказался Кузька и опять отвернулся. Да как отвернулся! Наташа сразу поняла, что значит слово «отвращение». — Поросята пусть пробуют, лошади, коровы. Цыплята поклюют, утята-гусята пощиплют. Ну, зайцы пусть побалуются, леший пообкусывает. А мне… — Кузька похлопал себя по животу, — мне эта пища не по сердцу, нет, не по сердцу!

    — Ты только понюхай, как пахнут, — жалобно попросила Наташа.

    — Чего-чего, а это они умеют, — согласился Кузька. — А на вкус трава травой.

    Видно, Кузька решил, что его угощают настоящими цветами: розами, ромашками, колокольчиками.

    Наташа засмеялась.

    А надо сказать, что Кузька больше всего на свете не любил, когда над ним смеются. Если над кем-нибудь ещё, то пожалуйста. Можно иногда и самому над собой посмеяться. Но чтоб другие смеялись над ним без спроса, этого Кузька терпеть не мог. Он тут же схватил первое попавшееся пирожное и отважно сунул его в рот. И сейчас же спросил:

    — Фафа фефеф или фто фофофаеф?

    Девочка не поняла, но лохматик, мигом расправившись с пирожным и запустив руку в коробку, повторил:

    — Сама печёшь или кто помогает? — И давай пихать в рот одно пирожное за другим.

    Наташа задумалась, что она скажет маме, если Кузька нечаянно съест все пирожные.

    Но он съел примерно штук десять, не больше.

    И, на прощание заглянув в коробку, вздохнул:

    — Хватит. Хорошенького понемножку. Эдак нельзя: всё себе да себе. Надо и о других подумать. — И начал считать пирожные: — Тут ещё осталось Сюра угостить, Афоньку, Адоньку, Вуколочку, и Сосипатрику хватит, и Лутонюшке, и бедненькому Кувыке. Я их тоже сначала обману: ешьте, мол, ешьте, угощайтесь! Пусть тоже думают, что цветами потчую. И угостим, и насмешим, то-то все будут рады-радёхоньки!

    Нахохотавшись всласть, Кузька обернулся к Наташе и заявил, что олелюшечек никак не хватит.

    — Чего не хватит? — рассеянно спросила девочка. Она всё думала, что сказать маме о пирожных, а ещё думала про Адоньку, Афоньку, Вуколочку.

    — Олелюшечек, говорю, на всех не хватит. Не красна изба углами, а красна пирогами. Эдаких вот, с цветами! — Кузька даже рассердился и, видя, что девочка не понимает, о чем речь, ткнул пальцем в пирожные: — Вот они, олелюшечки, эти самые пироги цветочные! Я ж говорю, невразумиха ты непонятливая, а ещё смеёшься!



    Жердяя звать не надо

    — Дом без хозяина — сирота, — поёрзав на батарее, сказал Кузька и начал озираться, будто что-то потерял. — И хозяин без дома тоже сирота. Дома и стены помогают.

    Наташа оглядела стены. Интересно, как это они будут помогать? Руки у них вырастут, что ли? Или стены станут говорящими? Кто-нибудь начнёт мыть посуду, а стены скажут: «Эй, ты! Марш отсюда! Сами вымоем!» Или нет. Кто ж станет строить такие грубые стены? Это будут очень милые, приветливые стеночки: «Будьте добры, займитесь какими-нибудь другими, более интересными делами, а мы, с вашего позволения, перемоем всю посуду. И пожалуйста, не беспокойтесь: ни одной чашечки, ни одной тарелочки не разобьём».

    Тут, конечно, стены раздвинутся, выйдут роботы, всё сделают — опять в стены.

    Кузька между тем очень внимательно оглядывал кухню и заодно объяснял, для чего нужно праздновать новоселье:

    — У вас, у людей, день рождения раз в году. А у дома он бывает раз в жизни — его новосельем зовут. Где новоселье — там гости. Где гости — там угощение. Мало угощения — гости подерутся. Пеки олелюшечки, да побольше, чтобы на всех хватило!

    — Афонька, Адонька, Вуколочка — это твои гости? — спросила девочка.

    — Сюра забыла, — ответил Кузька. — А ещё жди Пармешу, Куковяку, Лутонюшку. Так... Ещё кого? Пафнутий придёт, Фармуфий, Сосипатр, Пудя, Ховря, Дидим, Теря, Беря, Фортунат, Пигасий, Молчан, Нафаня, Авундий… Феодул с Феодулаем прибудут, Пантя, Славуся, Веденей… Блудяшку и Себяку звать не буду, разве что сами придут незваными гостями. А вот Поньку, так и быть, кликну. И Бутеню, и бедненького Кувыку.

    — Что это, все твои товарищи?! — изумилась девочка. — Так много?

    — А как же! — важно ответил Кузька. — Без товарищей один Жердяй живёт.

    — Кто живёт?

    — Жердяй. Сухой, длинный, на крыше у трубы дымом греется. Завистник, ненавистник и пакостник, лучше сюда его не звать — всех перессорит. Пусть себе торчит на крыше, как сухая ветка.

    Девочка скорей посмотрела в окно: не видно ли Жердяя. Не только Жердяя, но и труб, и дыма на крышах не было, одни антенны поднимались вверх.

    — Нет, — продолжал Кузька. — Жердяя звать не буду. Вот деда Кукобу позову. Да не соберётся он, дед Кукоба, скажет: «Дорога не близкая, за семь вёрст киселя хлебать — лаптей не напасёшься». А может, и навестит, соскучился, поди. Севрюк с Пахмурой не придут, зови не зови, эти веселья не любят. Лыгашку глаза б мои не видели! И Скалдыра пусть не показывается. Зато Белебеня сей же час прибежит. Услышит от Сороки — и здравствуйте-пожалуйста, давно не видались!

    — От Сороки? — удивилась Наташа. — Разве птицы знают про новоселье?

    — Сорока знает, — твёрдо сказал Кузька. — Она везде поспевает. Да толком ничего не понимает. До того занята, что и подумать некогда, что надо, чего не надо — про всё трещит, на хвосте тащит. Сорока скажет вороне, ворона — борову, а боров — всему городу. Не любим мы Сороку, — вздохнул Кузька. — Один Белебеня с ней в ладу живёт. Чуть услышит, у кого какая беда или радость, — ему всё равно, лишь бы народу побольше и угощения, — он и прискачет. И Лататуй с ним, они всегда вместе.

    Девочка во все глаза смотрела на Кузьку. Он по-прежнему сидел на батарее, рядом сохли лапти. Кузька придерживал их за верёвочки и болтал ногами.

    «Интересно, — думала девочка, — почему у Кузьки ножки маленькие, а лапти такие, что в каждый он может сесть, как в корзину?»

    А ещё она думала о Кузькиных друзьях. Какие они? Тоже маленькие, лохматые и в лаптях? Или некоторые в ботинках? Или же большие, лохматые, в пиджаках, с галстуками, но в лаптях? Или же маленькие, причёсанные, в рубахах и в ботинках?

    А Кузька в это время продолжал:

    — Белун придёт, и пускай. Всегда ему рады. Тихий старичок, смирный, ласковый. Вот только носовой платок для него не забыть припасти, если попросит нос вытереть. Банник непременно пожалует, то-то ему здесь светло покажется после тёмной бани. Ещё Петряй и Агапчик навестят, Поплеша с Амфилашей, Сдобыш, Луп, Олеля… Лишь бы Тухляшка не навязался, ну его!

    — Ой, Кузенька! — изумилась Наташа. — Сколько же у тебя друзей!

    — Сколько друзей-то? Скажу, да погожу, — ответил Кузька, ёрзая на горячей батарее, и добавил: — Кабы я блином был, мне бы в самый раз на этой печурке доспеть, подрумяниться.

    Он поглядел вниз и вздохнул:

    — Давно бы отсюда ушёл, да шесток больно высок, до полу лететь далеко, а ухватиться не за что.

    Наташа скорей пересадила бедняжку на подоконник.

    «Эка благодать — весь белый свет видать!» — обрадовался Кузька и прижался носом к стеклу. Девочка тоже посмотрела в окно.

    Обиженный самолётик

    По небу неслись облака. Тоненькие, с виду совсем игрушечные подъёмные краники двигались между светло-жёлтыми, розовыми, голубыми коробочками домов, поднимали и опускали стрелы. Дальше был виден синий лес, до того синий, будто в нем и деревья растут синие с голубыми листьями и лиловыми стволами.

    Над синим лесом летел самолётик. Кузька показал ему язык, потом обернулся к девочке:

    — Много всякого народу пожалует на новоселье. Придут и скажут: «Вот спасибо тому, кто хозяин в дому!» Будет что рассказать, будет что вспомнить. Друзья к нам придут, и знакомые, и друзья друзей, и знакомые друзей, и друзья знакомых, и знакомые знакомых. С некоторыми водиться — лучше в крапиву садиться. Пусть и они приходят. Друзей всё равно больше.

    — А где они живут, твои друзья? — спросила девочка.

    — Как где? — удивился лохматик. — Везде, по всему миру, каждый у себя дома. И в нашем доме тоже. Мы высоко живём? На восьмом этаже? А на двенадцатом уже раньше нас Тарах поселился, на первом Митрошка — тонкие ножки живёт понемножку.

    Наташа недоверчиво спросила, откуда Кузька про это знает. Оказалось, от знакомого воробья по имени Летун. Сегодня, когда машина остановилась и стали выгружать вещи, воробей как раз купался в луже около подъезда. Митрошка и Тарах, которые приехали сюда раньше, просили его кланяться всем, кто ещё приедет в этот дом.

    — Помнишь, — спросил Кузька, — он нам из лужи кланялся, мокренький такой, встрёпанный? Слушай, ему же там до самого вечера сидеть и кланяться! Посиди-ка весь день в луже, не пивши, не евши. Думаешь, хорошо?

    — Ну, попить-то он может, — нерешительно сказала Наташа.

    — Угу, — согласился Кузька. — А поесть мы ему олелюшку бросим в окошко. Ладно? Только аккуратно, а то попадёшь в голову, а он маленький, эдак и ушибить можно.

    Они долго возились с задвижками, открывали окно, потом высунулись, увидели лужу, рядом с ней серую точку (видно, Летун не всё время купался, иногда и загорал) и очень удачно бросили из окна пирожное наполеон: оно упало прямо в лужу. Только успели закрыть окно, Кузька как закричит:

    — Ура! Едут! Уже едут! Гляди!

    Внизу по широкому новому шоссе мчался грузовик с узлами, столами, шкафами.

    — Ну-ка, ну-ка, что у нас за соседи? — радовался Кузька. — Друзья или просто знакомые? А не знакомы, долго ль познакомиться — приходи сосед к соседу на весёлую беседу. Эй, ты! Куда уезжаешь? Куда! Вот они мы, не видишь, что ли? Остановись сей же час, кому говорят!

    Но грузовик проехал мимо и увёз людей с их добром в другой дом к другим соседям.

    Кузька чуть не плакал:

    — А всё машина виновата! Не могла остановиться, что ли? К другим соседи поехали. А к нам жди-пожди — то ли дождик, то ли снег, то ли будут, то ли нет.

    Наташе успокоить бы его, а она слова сказать не может, смеяться хочется. И вдруг она услышала:

    — Эй, ты! Сюда заворачивай! Лети, лети к нам в гости со всеми чадами и домочадцами, с друзьями и с соседями, со всем домком, окромя хором!

    Девочка посмотрела в окно: коробки домов, подъёмные краны, а над ними самолёт.

    — Ты кого зовёшь?

    — Его! — Кузька ткнул пальцем в небо, указывая на самолёт. — Давеча он так же летел, а я его подразнил. — Кузька смутился, покраснел, даже уши у него стали красными от смущения. — Я ему язык показал. Может, видела? Обиделся, поди. Пусть уж побывает у нас, олелюшечек отведает. А то скажет: дом-то хорош, да хозяин негож.

    Наташа рассмеялась. Самолёт к нам зовёт, кормить его собирается!

    Вот чудак, да он же здесь не поместится.

    — Толкуй больной с подлекарем! — развеселился Кузька. — Вот машину, которая нас везла, я в гости не звал, велика, в горницу не влезет. А самолёт — другое дело. Сколько я их в небе перевидал, ни один крупнее вороны или галки на глаза не попадался. А этот не простой самолёт, обиженный. Если тесно ему покажется, так ведь в тесноте, да не в обиде. А будешь надо мной смеяться — убегу и поминай как звали.

    Самолёт, конечно, не откликнулся на Кузькино приглашение, а улетел, куда ему было надо.

    Кузька долго-долго глядел ему вслед и грустно сказал:

    — И этот не захотел к нам в гости. Крепко на меня обиделся, что ли…



    Воробьиный язык

    Наташа решила больше не смеяться над Кузькой. Если маленькие чего не знают, на то они и маленькие. Вырастут — узнают. А Кузька — совсем маленький, хоть и в огромных лаптях. Откуда ему знать про самолёты?

    — Ты разве в машине с нами приехал? — спросила девочка.

    — А то где же? — важно ответил лохматик. — Я у неё спросил: «Довезёшь?». «Полезай, — отвечает, — довезу».

    — У машины спросил?

    — А как же? Без спросу — останешься без носу. Очень удобно ехал. В ведре. Мы с веником там хорошо уместились.

    — Что ж, машина так и сказала: «Полезай — довезу»?

    — Ну, она-то по-своему, по-машинному: «Рр!» Да я не глупый, понял. Вот и довезла. Тут я, видишь? Вот он. — Кузька для убедительности потыкал в себя пальцем и сказал, что машинные языки не ахти как знает. То ли дело птичьи или звериные.

    И тут как раз зачирикал воробей. Может, Летун прилетел благодарить за угощение? Наташа искала глазами воробья, а в кухне уже свистели синицы, заливался соловей, стучал дятел.

    Мяукнула кошка. Птицы умолкли. Громко залаяла собака. Невидимая кошка заорала изо всех кошачьих сил и удрала. А невидимая собака вдруг так тявкнет на девочку! Наташа чуть со стула не свалилась и закричала: «Мама!» И тут всё стихло, кроме Кузькиного смеха. Это он кричал разными голосами. Ну и Кузька!

    Она хотела попросить, чтобы Кузька ещё полаял, но тут замычала корова, закукарекал петух, заблеяли овцы и козы, закудахтала курица, запищали цыплята. Курица звала детей всё громче, цыплята пищали всё жалобней, а потом смолкли. Верно, курица увела их подальше от стада, от множества копыт и мохнатых ног. Вдруг замолкли овцы с козами и заревел кто-то страшный. Зашумели, заскрипели деревья, завыл ветер. Кто-то ухал, верещал, стонал. Но вот всё затихло и в тишине что-то взвизгнуло.

    — Страшно, да? — спросил Кузька. — Я тогда тоже испугался. — Когда и где испугался, он рассказывать не стал, а задумчиво произнёс: — По-воробьиному-то я давно говорю. И по-вороньи, и по-куриному. Лошадиный знаю, козлиный, бычий, свинячий, ну и кошачий, и собачий. А когда в лес попал, заячьему выучился, беличьему, лисьему… Волчий понимаю, медвежий. Рыбьи языки хуже знаю, труднее они: покуда выучишь, десять раз утопнешь или простудишься. Ещё карасий от щучьего отличу, а больше ни-ни.

    Наташа во все глаза смотрела на Кузьку. Маленький, а сколько языков знает! А вот она, хоть и большая, знает всего несколько десятков английских слов и одно немецкое.

    — Кузенька! — робко спросила Наташа. — А теперь ты скажешь, кто ты? Или ещё не пора?

    Кузька внимательно посмотрел на девочку и стал загибать пальцы:

    — Кормленый я? Кормленый. Поеный? Поеный. В бане пареный? Пареный. Ну так слушай…

    И тут в дверь постучали.

    — Беги открывай! — прошептал Кузька, — Да никому про меня не сказывай!



    То тепло, то холодно

    — Дверь обить не желаете? — спросил незнакомый дяденька. — Чёрная клеёночка имеется и коричневого цвета. Да ты одна, что ли, дома, девочка? Спрашивать надо, спрашивать, когда дверь отпираешь, и чужим не открывать. Говоришь вам, говоришь, учишь вас, учишь, — ворчал дяденька, стучась в соседнюю дверь.

    Наташа вернулась в кухню. Кузьки на подоконнике не было, коробки с пирожными тоже, только лапти сохли на батарее.

    — Кузенька! — позвала Наташа.

    — Ку-ку! — откликнулись из угла. Там, под раковиной, был аккуратный белый шкафчик, куда ведро ставят для мусора. Из этого-то шкафчика и выглянула весёлая Кузькина мордочка.

    — Ах вы, сени мои, сени! Сени новые мои! — вопил он, приплясывая, когда Наташа заглянула в шкафчик. — Добро пожаловать! Будьте как дома! Ну не чудо ли и не красота! Гляди, какой славный домик я себе отыскал! Как раз по росту. И олелюшечки уместились! И гости поместятся, если по одному будут приходить. А что внутри он белый, так мы его раскрасим. На этой стенке лето нарисуем, на той осень, здесь весну, бабочки летают. А дверь пусть остаётся белой, как зима. Место тихое, укромное, кто не надо — не заглянет.

    — Заглянут, — вздохнула Наташа. — Сюда ведро помойное ставят.

    — Глупости какие! — сказал Кузька, вылезая из шкафчика. — Изгваздать такую красоту! Ума нет.

    — А куда ж мусор бросать?

    — А вон куда! — И Кузька показал на окно. Девочка не согласилась. Что ж это будет? Идёт по тротуару прохожий, а на него сверху очистки всякие падают, объедки, огрызки.

    — Ну и что? — сказал Кузька. — Отряхнулся и пошёл себе дальше.

    И тут в дверь опять постучали.

    — Здравствуйте! Я ваша соседка, — сказала незнакомая женщина в переднике. — У вас не найдётся коробки спичек?

    Наташа, загораживая дорогу в кухню, сказала, что спичек нет и никого нет.

    — А почему дверь открываешь не спрашивая? — улыбнулась соседка и ушла.

    В кухне на батарее сох один лапоть. Кузька снова исчез.

    — Кузенька! — позвала Наташа.

    Никто не ответил. Она опять позвала. Откуда-то послышался шорох, тихий смех и приглушенный Кузькин голос:

    — Идёт мимо кровати спать на полати. Искала Наташа, искала — Кузька будто провалился. Надоело ей искать.

    — Кузенька, где ты?

    Послышалось хихиканье и неизвестно откуда ответили:

    — Если я скажу «холодно», значит, там меня нету, а скажу «тепло», там я и есть. Наташа вышла в коридор.

    — Эх, морозище-мороз отморозил девке нос! — заорал невидимый Кузька.

    Девочка вернулась в кухню.

    — Мороз невелик, а стоять не велит!

    Она заглянула в белый шкафчик под раковиной.

    — Стужа да мороз, на печи мужик замёрз! Наташа сделала шаг к газовой плите, и погода сразу улучшилась:

    — Сосульки тают! Весна-красна, на чем пришла? На кнутике, на хомутике!

    У плиты наступило лето. Открыв духовку, Наташа увидела на противне Кузьку, который вопил, не жалея голоса:

    — Обожжешься! Сгоришь! Удирай, пока не поздно!

    — Это ты сгоришь! — сказала Наташа и стала объяснять про газовую плиту и про духовку.

    Недослушав объяснений, Кузька вылетел наружу как ошпаренный, подобрал коробку с пирожными, надел лапоть и сердито пнул плиту.

    — Вот беда-беда-огорчение! Я-то думал, это будет мой домик, тихонький, укромненький, никто не заглянет. А сам, страх подумать, в печи сидел! Ах ты батюшки!

    Наташа стала его утешать.

    — Я твоей плиты не боюсь, зря не укусит, — махнул рукою Кузька. — Я огня боюсь.

    Кузька сел на коробку с пирожными и пригорюнился:

    — И лаптей жалко, и рубахи, а больше всего своей головушки. Я ж молоденький, семь веков всего, восьмой пошёл…

    — Семь лет, — поправила Наташа. — Как мне.

    — У вас годами считают, — уточнил Кузька, — у нас — веками, в каждом веке сто лет. Вот моему дедушке сто веков с лишним. Не знаю, как ты, а мы с огнём не водимся. Играть он не умеет, шуток не любит. Кто-кто, а мы это знаем. Дедушка нам говорил: «Не играйте с огнём, не шутите с водой, ветру не верьте». А мы не послушались. Поиграли раз, на всю жизнь хватит.

    — Кто поиграл?

    — Мы поиграли. Сидим как-то у себя дома под печкой. Я сижу, Афонька, Адонька, Сюр, Вуколочка. И вдруг…

    Но тут в дверь опять постучали.



    Вот беда, беда, огорчение!

    Очень высокий, почти до потолка, молодой человек спросил Наташу:

    — Где у вас телевизор?

    Куртка на юноше блестела, «молнии» на куртке сверкали, рубашка в мелкий цветочек, а на ней значок с Чебурашкой.

    — Ещё не приехал, — растерянно ответила Наташа, глядя на Чебурашку.

    — Да ты одна, что ли? — спросил юноша. — А чего пускаешь в дом кого попало? Ну ладно, зайду ещё! Расти большая.

    Девочка бегом вернулась в кухню. Там тихо и пусто. Позвала она, позвала — никто не откликнулся; поискала, поискала — никого не нашла. Заглянула в белый шкафчик под раковиной, в духовку — нет Кузьки. Может быть, он спрятался в комнатах?

    Наташа обегала всю квартиру, обшарила все углы. Кузьки и след простыл. Напрасно она развязывала узлы, отодвигала ящики, открывала чемоданы, напрасно звала Кузьку самыми ласковыми именами — ни слуху ни духу, будто никогда никакого Кузьки и в помине не было. Только машины шумели за окном и дождь стучал в стекла. Наташа вернулась в кухню, подошла к окну и заплакала.

    И тут она услышала очень тихий вздох, чуть слышный стук и тихий-претихий голос.

    — Вот беда, беда, огорчение! — вздыхал и разговаривал холодильник. Кто-то скребся в холодильнике, как мышка.

    — Бедный, глупый Кузенька! — ахнула Наташа, кинулась к холодильнику, взялась за блестящую ручку.

    Но тут в дверь не просто застучали, а забарабанили:

    — Наташа! Открывай! Наташа бросилась в коридор, но по дороге передумала: «Сначала выпущу Кузьку, он совсем замёрз».

    — Что случилось?! Открывай сейчас же!! Наташа!!! — кричали в коридоре и ломились в дверь.

    — Кто там? — спросила Наташа, поворачивая ключ.

    — И она ещё спрашивает! — ответили ей и потащили в комнаты диван, телевизор и много других вещей.

    Наташа на цыпочках побежала в кухню, открыла холодильник, и прямо ей в руки вывалился дрожащий Кузька.

    — Вот беда, беда, огорчение! — приговаривал он, и слова вместе с ними дрожали. — Я-то думал, это мой домик, укромненький, чистенький, а тут хуже, чем у Бабы Яги, у той хоть тепло! Деда Мороза изба, что ли, да не простая, с секретом: впустить-то впустит, а назад — и не проси… И приманок всяких вдоволь, яства одно другого слаще… Ой, батюшки, никак, олелюшки там оставил! Пропадут они, замёрзнут!

    В коридоре послышались шаги, раздался грохот, шум, треск. Кузька до того перепугался — перестал дрожать, смотрит на девочку круглыми от страха глазами. Наташа сказала ему на ухо:

    — Не бойся! Хочешь, я тебя сейчас спрячу?

    — Знаешь что? Мы с тобой уже подружились, я тебя уже не боюсь! Я сей же час сам спрячусь. А ты беги скорёхонько в горницу, где я был под веником. Отыщи в углу веник, под ним увидишь сундук. Тот сундук не простой, волшебный. Спрячь его, береги как зеницу ока, никому не показывай, никому про него не рассказывай. Я бы сам побежал, да мне туда ходу нет!

    Кузька прыгнул на пол и пропал, скрылся из глаз. А Наташа бросилась искать веник. Веника в углу не было. И угла тоже не было. Вернее, он был, но его теперь занял огромный шкаф. Наташа громко заплакала. Из комнат прибежали люди, увидели, что она не ушиблась, не оцарапалась, а плачет из-за какой-то игрушки, про которую и рассказать толком не может, успокоились и опять пошли прибивать полки, вешать люстры.

    Девочка плакала потихоньку. И вдруг сверху кто-то спросил:

    — Не эту ли шкатулку ищете, барышня?



    Кто такой кузька?

    Наташа подняла голову и увидела высокого человека, папиного товарища. Они с папой когда-то сидели в первом классе на последней парте, потом всю жизнь не виделись, встретились только вчера и никак не могли расстаться, даже вещи грузили вместе.

    В руке у папиного соседа по школьной парте был чудесный сундучок с блестящими уголками и замочком, украшенный цветами.

    — Хорошая игрушка. В прекрасном народном стиле! Я бы на твоём месте тоже о ней плакал, — сказал бывший первоклассник. — Держи и спрячь получше, чтобы под ноги нечаянно не попала.

    Наташа, боясь поверить чуду, вытерла глаза, сказала спасибо, схватила Кузькино сокровище и побежала искать такое место в квартире, где бы можно было его как следует спрятать. И надо же было так случиться, что этим местом оказалась её собственная комната. Наташа сразу её узнала, потому что там уже были её кровать, стол, стулья, полка с книгами, ящик с игрушками.

    — Самая солнечная комната, — сказала мама, заглянув в дверь. — Тебе нравится? — И, не дожидаясь ответа, ушла.

    — Нравится, нравится, очень нравится! — услышала Наташа знакомый голос из ящика с игрушками. — Догони её скорей и скажи: благодарствуйте, мол! Хорошая горница, приглядная, добротная — как раз для нас! Каковы сами — таковы и сани!

    — Кузенька, ты здесь?! — обрадовалась девочка.

    В ответ пискнул утёнок, бибикнула машина, зарычал оранжевый мишка, кукла Марианна сказала «ма-ма» и громко задудела дудка. Из ящика вылез Кузька с дудкой в одном кулаке и барабанными палочками в другой. Старый, заслуженный барабан, давным-давно лежавший без дела, болтался у самых Кузькиных лаптей. Кузька с восторгом поглядел на чудесный сундучок в Наташиных руках, ударил палочками в барабан и завопил на всю квартиру:
    Комар пищит,

    Каравай тащит.

    Комариха верещит,

    Гнездо веников тащит.

    Кому поём,

    Тому добро!

    Слава!
    В дверь постучали. Кузька кувырк в ящик с игрушками. Одни лапти торчат.

    — Концерт по случаю переезда в новый дом? — спросил папин товарищ, входя в комнату.

    Он подошёл к игрушкам, вытащил Кузьку за лапоть и поднёс к глазам. Наташа бросилась на помощь, но Кузька уже преспокойно сидел на ладони у бывшего первоклассника, точно так же, как сидели бы на ней кукла Марианна, Буратино, ещё кто-нибудь в этом роде.

    — Вот какие нынче игрушки! — сказал папин друг, щёлкнув Кузьку по носу, но лохматик и глазом не моргнул. — Первый раз вижу такую. Ты кто же будешь? А? Не слышу… Ах, домовой, вернее, маленький домовёночек? Что, брат? Туго тебе приходится? Где же ты в нынешних домах найдёшь печку, чтобы за ней жить? А подполье? Куда спрячешь от хозяев потерянные вещицы? А конюшня? Кому ты, когда вырастешь, будешь хвосты в косички заплетать? Да, не разгуляешься! И хозяев не испугаешь, народ грамотный. А жаль, если ты совсем пропадёшь и все тебя забудут. Честное слово, жаль.

    Кузька сидел на ладони у папиного товарища и слушал. А Наташа думала: «Так вот он кто! Домовёнок! Маленький домовёночек! Мне — семь лет, ему — семь веков, восьмой пошёл…»

    — Что ж, — закончил папин товарищ. — Хорошо, что ты теперь превратился в игрушку и живёшь в игрушечнице. Тут тебе самое место. А с детьми, братец, не соскучишься! — и положил неподвижного Кузьку рядом с оранжевым мишкой.

    — Кузенька! — грустно сказала Наташа, когда дверь за папиным другом закрылась. — Значит, теперь ты игрушка? А как же Афонька, Адонька, Вуколочка? Я думала, они к нам на новоселье придут, мы их угостим из игрушечной посуды, на заводной машине покатаем… А как же волшебный сундучок? Какая в нём тайна? Ты правда встречал Бабу-Ягу? И почему ты в лесу очутился, если ты домовой, а не леший? Неужели я больше никогда ничего про тебя не узнаю? Неужели ты насовсем превратился в игрушку?

    Тут Кузькин глаз, глядевший на девочку, вдруг подмигнул, а из игрушечницы послышалось.

    — Он лежит и еле дышит, ручкой-ножкой не колышет!

    И Наташа услышала про домовёнка вот такую историю.



      1   2   3   4   5   6   7   8

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Домовёнок Кузька