страница11/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Один раз в типографию ходил Прилежаев, чтобы помочь своей мужской силой установить станок и хозяйским оком осмотреть наши дела; все мы определенно не ходили туда, и адрес знало 2-3 человека не больше. Когда после моего и Постникова ареста, Прилежаев работал уже один в Комитете, ему сообщили и чуть ли не передали из Охранки оригиналы его прокламаций, то стало ясно, что кто-нибудь из двух там орудует, но так как Женю давно знали и на других делах, то двух мнений не могло быть, что приезжий – провокатор. Да и полученные сведения их охранки подтвердили это. Женя несколько раз говорила, что «тип» имеет деньги, приносит дорогие закуски, что напивается и ругает всех с-ров генералами и ясно стало, что бедняжка Женя попала в самые когти зверя.

Когда было все выяснено и выслежено, Прилежаев пригласил «типа» выйти в поле, за город, поговорить; так как Прилежаев не имел квартиры, то он очень часто назначал свидания за городом, что не было опасным.

На заданный вопрос: «Вы - провокатор?» тип молчал.

Когда подошли боевики, которые заранее были приготовлены к этому и снова спросили: «Вы работаете в Охранке, нам это известно, отвечайте!» - «Да» - тихо ответил провокатор. Прилежаев убежал от этой сцены. Как сделали с «типом» боевики, он не знал и не мог вообще спокойно говорить. Несколько времени спустя, в Симферопольской газете в «Хронике» была заметка: в окрестности Симферополя в долине найден труп, с двумя огнестрельными ранами, молодого человека в черной перелине. Личность не установлена…

За несколько часов, покуда шли допросы и разговоры с «типом», Женя вывезла типографию и машину в укромное местечко и больше в квартиру не вернулась. Для нас это было ужасным ударом, но после я слышала, что она продолжала работать в Партии.

При технической организации у нас работало несколько учительниц. Кроме чисто технической работы по распространению литературы и листков, они занимались хранением, отыскиванием квартир, ночевок и сбором денег, работали в Красном Кресте, посещали тюрьмы, собирали вещи для заключенных и исполняли всякий пустяк с готовностью и радостью. Одна из них – Екатерина Дмитриевна Грузинова стояла несколько особняком, была крупнее и глубже других.

Собственно говоря, до знакомства со мной и нашей группой она числилась беспартийной и больше работала в Красном Кресте в отделе помощи заключенным. Она же вместе с Измайлович приходила ко мне в тюрьму на свидание.

Екатерина Дмитриевна много читала и прочитанное оставалось в ней не бесследно. Дочь барина и кухарки, она получила в наследство барскую душу и смирение русской женщины, терпеливицы своей матери.

Крайне интересный, своеобразный и оригинальный она была человек. Я с ней еще встречалась в моей революционной работе после, а пока ограничусь тем, что по выходу из тюрьмы, я нашла у нее приют и поддержку. Ее я познакомила с Ховриным и этот, не падкий человек на новые знакомства, говорил мне, что Ек.Дмит. одна из немногих с.-р. женщин, которые так добросовестно и толково справлялась со своими революционными задачами.

Путь Екат.Дмит. долгий и длинный и еще неоконченный, она жена Веденянина и я думаю, что, если мне придется еще писать за другой период революции свои воспоминания, то место ей там будет, безусловно, почетное наряду с немногими женщинами революционерками, женами наших товарищей.

В Симферополе у Екат.Дмит. были свои интимные знакомства среди богатой буржуазной среды и даже среди них она выискивала настоящих вольнодумцев или русских культурников, отпрысков дворянского класса. Такая тихая, маленькая женщина, она создавала вокруг себя замечательную атмосферу и может быть, эти индивидуальные ее качества способствовали тому, что кто бы с ней не имел маленького дела, навсегда к ней привязывался.

***
Была там замкнутая учительница Екатерина Васильевна, фамилии не называю, жила она в семинарии и еще ее подруга Екатерина Георгиевна – они нам массу помогали.

Екатерина Васильевна жила в квартире своего брата, семинарского педагога, и, если бы у него хватило смелости, он бы донес на всех с-ров, которые приходили к его сестре. Это было какое-то исчадие, он совершенно не владел собой и Екат.Васильевна, которая все больше и больше входила в работу, невероятно страдала.

Как-то раз, в ноябре месяце, она позвала к себе на именины с-ров. Мы не хотели идти, но она так жалобно и нежно просила: «приходите ко мне, я ведь Вами только и живу, Вами жил и мой умерший муж…» и мы пошли, чтобы не огорчить ее. Ее брат, повторяю – преподаватель семинарии, вбежал к нам в комнату и сорвал со стола скатерть, чтобы революционеры ели без скатерти. Сейчас он работает хорошо у большевиков. Он ел живьем свою сестру, которая не могла его оставить, так как они оба воспитывали своего маленького брата-сироту. Ее подруга Екатерина Георгиевна, дочь пограничного полковника из Подволочиска, забыв завет отцов, бросилась в подпольную работу, покуда не провалился адрес ее квартиры, и ей пришлось срочно уехать в Подволочиск.

Когда в 1911-ом году я устраивала побег каторжникам из Сибири, то у меня сохранялись еще до того времени связи с Екат. Георг. и, если бы побег удался, граница была обеспечена, за ней.

Жил еще в Симферополе в это время на даче Борис Николаевич, нелегальный человек. Ему оторвало руку бомбой собственного изделия. До нашего приезда его вселили на дачу к с-ровскому инженеру П., может, это было еще и в 1905 году, когда революционеров встречали с распростертыми объятиями везде, - там он жил и до моего времени, командуя своими хозяевами.

Ему очень симпатизировала замужняя сестра П., с-рка, женщина с моря, так мы ее называли, хотя она только лицом напоминала Ибсеновскую героиню.

В то время, как я ее знала, ее дети и муж были в Севастополе и она металась между революцией, семьей и Бор. Ник. одурманенная морфием и другими наркотиками, она моментами была совершенно больная и тогда семья брата готова была делать все, что ей заблагорассудится. Это самое положение «наш герой» Бор.Ник. великолепно учел и черт знает, что он вытворял на этой даче, всегда находя поддержку у этой психически неуравновешенной женщины. Например, если Бор.Ник. не нравился профиль поджаренного цыпленка, он его ногой пускал карьером по паркету особняка.

Если хозяева просили убирать и прятать подальше бомбы или же переехать, наконец, в комнату, оплаченную уже вперед за год, то он закрывался на замки и устраивал пробные взрывы для острастки хозяев, после чего приходилось вставлять стекла и штукатурить потолки. Один раз он устроил такой взрыв, что оторвал себе кисть руки. Кто-то из наших сказал: «вышло как по поговорке – Бог шельму метит». Я впервые услыхала это мудрое изречение, которое так подходило к облику Бор.Ник. – химика, боевика-инструктора и т.п.

Он всегда поддерживал в боевиках настроение неудовольствия и к тому устраивал такие «квачи», что мы перестали и ему и окружающим его боевикам верить. Может быть от того, что наша компания держалась с ним очень корректно и далеко, он нас лично не задевал.

Наконец, в один прекрасный день Комитет получил записку от владельца виллы, накануне его свадьбы, с просьбой третейского суда, так как «наш герой» обвинял его в отцовстве чужого ребенка.

И только кротость Постникова устыдила «нашего героя» и вразумила, что так бесцеремонно не поступают с лицами, которые его и его лабораторию держали в своей квартире свыше трех лет.

В этом доме он и хозяйничал, когда был Общекрымский Съезд. И не знаю долго ли он оставался там. Мы не знали, как от него избавиться, как уничтожить эту лабораторию, которая изготовляла никому не нужные бомбы.

Раздраженный нашим невнимательным отношением к своим кюнстштюкам, он прислал нам боевика Кузьмина с ультиматумом, что, если, мы, комитетчики, не проверили силы взрыва его снарядов, он со своей стороны принужден будет пойти сам на экспертизу с кровоточащей рукой.

Чтобы отвязаться от «нашего героя» и от боевика кузьмина, мы назначили сеанс в горах. Кроме того, что это было опасно, мы принуждены были это сделать, покуда мы держали боевиков в руках. Мы не должны были давать им повода не уважать нас или не верить нам, - отказ от экспертизы они могли истолковать как трусость.

Я, Прилежаев, Суховых, Кузьмин ушли далеко в горы произвести опыт с бомбами. Они представляли из себя небольшую на вид шишечку из мастики для лепки, в которую была включена деревянная палочка.

Мы шли, как идиоты, по грязи и камням, лезли по горам, рвали ботинки и, наконец, где-то в лощине расположились по всем правилам экспертов. Легли все на мокрую землю, лежали десять-пятнадцать минут и, наконец, услыхали голос Кузьмина, который бросал бомбы: «все кончено». Взрыва не было, метальщик тщательно швырял в неразорвавшиеся бомбы камнями, пока те не рассыпались в порошок.

После столь блестящей экспертизы лаборатория была закрыта, а «лепные работы» были спущены в Салгир.

Но «герой нашего времени» продолжал в вилле дебоширить.

Наконец, все мы были арестованы и след Бор.Ник. затерялся.


В 1917 году на IV-ом партийном съезде в Питере в Технологическом институте в толпе какой-то молодежи с фронта, обряженный в галифе двигалась пополневшая фигура Бор. Ник. и на руке, подвязанной черным шарфом, лежала протеза.

Я, Постников, Прилежаев подошли, вернее, встретились в дверях с ним.

- «Здравствуйте!»

- «Я вас не знаю» - ответил он нам довольно плаксиво.

Прилежаев посмотрел на него в упор и сказал: «если вы нас не знаете, то на каком основании Вы здесь?»

С этого момента и дух Бор.Ник. пропал со Съезда.

Кто же он такой?!

При организации работала Вера Михайловна Серебрякова на технических функциях. Ее квартира была самым скомпрометированным местом в смысле частой посещаемости этой квартиры всевозможными боевиками, а также крестьянскими работниками с.-р.

Андрей Серебряков, муж ее, хозяин квартиры, был с.-р. крестьянский работник и в то время сидел в тюрьме. Я его очень мало видела и не знала совершенно.

Вера Михайловна была необычная женщина, но кто она такая – даже и теперь не скажу: революционерка ли она или авантюристка! Смесь великих начал – хорошего и дурного. В ней была неподдельная преданность революции и тоска о самом маленьком мещанском счастье или житье-бытье с канарейкой.

Иногда храбрая, решительная и находчивая, другой раз - трусливая, жалкая, она могла выгнать человека на улицу и тому, без паспорта приходилось прятаться в тени домов от полиции ночью. Жадная к деньгам и гостеприимная до невозможности, и лживая и правдивая и все вместе, но все-таки добрая и потому я к ней хорошо отношусь.

В Симферополе я ее видала мало, два-три раза, мы у нее обедали, дел с ней я не имела; она меня как-то стеснялась, но после я узнала ее лучше. Она считала большой честью для себя, если к ней приходили комитетчики. Но к ней ходили не из-за ее личных хороших или дурных качеств, которые не сразу подмечаются, а потому, что у нее ночевали самые скомпрометированные люди.

У нее и ее квартирантов, она сдавала 2-3 комнаты с-рам, были всегда обыски, бывали они по всякому поводу: где провалится литература, где найдут нелегального, где в казармах обнаружится брошюрка ---- у В.М. обыск.

Толчея в ее квартире происходила еще и из-за того, что у нее были «домашние обеды», но как, и когда она это делала, пекла и варила и мыла – никто не знал. Одета всегда была очень прилично: в английскую блузочку с крахмальным белым воротничком, а огромные черные волосы ее, гладко зачесанные, так красиво оттеняли ее лицо. Лицо это было очень красивое: бледная вся, с горячими черными глазами под соболиными бровями и прелестными жемчужными зубами – она покоряла все мужские сердца.

Часто, видя нас голодными, она говорила: «дайте 2-3 рубля и я вас покормлю!». И кормила нас сразу целую неделю.

Действительно мы тогда часто были голодными и вот почему: жизнь нелегального революционера очень тяжелая вещь и когда реакция давит на обывателя, то она в два раза сильнее давит не революционера. В конце 1907 года страшно поредели ряды революционеров и сочувствующих.

Волна 1905 года схлынула, все кто мог, спасался, а кто не хотел спасаться, тот сидел в тюрьме. Сочувствующие не знали, как бы отречься от с-рства. Даже наши прежние товарищи-цензовики в Думе при встрече перебегали на другую сторону улицы и внешне мы были совершенно особняком.

Уйти от работы было самое легкое дело, да еще к тому же учиться в университете, многие это делали, но другие – немногие, мы оставшиеся еще за тюрьмой, никогда бы не позволили себе дезертировать с партийной работы. Уйти от крестьян, рабочих, которых мы сами пробудили к мысли, бросить их на распутье, оставить без руководства – было невозможно.

И вот, перебиваясь без одежды, денег, паспортов, чувствуя все более и более нарастающее ослабление среди обывателей к себе - «невоздержанным фанатикам», преследуемые ежечасно полицией, мы жались друг к другу и жили маленькой кучкой, делясь крохами денег, которые мы получали или от родных или от организации.

Нельзя сказать, что все обыватели рычали на нас, как собаки, были и замечательные люди, дававшие нам и приют и теплоту сердца, но очень уж голодно было вокруг.

Могли мы все служить и зарабатывать хотя бы минимум на жизнь, но опять же у нас не было досуга, чтобы мы могли уделять время заработку. Целый день все в бегах и поручениях; вечером с рабочими, ночью заседаем, чуть свет едем и откуда только силы брались, не знаю…

Возвращаясь к Вере Михайловне, скажу, чем хуже нам жилось, тем она жертвеннее относилась к партийной жизни и публике.

«Вера Михайловна, надо поехать и привезти экспроприированные деньги в Феодосию!» - она едет и беспрекословно везет оружие и деньги. Выражусь грубо и назову эти деньги проклятыми деньгами, которые не дали ни одного плюса организации, а шли всецело на боевиков, пока мы окончательно не приостановили их.

Вере Михайловне такие поездки угрожали смертью.

Другой пример – «Вера Михайловна, надо отнести передачу нелегальному. Вас, ведь, знают в тюрьме, от Вас примут, а если арестуют, то скоро отпустят».

И Вера Михайловна идет.

А если надо кому-то рубаху сшить, она всю ночь прошьет и даже вышьет где-то сбоку инициалы.

Много в ней было чего-то, чего мое перо не может выразить. Если бы я обладала талантом Гиппиус, то я написала бы повествование вроде «Анин Домик» (Вырубовой) – так эти две женщины походили друг на друга и получился бы рассказ «Веры Михайловны домик». И глаза такие же наивно лгущие и речь распевная и что-то мужское в спине и слишком земное везде. Вера Михайловна тоже на Бога смотрела, молилась, как баба деревенская и в тоже время ласкалась ко всем, как и та. Было ли это от ведьмы или от избытка чувств, но эту женщину, нельзя подвести ни под какой шаблон, и тем более под идеальный образ революционерки, да таких в мое время было очень мало. Вся от жизни была она. И это не помешало ей просидеть безвыходно полтора года в совершенно замкнутом помещении нелегальной типографии, потом получить каторгу, держать себя с достоинством на суде и вернуться с поселения только в 1917-ом году. Я буду писать о ней во время моей бакинской работы, чтобы изображение этой женщины не получилось однобоким, в смысле ее идентичности с «Аней Вырубовой».

У Софиевского, нашего ялтинского работника, интеллигента, я впервые встретила Кузьмича, нелегального молодого человека, он угрюмо смотрел на пол, не повернув ни разу головы в мою сторону. Софиевский рассказал мне, что из себя представляет этот с.-р. Кузьмич только что бежал из психиатрической лечебницы, где он был на испытании по назначению врачебной тюремной комиссии. До этого он больше года сидел под следствием в тюрьме в крайне тяжелых условиях, которые могли довести его и до сумасшествия.

Комиссия предполагала, что он симулирует и потому он был посажен на испытание в больницу, откуда бежал.

На всех нас он произвел тяжелое впечатление и ни один из нас поручиться за его психическо-нормальное состояние не мог. Я уже тогда знала, что вполне здоровые люди не могут никогда симулировать сумасшествие и только наличность истерии побуждает субъекта к такому роду симуляции. Здоровые, нормальные люди, сидящие в тюрьме, желающие перевестись в больницу на испытание, чтобы оттуда бежать, симулируют очень удачно какую-нибудь другую болезнь, например, ишиас – и никакой врач, и никакая врачебная комиссия, не может доказать обратного. Поэтому я сразу же стала относиться к Кузьмичу, как к больному. «Чего он хочет?» - «Работать в Б.О. в качестве исполнителя или бомбометальщика». – «Да, задача!»

Решили осторожно изолировать Кузьмича от всякой боевой работы. Но и этого невозможно было сделать: он подружился с крестьянскими работниками и близко сошелся с учительницей – той, которая имела кривую ногу. Она вечно носилась с идеей аграрного террора, говоря, что крестьянские с-р. ячейки будируют этот вопрос, но нам казалось, что она сама больше разжигала интерес к этому вопросу и мы резко пресекали всякие разговоры на эту тему. Я говорила уже об этой женщине, она была на Съезде в ночь Нового года и выделялась своим уменьем говорить.

Изолировать Кузьмича от нее и от боевых устремлений нам не удалось, хотя мы его привлекали к самым интересным докладам, которые у нас были; приглашали его также присутствовать на наших с.-р. литературных вечерах, где мы обсуждали всевозможные вопросы, читали старые и новые номера партийных органов, искали материалы по вопросам идеологии Партии, поднимали подчас вопросы совершенно не связанные с повседневной партийной работой, потому что чувствовали большую идеологическую разобщенность.

Мы пытались своими заседаниями направить наши идеологические устремления в одно русло и надеялись, что нам удастся или издать какие-нибудь коллективные сборники или же поднять на местах компанию за более детальную разработку идеологии Партии, и тем самым, надеялись принудить к выпуску журнал или журнал отдельных сборников, где будут работы по этим вопросам.

Это было в 1907 году, но эта идея не умерла в нашей группировке и нашла себе воплощение в журнале «Заветы» в 1912 году, начинателем которых был С.П. Постников.

Но вернусь к Кузьмичу, он вечно путался с боевиками, подружился с лаборантом Б.О., который, как я говорила, лепил «самоделочные бомбы».

Однажды он явился ко мне в 8 часов вечера и совершенно невменяемый, с безумным лицом, расширенными зрачками, устремленными в одну точку, и начал говорить прерывисто: «ради бога, извозчик у подъезда, у меня там пакет с бомбами, солдаты ждут, если Вы со мной не поедете (только оденьте платок, как одевают простые женщины) тогда я сам отдам бомбу солдатам и меня могут схватить, тогда как, женщина может подойти к дежурному, и дежурный вызовет солдата, как будто к его знакомой…»

Я беспрекословно одела поверх пальто платок и села с ним в сани, чтобы предотвратить несчастье. Еще хорошо, что была пурга, и ветер сдувал весь снег с улицы, нам пришлось ехать объездом и долго; хорошо и то, что у извозчика была завязана голова башлыком, и можно было шепотом говорить. Я говорила долго, почему не надо этого делать, совершенно неуверенная, что добьюсь положительного результата. Для себя я решила подойти к дежурному и спросить его, который час извозчика и Кузьмича, не доезжая оставить, а затем сообщить Кузьмичу, что солдат, которого надо было вызвать, где-то внутри казарм сегодня дежурит, и его нельзя было вызвать. Завтра это дело можно было пресечь Комитетом. Начала я свой разговор так: «Вы любите детей?» - «Да» – «Я расскажу Вам про ребят Никитина, которого казнили…»

Я рассказала всю Севастопольскую авантюру. Когда кончила, то совершенно свободно взяла из рук Кузьмича бомбы, который их покорно отдал. Извозчика повернула обратно, Кузьмич же, молча, продолжал думать…

По дороге я занесла бомбы к лаборанту, а Кузьмич, придя со мной в тот дом, где мы собирались, съел абсолютно все, что было на столе, приготовлено на 7-8 человек по тому сытному времени.

Он сидел целыми вечерами на одной квартире, где мы собирались и все ел, не замечая того, что это неприлично, покуда не загорался новой задачей и снова, как с больным, приходилось с ним обращаться. Он невероятно всех нас разругивал, но гнать его от себя или из организации у нас не было на это нравственного права и причин. Приходилось наблюдать за ним и следить, чтобы он чего-нибудь не выкинул. Если бы мы располагали средствами, то поместили бы его в лечебницу или создали ему нормальную обстановку, где бы он жил, а не слонялся из квартиры в квартиру, не имея угла и подходящего занятия.

Обстоятельства слагались так, что должна была с ним произойти какая-нибудь трагедия и это случилось.

После нашего ареста Кузьмич отправился в деревню к той учительнице с террористическими устремлениями; она считала его совершенно нормальным человеком, а нас слишком чистоплотными. От этой дружбы ничего не получилось хорошего. Кузьмич погиб так ужасно и так безобразно и так мучительно, как ни один человек не погибал на своем революционном посту. Он зверски зарезал тюремного врача, хитростью заманив его в уезд, и сжег себя у нас на глазах в Симферопольской тюрьме.

Подробно я буду говорить об этом, когда буду описывать «Девять месяцев в Симферопольской тюрьме».


Наконец, остается еще один человек, которому я хочу уделить несколько строк – это Мария Николаевна Соловьева, с-рка, или сочувствующая с-рам, учительница гимназии русского языка. Она пригласила меня к себе жить. Ей было около тридцати лет. Кроме учительства она имела книжный магазин на главной улице. Магазин устроился из огромного количества с-ровской брошурятины 1905 года, который пополнился потом учебными пособиями. Магазин этот раньше был с-ровский. Сначала им ведало несколько лиц, а впоследствии Мар.Ник. скупила все паи. В этом магазине была и с-ровская явка. При докторе Архангельском приходил, кажется, на явку старик Ковчаненко.

Мар. Ник. была добрая, мягкая, сентиментальная женщина и магазин был бы ей чем-то чужеродным, если бы не ее предки, которые через мать передали ей немножко немецкой крови. Несмотря на доброту, русское гостеприимство в ней был все-таки немецкий расчет и опрятность. Опрятно она жила и, безусловно, с расчетом подбирала себе круг знакомых, чтобы было все опрятно.

К революционерам она прекрасно относилась, этому способствовало не только то, что она ходила в качестве невесты на свидание к Сергею Архангельскому в тюрьму, но и ее личные внутренние качества женщины-социалистки.

Мне у нее жилось великолепно, собственно говоря, я ее нечаянно вытеснила из ее быта, вернее та партийная атмосфера, которая окружает меня всегда, давит на все окружающее и вытесняет все чужеродное.

И как я не старалась суживаться Мар.Ник. было тесно в ее квартире, она никогда не давала этого нам почувствовать, так как сама была захвачена темпом партийной работы. Она прекрасно относилась к Прилежаеву, дала ему ключ от квартиры, чтобы он мог в любой момент там обогреться и отдохнуть. Она закармливала Постникова и покупала для него специально молоко. Она устраивала у себя журфиксы и богатые ужины.

Будучи прекрасной музыкантшей, она доставляла нам большое удовольствие своей игрой. На рождество она устроила нам елку. В ее доме мы принимали только «важных с-ров» и этим крайне стеснялись, так как для конспиративных разговоров пользовались ее спальней. Мар.Ник. нам массу давала, но мы ей ничем соответствующим не могли заплатить, если не считать нашего дружеского к ней отношения.

Несколько засидевшаяся в девицах, она больше всего тосковала о личном счастье, а счастье-то тюремной невесты не могло удовлетворять ее сентиментальное сердце.

Создалось между нами и этой милой женщиной какое-то первенство в отношениях и, если мы ей платили за это излишней откровенностью и посвящали в некоторые дела, то, как человек неглупый, она видела в этом больше снисходительности, чем необходимости.

Через ее квартиру мы снабдили Севастополь настоящими бомбами, - это когда приезжала Серафима (фамилию ее не помню, о ней я упоминала, когда писала о своих поездках на съезды в Симферополь); мы попросили у Мар.Ник. разрешения переложить бомбы в чемодан, не имея более конспиративного места, как нам казалось.

Мар. Ник. очень была заинтересована и озабочена столь важным делом и стала в упаковке принимать наиживейшее участие. Ее поразило то, что сам Прилежаев и сам Постников принесли на себе бомбы и не предложили другому этого сделать, чтобы не рисковать чужой жизнью.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В