страница12/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

На ее квартире мы принимали Ховрина, который, кроме областных дел, занимался уже в Боевой группе при Ц.К., которые делали поездки в Ташкент. В каких отношениях Б.О. состояла к этим Боевым группам, я не знаю. Сюда же приезжал Л. Суховых, после переговоров с Ховриным они оба снова уезжали.

Очень часто кто-нибудь ночевал у меня, и в те ночи мне приходилось по сто раз соскакивать с постели и прислушиваться к шагам от ворот, чтобы вовремя поднять спящего в одежде и выпустить в окно, а там, через сад он мог выйти и на другую улицу.

Я не была посвящена в тайны Боевой Группы при Ц.К., так как ни я, ни мои друзья не позволяли себе никогда посвящать третье лицо в это дело, в котором это лицо не участвовало. Достаточно было мне не знать того, что они делают, чтобы я знала, что это и есть «самое важное».

Знала же я раньше, что Суховых принят в Б.О. еще Азефом и Гершуни и что Ховрин приезжал именно по этим делам и быстро исчезал.

Был здесь и Саратовский работник Бертольд. Он сейчас умер, я его мало знала, но революционная жизнь его длинная. Когда приезжал он к нам, чтобы ознакомиться с постановкой крестьянской организации, то рассказал, что только что его крайне неожиданно выпустили из тюрьмы и, как казалось, он терялся в догадках – почему. Впоследствии выяснилось: если помните, был такой трагический случай с Петровым, с-ром, который согласился работать в Охранке, желая отомстить за Азефа, а затем взорвал Карпова, начальника Петербургской Охранки (08.09.1909г).

Перед этим, то есть перед вступлением в Охранку, петров требовал, чтобы за работу его в Охранке освободили кого-нибудь из тюрьмы, и настаивал главным образом, чтобы освободили О.С. Минора, но на это Охранка не согласилась, и был выпущен только Бартольд, ничего не предполагавший о причине своего освобождения. Как мне кажется об этом инциденте и о трагической истории с Петровым подробно рассказано в №25-ом «Знамя Труда» от 1-го января 1910 года.

Приезжал совсем не страшный революционер Гусев-Ориенбургский, даже ходил в гости.

Трудно перечислить, кто у меня не бывал, но Мар.Ник. Соловьева считала их своими товарищами и с готовностью их устраивала.

Так как все эти партийные визиты были связаны с запросами – то свежей литературы, или оружия, то необходимы были явки, печати, паспорта и невольно в квартире все это запихивалось в самые сокровенные уголки и Мар.Ник. артистически справлялась с этим, настолько артистически было все запрятано, что несмотря на то, что засада обныривала всю квартиру, в которой она просиживала 7-10 дней, ни одной штучки нелегальщины, ни одного тайника не было открыто.

Я у себя в рукаве батистовой блузки обнаружила в тюрьме после трех недель чековую книжку, по которой Мар.Ник. собирала деньги в пользу организации и которую она запрятала так ловко в мою блузку, что блузка, протерпев три обыска не открыла своей тайны.

Адреса партийные я хранила зашифрованные в фунтовом пакете чая, который стоял небрежно в буфете.

Приучая свой мозг к запоминанию партийных адресов наизусть, я никогда не расшифровывала их, так как знала все последние по памяти. Не только я достигла такого благополучия памяти, а и все долго работающие в подполье имели эту способность.

Больше всего меня огорчало и раздражало хранение почтовых открыток, которые сдали боевики после экспроприации к нам в Комитет.

Это была последняя и единственная казенная экспроприация в три тысячи рублей, которая вся пошла на Партию. Ее организовал, по постановлению Комитета Таврического Бюро, Л.Суховых, где-то в почтовом отделении по шоссе в Севастополь или Ялту.

Когда это неприятное дело случилось, Суховых вызвал Постникова, потому что боевики хотели с деньгами удрать. И вот вместе, вдвоем они устыдили боевиков и те отдали полностью всю сумму. Деньги эти ушли большей частью в Севастопольскую тюрьму, частью семьям повешенных, а частью на литературу и бумагу.

Несмотря на то, что задолженность организации была огромная, эти деньги, полученные с экспроприации, мы направили в самое больное место.

После этой экспроприации вернувшийся Л. Суховых в величайшем возмущении говорил, что большей гадости, чем он сейчас пережил, он никогда не испытывал. Все было гадко: их ожидание, вход в телеграфное отделение, испуганная почтарша, бегающая по комнате с сосущим ребенком у груди, босой рыжий почтарь, говорящий: «Ваше благородие, Ваше превосходительство… уже не обидьте и меня бедного человека… поместите в Ваших газетных сумму на 800 рублей больше той, которую я Вам вручаю, так как у меня недохватка в кассе… детишки, жена…»

Все мы этим были унижены, оскорблены; все мы рвали и метали, потому что ни у кого из нас не было ни малейшей внутренней способности к какому-либо преступлению. Это был кульминационный пункт с экспроприациями в нашей группировке.

Приехал, как-то раз, Ховрин и мы все почему-то поссорились. Но оказалось, и Ховрин был против экспроприаций и не понимал и не понимал, почему все бесятся. Хорошо еще, что нашей доброй хозяйки не было дома, она лежала в больнице, и она не видала, как мне нелегко было помирить всех рассорившихся между собой «видных членов» нашей Партии.

Приходил еще к Мар. Ник. ее «тихий поклонник», богач Мурзаев, чтобы у нее смотреть с-ров. Мы его интересовали, как какая-нибудь порода винограда, у него были свои виноградники и вино и, если бы мы были съедобными, он бы нас попробовал на вкус. Он удивлялся нам, да разве только он, почти вся буржуазия, с которой приходилось за всю мою революционную жизнь встречаться, говорили после моего ухода обо мне или о моих товарищах: «Знаете, ведь они интеллигентные люди: знают музыку, языки и читали абсолютно все, как же они могут быть революционерами?»


***
Так гнездились мы в «чеховской квартире» у Мар. Ник., покуда меня не арестовали.

Может быть, на много-много лет остались у нас самые лучшие отношения с нашей гостеприимной хозяйкой, если бы она сама, по собственной своей оплошности, не замешалась в мое дело.


***
Кроме перечисленных лиц, симферопольское ядро составляли целый ряд с-ров, которых я уже называла по Симферополю или которых, будучи высланы из Ялты, оседали в Симферополе около Земской Управы, главным образом в земельно-межевом отделе и статистике.

Я опять назову Льва Сергеевича Зака, имевшего уже тогда литературное имя своими работами по аграрным вопросам и по вопросам местного самоуправления, землемера Софиевского, Арвида Фосса – инженера, учителя Жарова, татарского писателя и учителя Грекова, Ковганенко, частного поверенного, Завьялова присяжного поверенного и еще несколько юристов и врачей, которые нам всячески помогали.

Из служащих Земской Управы у нас были свои люди: это Вагин - заведующий отделом статистики, племянник Итютневой и еще настоящий с-р комитетчик Александр Петрович Вангейм, расстрелянный белыми за то, что был Городским головой периода Временного Правительства.

Из молодежи у нас была очень хорошенькая и энергичная девица Фанни, дочь богатого купца и еще две девицы, служащие в библиотеке, куда была и устроена иногородняя явка. Обе они были арестованы при мне, но скоро выпущены. Одна из них Маруся была приятельница Арефьева, крупного саратовского работника, который сидел под фамилией Рожковского в Симферопольской тюрьме, будучи арестован еще в 1906 году в Ялте. Он считал для себя более удобным не называть своего имени, потому что по его процессу – восстание крестьян в Саратовской губернии, ему угрожало более серьезным, чем четыре года арестантских рот, как бродяге, которые он получил.

Благодаря стараниям Н.А. Архангельского у администрации Арефьев сидел в политическом коридоре, и при мне еще носил ножные кандалы. В тюрьме он был совершенно больной, нервный и разбитый от носки тяжелых кандалов. Это был типичный крестьянский работник. В 1918 году он прошел в Учредительное Собрание от низов демократии; тогда же в Симферопольской тюрьме, после побега группы анархистов, когда тюрьма была объявлена на военном положении и новая администрация для устрашения политиков чинила всевозможные зверства, она вырвала Арефьева из политического корпуса, после чего он получил 25 ударов розгами и 10 суток карцера лишь за то, что не встал на поверке.

Разрозненные и разобщенные после побега, мы политики не только не могли за него заступиться, но и вообще не знали об этом и правда ли это.

Из крестьянских работников в Симферополе были мне хорошо знакомы Жора и Яков, фамилий их не называю.

Яков получил каторгу и шел этапом через Симферопольскую тюрьму, когда я уже там сидела, а Жора-студент боролся с террористическими устремлениями крестьянских работников на Крымском полуострове и, если вырывался из уезда, то прибегал, усаживался за рояль и пел революционные «романсы» все на один мотив, мотив этот был на слова «ты не шей мне, матушка, красный сарафан», и только стихи на смерть Валерьяна Осинского, он пел с удивительным выражением и скорбным ликом.

Когда же он врывался в нашу поистине механизированную жизнь с торчащим клоком светлых волос и со своим репертуаром сентиментальных революционных песен, мы все улыбались ему и рады были его наездам.

Теперь я хочу описать еще одного мальчика-революционера, который 16-ти лет от роду, а может быть и моложе, вошел в ряды П.С.Р. и вскоре попал в Сибирь на поселение.

Мне сообщили, что какой-то мальчик-гимназист приехал из-за границы, вошел в с-ровскую гимназическую организацию и хочет познакомиться с кем-нибудь из комитетчиков. Когда он пришел, то я думала, что это, наверно, ошибка, так как этот изящный мальчик на вид 14-15 лет в заграничном костюмчике подростка и с бантом у воротничка показался нам прямо с картинки детской книжки для среднего возраста.

- «Ну, чего Вы хотите от нас?»

- «Хочу работать в организации, я с-р.»

- «Давно?»

- «С 1905 года, я был в гимназической организации в Киеве, меня уволили из 6-го класса; я был заграницей, прожил в Швейцарии год, читал всю заграничную литературу и знаю программу Партии; я хочу делать маленькую полезную работу в организации, для пропаганды я пока не подхожу».

- «Кто вас знает?»

- «За границей я бывал у таких-то (я забыла у кого). Здесь меня знают только гимназисты и мой приятель с-р, тоже гимназист, а больше никто».

- «Сколько вам лет?»

- «Через год я буду совершеннолетний»

- «То есть?»

- «Мне будет 18 лет».

- «Ну, хорошо. Ходите ко мне – привыкните, осмотритесь; а с боевиками не знакомились?!»

- «Нет»

И стал этот милый мальчик приходить, как только кончал приготовлять уроки для гимназии. Так как он не брал из дома денег, то сам давал 1-2 урока и на гроши существовал. Языки знал великолепно, и это ему помогало в заработке.



Вскоре я узнала, что его отец один из известных киевских адвокатов Ярославцев. Мальчик наш, товарищ юный, назывался Леонид, вернуться в Киев он не соглашался, так как расходился с родными в убеждениях.

Все мы очень трогательно заботились о Ленечке и оберегали его от ареста; кроме того нам хотелось, чтобы он скорее закончил свое среднее образование, и мы советовали ему перегнать класс и сдать экзамен на аттестат зрелости. Он честно налег на учебники, и ему это легко было, так как по общим предметам он перегнал гимназию. Родные его любили по-своему и много дали ему во всех отношениях, и мальчик получился необыкновенный.

Не знаю, чем бы кончилась моя или вернее наша опека Ярославцева, если бы я не была арестована. Вскоре и Ярославцев был арестован с массой компрометирующих документов и привлекался по ст.126 и еще за принадлежность к Партии по ст.101.

У этого мальчика был странный случай в жизни, о котором он мне рассказал, написав рождественский рассказ в тюрьме.

Он описывал один случай, как в ночь под Рождество Христово к богатому особняку подкатили собственные сани; госпожа и господин, владельцы особняка, закрываясь от снежной вьюги, шагали через огромные сугробы снега и наткнулись на пакет, лежащий в снегу – там плакало дитя.

Владельцы дома были очень богатые и бездетные люди и, увидев мальчика да еще с польским золотым крестом и записочкой «Леонид», родился тогда-то, сочли это даром божьим. Моментально маленький пакетик был водворен в прекрасные апартаменты и на утро уже около него суетились няньки и мамки.

Это обыкновенная история, которая случается всегда с другими, и не так становится обыкновенной, если человек узнает про себя что-либо подобное.

Вдруг, когда прошло 14-ть лет, и отец Ярославцева смертельно заболел, родственники сказали мальчику: «ты - подкидыш!»

Но отец назло родственникам выздоровел, а у мальчика все пошло вверх ногами; он вспоминал все свои детские обиды и наказания, а к тому же он был крайне избалованный и капризный мальчик, то в своих упреках он сделался невероятно жестоким. Людей, которых он и сейчас безумно любил, но никак не мог им простить – четырнадцать лет знать одну неправду!

Дело дошло до того, что мальчик просил его отпустить. Его отпустили заграницу, но опять же родные приезжали к нему, не могли без него жить, и снова начиналась драма; Леничка приезжал к ним – и все так вертелось.

Еще в тюрьме Леничка спрашивал меня, как же ему быть, кто прав? Все правы, говорила я ему; родные правы и Вы правы, но у Вас еще не созрело то чувство, которое Вас примирит с детскими обидами.

Так мучился наш юный товарищ, сидя в тюрьме и еще больше мучился оттого, что отец был далеко не левых убеждений и всю революцию называл: «мальчишки, дураки, жиды».

Лично я сама убедилась в этом, когда была на свидании с матерью в конторе, то какой-то господин, прямо черными словами «крыл» политику, так что начальник тюрьмы ему глазами указал на меня и сказал, что я тоже…

Выходя из канцелярии, я встретила радостное лицо Ленички, идущего в каторгу.

- «Папа приехал».

Через полчаса я шла опять по лестнице на прогулку и встретила Леню, чернее тучи.

- «Что, поссорились?» - «Да, поссорились».

Осенью был процесс; отец Л., как адвокат, взял на себя защиту Ярославцева. Мы – товарищи организовали ему прекрасную защиту. После мне передавали, не знаю – верно ли это, что отец попросил коллегу не беспокоиться, так как он сам будет защищать сына. Леничка не мог сопротивляться.

М когда старик выступил, то он забыл, что суд, что ст.101, что всю тяжесть обвинения надо направить на хранение литературы и за это просить снисхождения и т.д., но он от всего любящего отцовского сердца и в ораторском экстазе против революции бросал слова: «дураки-мальчишки, надо сечь!»

После этого было предоставлено последнее слово подсудимому. Леня встал и сказал: «признаю себя виновным в принадлежности к ПС-Р и во всех предъявленных мне обвинениях и в снисхождении не нуждаюсь».

Отец, бедный, был почти, что в истерике, а Леничка бледный, как полотно, оставался спокойным до последнего момента…

В тюрьме с Леничкой все время возился Постников и много занимался с ним. После освобождения другие товарищи заботились о нем. Леничка вокруг себя распространял удивительно хорошую атмосферу; юношеское красивое лицо так располагало к нему.

Четыре года каторги, как несовершеннолетнему ему заменили ссылкой на поселение и только через год или полтора, скитаясь по тюрьмам, он прислал мне письмо с поселения, в Баку.

Нельзя было этого чуткого и нервного юношу оставлять в атмосфере ссылки, и мы послали ему паспорт, деньги с тем, чтобы он бежал и кончал гимназию в Баку, где мы тогда жили.

Леничка накануне отъезда отправился попрощаться с рекой Леной, стал на утес и свалился с огромной высоты на лед реки и разбился. Не приходя в сознание, он умер от сотрясения мозга.

Через некоторый промежуток времени его родственники прислали нам фотографию холмика могилы и низенького белого креста.

Там где-то на Севере Тобольской губернии находится могила нашего юного товарища Леонида Ярославцева, не успевшего жить.
***
Незадолго до своего попадания в тюрьму, я и мои товарищи были потрясены колоссальным провалом, обнаружением или выдачей Севастопольского склада бомб и оружия на хуторе Карла Штальберга, который до этого был арестован, сидел несколько месяцев в тюрьме, хворал и как нервнобольной был выпущен на свободу, но снова был арестован.

В политическом Красном кресте говорили, что он плохо симулировал сумасшествие, потому его снова арестовали. Это были дамские разговоры, только вредящие делу Штальберга.

На самом деле на всех окружающих Штальберг производил впечатление больного человека, а выдача кем-то его склада с 75-ью бомбами, двумя пулеметами и 27-ью винтовками, несомненно, усилило нервное его заболевание.

Жена Штальберга, а также ее сестра Е.П. Караваева, были арестованы после обнаружения склада. Дети были брошены на произвол, и всем трем угрожал в лучшем случае расстрел, а в худшем – повешение.

Дальше я буду рассказывать об этом крайне запутанном и сложном деле, когда я лично познакомилась с участниками его в тюрьме.

8-го января 1908 года в 7 часов вечера раздался звонок, и вошла полиция. Обыск. У меня сидел С.П. Постников. Час тому назад Прилежаев, захватив протокол, свои статьи и статью Зака и резолюцию Общекрымского съезда с-ров отправился на вокзал, чтобы ехать в Питер. При нем ли ехали материалы или он успел опустить их в почтовый ящик – я не знала, но обыск в такой неожиданный час я могла только объяснить себе арестом Прилежаева на вокзале.

Прилежаева на вокзале не арестовали, но случилось другое: уходя, Прилежаев дал мне финансовый отчет за полгода, который нужно было передать для напечатания в типографию. В это время у меня был страшный озноб, я была больна малярией, и я не могла даже вынуть руки из-под одеяла и шуб и просила положить отчет в сумочку, в боковой наружный карман с тем, что, когда падет температура, я встану и, если до вечера не успею передать на квартиру, куда являлись из типографии, то спрячу бумажку в пакетик на ночь.

Приход полиции был столь неожидан, что я забыла про бумажку, где по белому черно было написано: от предприятия такая-то сумма - предприятие была экспроприация, и дальше следовали параграфы: в тюрьму – столько-то, Ц.К. – столько-то, за напечатание прокламаций – столько-то и т.д.

Страшно компрометирующий не только меня, так как на сумочке не написали мою фамилию, а всю квартиру и главным образом М.Н. Соловьеву, которая лежала в больнице, и на которую был адрес для обыска. У меня сразу молнией прошли все эти мысли в голове, как только я увидела у постели сумочку.

М.Н. Соловьева была известна в городе, как работающая в Красном Кресте и помогающая с-рам; это началось с того времени, как ее сестра – Валерия, отчаянная с-рка, была арестована. Она вела себя очень демонстративно в тюрьме, не скрывая своих симпатий к с-рам, но благодаря неоднократным посещениям М.Н. жандармов и просьбе об освобождении «заблудшей овцы», Валерия была выпущена и сейчас работала плохо или хорошо около Орг.Бюро в Питере – этого я не знала.

Этот документ мог установить личную связь М.Н. с с-рами

……………………………………………………………………………………………………

Отсутствует 1 лист оригинала

……………………………………………………………………………………………………

Старался, чтобы я оставалась в тени, но вдруг у меня началась ужасная икотка, как у кликуши и…. еще бы момент и записка бы выскочила.

- «Сергей Порфирьевич, дайте воды!». Тот налил чаю, а пристав сам передал поскорее, а затем тихо сказал Постникову: «Барынька хорошо проглотила, а теперь запивает».

Если бы не этот инцидент меня бы арестовали, так как ордер на обыск был прислан из Севастополя не на мое имя, но жандарм и сыщик настаивали на аресте, - «так как госпожа проглотила бумажку».

Когда пристав хотел вписать этот инцидент в протокол, я уже могла говорить и сказала ему: «все это пустяки, все вы видели бумажку, большую, белую и я ее не могла никогда проглотить, так как она очень большая, но вы все бросились на меня и бумажка выпала, ищите ее там на полу; это еще нелепее получается, потому что бумажка ведь из прачечной, которую я боялась, чтобы во время обыска не потерять (и правда в квартире была такая бумажка), а воду я пила потому, что Вы меня сдавили и кровь пошла горлом – видите сколько крови!» Действительно кровь была на платочке; вид у меня был самый кроткий и благородный. По паспорту я была женой морского офицера, Гликерия Харитоновна Мюллер, 25-ти лет, но была моложе и вовсе не имела вида отчаянной террористки или бомбометательницы, а кроткой и изящно одетой женщиной, в платье моей питерской богатой сестры.

На это Постников обратил внимание пристава, чтобы он меня не пугал и не беспокоил… такую больную женщину.

Положение балансировалось, пристав не знал – арестовывать нас или нет.

После происходит другое событие, которое нас обоих ввергает в большое смущение и волнение. При личном обыске у Постникова в пальто обнаруживается письмо с наклеенными марками, которое он не мог опустить в почтовый ящик, так как из ящика выпирали письма. Его письмо было крайне важное: он предупреждал в Джанкое квартиру, в которой были четыре бомбы, чтобы ее немедленно очистили, так как он беспокоился за квартиру в связи с арестами крестьян, которые посещали иногда эту квартиру.

Отыскивая другой почтовый ящик, он подошел к моей квартире, куда забежал на полчаса, зная, что я больная. У меня пала температура, и я была уже одета. Никто из нас не предполагал, что обыск может быть около 7-8 часов вечера, когда обыски в Симферополе делались всегда после 12-ти часов ночи.

Письмо было такого содержания: «Ваши каракулевые шкурки, - все четыре, мне не нужны и Вы их можете немедленно продать другому покупателю».

Учитывая всю опасность, связанную с этим письмом и потом, желая также предупредить обыскивающих, Постников совершенно спокойно говорит: «Ах, да! Вот у меня письмо одному торговцу каракуля, это Вас не интересует!»

Пристав и говорит: «нет, все-таки дайте его, мы прибавим к протоколу, что ничего предосудительного не найдено, как, например, письмо торговцу каракуля…»

Конверт положил в одну сторону, письмо в другую. Я по смыслу письма и по тону Постникова поняла, что дело очень опасно, и он попал хуже, как нельзя, но подробностей я не знала.

Долго не приходилось об этом думать, я вспоминаю, что с минуты на минуту должен вернуться Л. Суховых без паспорта, который приехал ночью, а сейчас пошел заменить меня на собрании в Литовский полк, так как после падения температуры я не могла никуда идти. На качалке у окна валялось его студенческое пальто и фуражка и еще минутка - две и он должен появиться в казенном солдатском пальто.

Что делать?

Мне делается невероятно душно и я прошу открыть окно и ставни с расчетом, что идущий может увидеть со двора, что у нас делается.

Пристав торопится открыть окно и говорит: «барынька, совсем не понимает, что во время обыска нельзя этого делать; ну, да бог с ней!»

Л. Суховых, как потом рассказывал, улыбающийся подошел к окну и, увидев, что его кто-то открывает, обнаружив у меня столь блестящее общество, одним духом был за воротами. Мы его не видели.

В то время, как у нас пишется протокол, Суховых успевает предупредить Леничку Ярославцева, идущего ко мне, что обыск, а тот, в пяти минут ходу, успевает известить нашу гимназическую организацию и в каких-нибудь полчаса, город знал, что у нас обыск. М.Н. тоже известили.

Пристав, написав протокол без занесения инцидента с бумажкой, ушел позвонить по телефону, а затем, вернувшись объявляет нам, что мы оба арестованы и сокрушенно добавляет: «я не видел записки, я не внес ее в протокол, но это изменило направление в положении дела и высшей власти…, а, право, мне жаль барыньки».

Нас выводят и ведут на квартиру к Постникову, чтобы произвести там обыск. Суховых стоит на тротуаре и видит это. Тогда он проникает снова во двор и видит, что в квартире М.Н. потушен огонь и что засада ушла, очевидно, со всеми нами; он ставит Леничку Ярославцева на посту, чтобы тот дал сигнал, если будет идти полиция, а сам влазит в открытое окно, забирает свое пальто и фуражку, паспорт из тайника и даже те злосчастные открытки и быстро выскакивает вон из окна.

Когда я сидела во время обыска у Постникова под охраной, к радости своей увидала моих приятелей, которые мне что-то жестикулировали.

Наконец, все формальности были окончены и мы отправились в тюрьму. Дорогой С.П. рассказал мне подробно про шкурки, и отчаянию моему не было предела.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В