страница14/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16
Баку – с февраля месяца 1909 года по июнь 1910 года

Когда я приехала в Баку, то оказалось, что там не только были остатки с-ровской организации, а там была огромная организация, совершенно еще сохранившаяся. Ее не коснулись глубоко ни административная репрессия, ни азефовщина, в смысле ее организационного разоружения. Организация была настолько сильна, что тот или иной арест в периферии моментально наполнялся из резервов ее; в верхах чувствовались недостатки в работниках – интеллигентах, но это последнее уже стало бытовым явлением во всех организациях Партии.

Около Исполнительного Комитета активно работающих и несущих ответственные функции было свыше ста человек с-ров.

За полтора годы нашей работы и моего пребывания в этой организации не было ни одного обыска (кроме как у Курима), ни одного провала среди этой группы лиц. Мы так сомкнулись, сжались и спрятались под влиянием азефовщины в подполье, что проникнуть провокатору было трудно. За это время наша работа достигла колоссальных размеров, небывалых в смысле издательских достижений, небывалых в смысле того количества пропагандистов, которых мы провели через наши партийные семинарии и небывалой в смысле нашего фактического господства среди промысловой демократии.

В своем описании партийной работы в Баку, отчасти буду придерживаться моей корреспонденции из Баку, напечатанной в № 31 «Знамени труда». Корреспонденции уже писала в Москве, куда пришлось уехать после грандиозного провала нашей типографии.

Наша типография блестяще просуществовала полтора года, ее оборудование позволило приступить к печатанию номера «Знамени труда» для Центрального Комитета. Это был номер 25-ый. Арест типографии случился почти накануне первого мая. В типографии кроме отпечатанного номера «Знамя Труда» в 3-х тысячах экземплярах были взяты первомайские прокламации, в десятках тысяч экземплярах.

Вместе с ними был взят текст прокламации, написанный мною. В ту же ночь почти у всех активно работающих были обыски. Был обыск в квартире Постникова, где я жила.

По уходе полиции мы ликвидировали квартиру и почти все активно работающие перешли на нелегальное положение.

Путь, каким была раскрыта типография извне, был гениальный, если можно так выразиться, о нем я буду рассказывать позднее.
-
Главным вершителем дел в Баку был Совет бакинской организации, он выбирал Исполнительный Комитет, который и орудовал в организации.

В Исполнительном Комитете работали М.Н. Успенская, С.П. Постников, рабочий Тихомолов – кличка «Тихомолыч», Виктор нелегальный, Фома нелегальный и дядя Коля – полулегальный. По обсуждению моей кандидатуры меня кооптировали в Комитет.

В Областном Комитете работали: М.А. Сундукианц, Степан Степанян Сако, Леван и, кажется, Петрович.

Прежде, чем сделать описательный облик названных мною лиц, которые мне не были раньше знакомы, я расскажу о том настроении, которое было тогда в Баку.

Худшего душевного состояния, которое мы переживали тогда, и представить себе нельзя. Мы только что получили и прочли №15 «Знамени Труда» от февраля месяца 1909 года, посвященный целиком делам Азефа. Из него мы узнали подробно всю историю Азефа.

Правда, все мы прекрасно понимали всю важность этого несчастного события в жизни Партии и, хотя отлично знали, что нелегко и так быстро изживется оно и что надо запастись долгим терпением, но все же всем нам крайне тяжело было пережить всю эту трагедию.

Собственно говоря, мы – периферия и с ней вся Партия только сейчас полностью переживала эту провокацию и жестоко терзалась ею. Моральный удар был нанесен нам в самое сердце. Мы видели, как инфекция азефовщины распространялась все глубже и глубже.

Даже сейчас в 1925-ом году, когда проскользнули сведения – слухи, еще нигде не опубликованные о том, как по-мещански скромно, с немецкой женой, кончил свою карьеру Азеф и умер у себя на постели, невольно начинаешь волноваться, вспоминая «азефовщину».

В этом же номере «Знамени Труда» мы узнаем от Рутенберга подробно историю с Гапоном. То, что скрывалось от широких кругов Партии и что вместе с азефовским нарывом вскрылось – было глубоко грустно и противно…

Снова всплывает имя провокатора Татарова, как невинной жертвы; говорили об ужасной расправе с ним ножом. Может быть, это легенда с ножом легла в роман Андрея Белого «Петербург», где одно лицо зарезает толстого провокатора ножом у него на даче.

И действительно надо было иметь в то время здравый разум и чистое сердце, чтобы не попасть в водоворот партийных страстей. Нас, конечно, спасала связь с огромной партийной организацией и дело, которому мы служили не первый год. Но все-таки и мы к каждому известию или к новому провалу в организации того или иного города относились судорожно и нетерпеливо.

Часто успокаивая других и желая поддержать бодрость в партии, мы сами не были богаты бодростью.


***

После конференции активных работников, которая состоялась в первые дни моего приезда, мы стали подготовлять районы к созыву Совета организации. В это время приезжает Борис Михайлович (Александр Алексеевич Ховрин) как уполномоченный Ц.К. с тем, чтобы мы произвели выборы на V Совет Партии. Просил действовать скорей. Действительно надо было действовать спешно и мы собираем ускоренным темпом совет организации и выбираем делегатом на Совет Партии Сергея Порфирьевича Постникова, который под фамилией Поспелов выступает на Совете.

До Совета организации на конференции работников мы вынесли ободряющую резолюцию Ц.К. вообще, но это не мешало нам в ней торопить верху к созыву скорейшего Совета Партии, чтобы формально устранить от активного руководства лиц, непосредственно связанных долгой работой с Азефом, которых центральное положение было двусмысленным.

Без приведенной мною части мотивировки резолюция наша была полностью напечатана в №7 «Знамени Труда» от 27.04.09г.


***
В своей корреспонденции из Баку я говорила, что начиная свое описание с начала 1909 года, я упомянула о том, что вся организация со времени Лондонской конференции до описываемого момента, т.е. до девятого года, находилась в периоде спаивания разрозненных частей. До этого она пережила целый ряд крупных арестов и в силу этого, не было возможности вести большой углубительной работы: работа была направлена таким образом на налаживание организационной стороны.

Между прочим, подтверждение этому я встретила в статье неизвестного мне автора, помеченной в виде корреспонденции из Баку в №18 «Знамя Труда». В этой чужой корреспонденции, кроме сказанного, отмечается характерная черта работы Бакинской организации, которая в мое время не только не исчезла, но ярко выпятилась.

Эта черта – успешное участие партийных рабочих в экономических организациях. Чистая политика отошла на второй план. Это я сильно почувствовала на первом Совете организации, где идеологи «долой подполье» выступили во всей своей широте.

Крупным из идеологов этого направления являлся «Тарас» по фамилии Бахметьев. На него ориентировались наши два комитетчика Фома и дядя – Коля. Вскоре эти оба ушли от партийной работы, но у дяди-Коли все время были срывы обратно к нам. «Тарас» был видный конспиративный работник, успевший подчинить себе в недолгий срок Бабий – Бабский кооператив «Труд» по электрической силе и кооператив этот с большим успехом устраивал свои отделения во многих районах: в Балаханах, в Черном городе, в Белом городе и Сураханах, начиная проводить там всюду аналогические тенденции под влиянием жизни.

Твердо не помню – был ли в Сураханах кооператив или еще где-либо. Твердо помню, однако, что у Тараса был огромный запас энергии. Знаю и то, что у него была огромная нетерпимость к подпольной работе. Сразу же на первом собрании я почувствовала в нем в отношении нас антагониста. Кроме того, Тарас будировал и уходил из организации. Самое лучшее было согласиться на его желание – пусть уходит и делает свое верное и спокойное дело, а не «мутит» народ в организации.

Вся его сила была на Баби-Эйбаде, там же работали я и Тихомолов и может быть, избыток нашей энергии был вызван напором Тараса уничтожить подпольную организацию. Конечно, наша работа не была состязанием с работой Тараса, к которой я и мы относились с симпатией и отдавали ей и тогда и сейчас должное, но разрушать подполье за счет легальной работы в ликвидационный период азефщины я считала легким и жестоким делом. Тарас стоял на самом правом крыле нашей Партии и подход у него был ликвидаторский – меньшевистский.

Отсюда и термин ликвидаторский – ликвидировать подпольную политическую организацию. Но аполитизм кооперативов опередил Тараса и кооперативная работа отошла до лавочных интересов. Чтобы быть до конца справедливой надо заметить, что вопрос о желательном типе работы: в подполье или в экономических легальных организациях не местного Бакинского масштаба.

Этот вопрос входил повседневно в жизнь Партии все острее и острее. Мы уже видим, что эти вопросы начинают дебатироваться в социал-демократической и нашей прессе. Мы видим уже статьи по этим вопросам в «Знамени Труда». Самым ярким легалистом можно назвать В.Н. Лебедева. Воронова (См. его статью в №18 «Знамени Труда» от 16-го мая 1909 года.) Этим вопросом был заинтересован V Совет Партии.

Все время в «Знамени Труда» появляются статьи с тем или иным уклоном, потому я отклоняюсь немного в старину и укажу на статьи Н.Н. Соколова в №25 «Знамени Труда», за подписью старого работника.

Он тоже волнуется вопросами повседневной жизни демократии и упрекает верхи, что все новые вопросы легальной работы для Партии являются, как бы насыпками… Вслед за этой статьей появляется статья на ту же тему, но совершенно в других тонах сдержанных, автора В.М. Зензинова в № 26 «Знамени Труда» под названием «О партийных задачах времени» за подписью Ал. Клюева.

В № 30 «Знамени Труда» помещена статья Н.Д. Авксентьева под названием «Ответ Воронову», за подписью Н.Д. и, наконец, в №32 «Знамени Труда» мы находим статью С.П. Постникова за подписью А. Поспелова.

Эта статья, солидаризируясь с «Ответом Воронову» Авксентьева, расходится со статьями авторов – Старый работник и Ал. Клюев в оценке действительной тактики партии в легальных организациях. Эта статья интересна своими фактическими итогами нашей партийной работы в легальной организации за пятилетний период времени.

Так как я лично участвовала почти во всех этих организациях, то излишне будет здесь развивать свою точку зрения, которую можно назвать параллелизмом политики и экономики. В дальнейшем, когда подполье было совершенно уничтожено, этот вопрос стал для Партии настолько тяжелым, что его идеологи сгруппировались вокруг газеты «Почин», издаваемой в Париже и редактором которой был Лебедев-Воронов. Слетов принимал живейшее участие в этой редакции. У меня совершенно не сохранилось в памяти участие Чернова в этой полемике.

«Почин» вышел в номерах.


***


Возвращаюсь к описанию Бакинской организации, скажу, что весь Совет организации был численностью около 50-60-ти человек. Одних решающих голосов было 30. Мне трудно сейчас вспомнить, как было произведено это представительство по районам, но на Совете была представлена рабочая организация из 4-х районов: Балаханы, Баби- Эйбада, Городского района и Белого города, Морской район.

Представители армянской организации с-ров, представители нефтепромышленного Совета и Союза металлистов, затем представители всевозможных профессиональных Советов города, которые были с.-р. организации. Дальше следовали представители кооперативов, из учительского Союза, а также целый ряд работников от той или иной группы несут различные партийные функции: литературная комиссия при О.К., финансовая комиссия, техническая группа, уполномоченные О.К. и П.К.

Количество рабочих на этом Совете было подавляющее, но не чувствовалось недостатка и в интеллигентах.

В течение всего времени, как длился Совет, можно было отметить у рабочих достаточный опыт по организационным вопросам, правильные взгляды по вопросам нашей тактики, на недостаточную освещенность в области теории.

В организации не было определенной группы пропагандистов, а если имелись отдельные лица, то занятия с рабочими носили случайный и бесконтрольный характер.

Мы, вновь приехавшие, предлагаем начать занятия в кружках по специальностям и вести свои занятия путем семинара. Здесь же удастся выяснить, что занятия в кружках велись по такой системе, что от террора переходили к политической экономии, а от нее к аграрному вопросу у с-д. Это было общее несчастье всей подпольной работы, когда одному и тому же человеку приходилось читать о крепостном праве, а потом общине. Если нам не удавалось строго распределить занятия по специальностям, так как нас было страшно мало, то мы применяли в занятиях такой способ.

В целом ряде однотипных кружках преподавали один и тот же предмет и завершали это занятие общим собранием всех кружков, на котором и устраивали собеседование на пройденную тему.

Результаты получались сверх ожидания – блестящие, из всей массы выделялись способнейшие и начитанейшие рабочие, для них мы создали высшие школы.


***
После отъезда Постникова, успевшего войти в Морской союз и о котором я буду говорить, нам пришлось разделить организацию так: М.Н.Успенской вместе с Фомой и дядей-Колей вести Балаханы. Кроме организационной работы Успенская вела там два кружка высшего типа. Один - исключительно по философским вопросам, другой – по обще программным. Я не буду здесь говорить о кружках мелких, которые велись самими рабочими из высшей школы – их было много и всех не приведешь.

Городским районом ведал Виктор, но собственно говоря, весь район был на руках рабочих с.-ров, как русских, так и армян, участвующих в профессиональных Союзах.

Сураханский район обслуживался дяде-Колей через нефтепромышленный Союз рабочих. Я взяла вместе с Тихомоловым весь Беби-Эйбодский район.
***

Мне хочется сказать несколько слов о Баку, этом поистине евразийском городе и его окрестностях. Что такое Беби-Эйбад?! – это бухта Каспийского моря, где часть моря предполагалась засыпаться, так как там было бездонное море мазута.

Вдоль берега идут промыслы и здесь не только земля, но и воздух и вода были насыщены мазутом, а на Беби-Эйбаде все же можно было дышать: близость воды и прибрежного ветерка-мариаммы или же с севера норда, уносивших неприятные запахи в сторону, освежало место.

Всего час езды на линейке из Баку и Вы попадаете в этот район. Если же Беби-Эйбад рассматривать как красивое и живописное место на берегу моря, то это совсем не то! Там страшно с обычной точки зрения: ибо земля, мазут, руки, ноги, одежда – черным черно. Дыхание сперто, глаза воспалены.

Температура летом свыше 55 градусов. Весь Беби-Эйбад и все промысла в мое время были покрыты белеющими вышками, они сделаны из гисполина, огнеупорного вещества. Эти вышки будто лилипуты Эйфелевой башни, такая форма, как имела сама, если ее немного сфотографировать, то похожа. Высота этих вышек равна трехэтажному дому, посреди нее движется бадья по стальному шнуру через колечко, прикрепленное вверху. Так черпается мазут, одна бадья опускается, другая – поднимается. Я не знаю хорошо механики черпания мазута, также и очертания вышки мазутной, но это трудная и черная работа. И только шахтеры уступают нефтедобытчикам. Много неожиданностей и случайностей в жизни нефтяного картальщика. Забьет фонтан, выскочит камень, высечет искру о металлическое колесо, огонь – пожар, горит вышка, горит фонтан, горит промысел, горят промысла.

Не рады рабочие никогда фонтану – или пожар, смерть и гибель; или забьет фонтан и в одну ночь покроет все годовые расходы по промыслу и всю годовую добычу нефти, и все заработки. Рабочий остается без работы. Вот почему так крепко держались, даже темные элементы за Союз, за возможность страхования от безработицы, в случае чего.

Быть может, как бы за счет компенсации гнева земли, изрыгающую из себя черную гадость, небо посылает на фонтаны пожары и этим урегулируется рабочий вопрос.

Надо заметить, что не все фирмы драконовски рассчитывали рабочих после фонтана. И мне кажется, что между фирмами Нобеля и Манташева эти вопросы были урегулированы отчасти, но дело в том, что полностью содержать безработный штат ни промысел, ни одна фирма не могли, да и промысел не мог выдержать большого количества нефти, так как инвентарь промысла не был соответственно устроен.

Некоторые, и в том числе мусульманские, фирмы склонны были заподозривать рабочих в кознях, в поджогах фонтанов, чтобы рабочие не лишились заработка. Это – большая неправда!!

Когда горит фонтан, на промыслах паника, черный дым стелется на землю и некуда бежать. Здесь же и казарма, и дети, и скарб, и последняя рубашка. Хорошо, если ветер в сторону подует.

Я видала один пожар, страшно, жутко… Никто его не хочет…

И жестоко обвинять рабочих в такого рода пораженстве! При входе на Беби-Эйбад, налево стоит тюрьма. Знаменитая Браиловская тюрьма для политических заключенных: она двором соприкасается с морем и дорога тюремная спускается далеко в море.

И море здесь глубоко,

Далеко не уплывешь!...

Напротив тюрьмы расположено здание Электрической силы и там же кооператив «Труд».

Беби-Эйбад несколько предемократичен. Мне показывали рабочие места над Беби-Эйбадом, где в 1905 году они мечтали устроить рабочие городки, чтобы увести население из промыслов, это необходимо было сделать даже и в интересах промышленности, не говоря уже об интересах тружеников, дети которых росли черными галчатами…

Балаханы находились час езды от Баку. Там старые промыслы, старый город. Я была там больше 300-т раз, но я не могла запомнить ни улиц, ни пропусков, ни пустырей, ни брошенных мест, ни богатых или бедных промыслов.

Бросались иногда вотще одно или два здания электрической силы, потому что они диссонировали с общим ландшафтом.

Народы, населяющие Балаханы, можно сказать, были всех наречий и племен Азии и Европы. Больше Востока, чем Запада.

Наши – белые – сквозь сажу, и мазут светились голубыми сероватыми глазами. Там были и русские южане, но больше черноглазые с Востока, из них живые грузины, приветливо-гостеприимные, армяне – плутоватые какие-то с глазами, будто иглы. Шли потом: мусульмане, турки, персы и еще (как будто почему-то нация отдельная) – караимы.

Смешаны там все народы и, совсем, поэтому не спокойно жилось там.

Женщины все были в покрывалах, носили шаровары, а на ноги одевали маленькие туфельки без задников на высоких каблуках; убегали при всякой возможности в сторону от прохожих. Мусульманские женщины очень чистые с виду.

Там же встречались с 12-ю косичками по сторонам заплетенными и старушки, и молодые армянские жены и сверх этих косичек белый кусочек вуали. Как бы под венец им одели. Грузинок я не видала, этих женщин так мало. Есть там и дикий народ, но их я не видала, а может, и нет его, хотя легенда о существовании таковых еще живет в Сураханах.

Странный там народ и неведом он Западу и, если расскажешь, то наверное не поверят, что возвращаясь с занятий, где битых три часа говорила о минимуме заработной платы, о восьмичасовом рабочем дне, о праве на страхование, о праве на труд, - я встретила голых рабов, черных от солнца, цепями себя бьющих, и с кровью на теле, с рубцами наравне, как цепи. Они скорбно шли с факелами красными, мазутом смердящими, в печали глубокой. Шли с согнутыми спинами, склоненными головами и не видели ни тебя, ни прохожих и только лишь цепями били себя.

Ужасно представить, как страшно больно бьют они себя!

Ушли,… столбы пыли и цепи звенят все тише и тише, и только красные факелы светятся и черный от них идет смрад.

Что это?! – ночь р а с к а я н и я.

Эта религиозная церемония предшествовала празднику Шах сей, вак-сей.


***
Черный город – это совсем не самое ужасное место, там перерабатывают мазут на нефть, бензин и краски. Может правильнее сказать р а з л а г а е т с я мазут на эти вещества. В Черном городе по трубам за десятки верст течет мазут, а из Черного города – в Белый поступает по трубам, и там уже белые цистерны наполняются всякими продуктами: бензином, керосином и всем тем, чего Европа не может выдумать в своих лабораториях.

Из Белого города трубы идут в море, а в море подплывают пароходы и идут они вверх по Волге или вниз по Каспию на другую сторону – в Азию.


***

Морской Союз, оставленный на некоторое время без руководителя из-за отъезда Постникова, был на нелегальном положении.

В этом Союзе насчитывалось до двух тысяч членов, в наше время число плательщиков было свыше 600-т человек. Они имеют свою газету «Морские волны», которую вел С.П. Постников; жизнь в Союзе была, несомненно, он вел переговоры с хозяевами, которые все же считались с представителями Союза.

Все мелкие конфликты разрешались немедленно, и это имело колоссальный успех в рабочей массе. Союз поддерживал безработных, всем членам Союза оказывалась медицинская и юридическая помощь безвозмездно. Мне несколько раз передавал Постников, как удавалось предотвратить всевозможные конфликты хозяев с рабочими с помощью своевременного вмешательства Союза.

Союз обслуживал моряков Каспийского моря и имел связи с Волжским судоходством.

История Союза длинная. В наше время сидел в тюрьме председатель Союза Моряков под кличкой «Костя». Какая- то легендарная личность по бесстрашию и сообразительности. Это был Семен Иванович В е р е щ а к. Родом из крестьян, он своими не дюжими способностями выходит в верхи организации и в Союзе моряков творит чудеса.

Я мало его знала, мало знаю революционную его карьеру, встречаю его уже заграницей в 24-ом году, где он уже почти что инженер. Дошел он до этого самоучкой.

Около Союза был еще немолодой учитель под кличкой «Курилка», его жена – Шура и мрачный тип – Семен. Через недели две после отъезда Постникова был выпущен из тюрьмы рабочий «Вася», тоже работник в Морском Союзе. Это Федор Андреевич С т а д н и к о в; в 17-ом году от Воронежской губернии он прошел в Учредительное собрание. Вся его революционная карьера прошла в крестьянской организации Воронежской губернии и в восстаниях. Своей внешностью рабочего - крестьянина это человек привлекал к себе всех, человек с небольшим образованием, но большого природного ума, он сразу очаровывал людей. Под демократической внешностью у него была тонкая душа, он обожал детей, и дети обожали его. Женившись на интеллигентной барышне, он как-то несколько растерялся выпавшему счастью и когда этот брак разлетелся, Вася стал тем же обаятельным революционером.

Я не знала его конца, но попав в тыл белых и видя их зверства, Стадников, движимый лучшими чувствами, спасает от расстрела и изнасилования большевичку у себя в лазарете. После этого случая его большевики не трогают в Советской России, и до 21-го года я знаю, что он не пользовался никакими привилегиями бывшего революционера.

Около Постникова работают два моряка Сережа и Костя, и еще служащий на трамвае – контролер. Он вел свой Союз.

Весь центр нашей промысловой работы лежал в Союзе нефтепромышленных рабочих и в Союзе механиков рабочих. Оба Союза, обхватывающие тысячи занятых на промыслах рабочих в это время выдерживали колоссальный натиск на себе новых и новых репрессий политического и экономического характера. В конце концов, создалась такая ситуация, что Союзы не могли участвовать в событиях рабочей жизни, и существование их свелось к нулю.

После проигранных забастовок, рабочие уходили из Союзов, жизнь в них замирала, и мы тщетно бились, как задержать бегство из Союзов. Мы почти принудительно заставляли своих одно партийцев оставаться до последнего издыхания Союза, но политический натиск извне уничтожил экономическую самозащиту рабочих и Союз умирал на наших глазах.

Настолько было все катастрофически в этих словах, что я не почувствовала их души. Разрушению союзов способствовало еще разно национальный состав промысловых рабочих и связанный с ним национальный антагонизм.

Чтобы задержать стремительный поток демократии из мертвых форм союзов и оживить классовую борьбу, мы стали устраивать рабочие клубы, но здесь же на первых порах пришлось остановиться. У нас не хватало людей на эту культурно-социалистическую работу, так как все почти наши интеллигенты были нелегальными, и мы пассивно смотрели, как первых две-три недели с-д. в клубах имели успех. Они сделали то, на что мы не решились, сняли с подполья работников и бросили их на клубную работу. Но это тянулось недолго: аресты культурников и разгромы клубов согнали тех в подполье, кто уцелел.

Этот эксперимент нам ничего не стоил, а с-д. был нанесен удар. А уцелевшие клубы носили специфический характер клубов «танцулек» и чаепития. Даже и в такие учреждения советовали мы идти своим рабочим, чтобы быть в повседневной жизни своего собрата.

Кооперативная организация, имеющая свой «Трудовой Голос» держалась при нас несколько дольше других легальных организаций. Ее родоначальник – наш покойный товарищ Щеглов (Федотов) уделил не мало сил и энергии, чтобы раскинуть сеть кооперативов в Баку. Его арест и смерть вынули живую душу из кооператива, и мы уже видим там дух аналитизма, как в головщике Тарасе, так и в «Голосе Труда».

Без идейного содержания кооператив выродился на наших глазах в простую лавочку и дольше других организаций держался.
***
Городская организация, которой ведал Виктор, и которая являла собой узел городских профессиональных союзов, имеющих Ц. Бюро, обслуживалась не одним десятком с-ров. Мне трудно сейчас прикрепить то или иное имя к тому или другому профессиональному Союзу, чтобы не вышло ошибки, но я назову имена лиц, которые работали в городском районе: Баласян, по профессии приказчик обувного магазина, по происхождению и внешнему виду интеллигент. Затем старик с-р бакунист, он был связан с печатниками и книготорговцами.

Исаак, рабочий-еврей от Профсоюза гладильщиков, самоучка, прошел в Комитет организации и был на своем месте.

Василий, владелец прачечного заведения и в тоже время имеющий какое-то отношение к слесарскому искусству.

Александр – Саша, служащий в кустарном магазине, и принимавший наиживейшее участие в работах Ц. Бюро профессиональных союзов. Александр – интеллигент, имеющий какое-то отношение к трамвайным служащим.

Софья Ивановна, акушерка, она не имела никакого отношения к Союзам, но сидела на явке городского района.

Около этой публики, или вернее эта публика пользовалась для конспиративных целей квартирой барышни – Зины, которая была хозяйкой в какой-то иностранной фирме, и большое помещение было к нашим услугам. Помогала нам еще Вера К о р с у н с к а я и Надя Д е р з и о б с к а я, приехавшие в конце лета из Астраханской ссылки.

Брат Виктора бегал по всем поручениям и, наконец, Елизавета Моисеевна, фельдшерица в лечебнице доктора Галкина, была самым верным человеком не только в городском районе, но и у Комитета.

Скоро мы ее поглотили всецело, и она ушла на конспиративную работу вся.

Эта вся публика, кроме Саши и брата Виктора, работала давно в организациях и сидела не раз в тюрьме. Они были связаны не только с городской массой, но некоторые из них занимались хранением и транспортированием литературы.

Типография стояла особняком, и никто с ней не обращался из всей этой компании, кроме Виктора, который совершенно ушел от партийной организации и отдался всецело издательскому нашему делу, о котором я буду подробно писать.

Летом приехали братья тер-Оганяны. Студенты. Один назывался – Ваня, другой – Рубен, ему во время армянской резни прострелили ногу, и он ее потерял, и третий брат, к сожалению, забыла его имя.

Все они с живейшим интересом посещали наши Общие собрания пропагандистов. Их приятель, бывший южный областник по кличке «Князь» появился с их приездом; он был на двух-трех крупных собраниях. У него, как мне казалось, несмотря на его заслуги в области революции, если у него они и были, остался еще не изжитый предрассудок его предков, что женщина – баба и в политике ей не место. Он не остался у нас работать и мне он не понравился, также как и я ему.


***
Около О.К. или вернее около всеми любимой Марии Александровны Сундукианц была масса публики и ее популярность выходила за пределы города, области, Кавказа. Умные бюрократы, крупные коммерсанты Кавказа, люди, которые считали себя государственно мыслящими личностями, презирающие нас и революцию, говорили о М.А. Сундукианц с большим уважением. А Армянское общество считало ее самой умной армянской женщиной. Я передаю чужие мнения, потому что М.А. стала мне и моему мужу близким человеком и мне неловко расписываться ей публично в своих симпатиях. Ее имя войдет одним из первых имен в освободительное движение и России и Армении. Ее большой поклонник и советчик во всех своих с-ровских делах был доктор Атабеков, так трагически погибший в гражданскую войну.

Инженер Никита Моисеевич Мост, директор Монташевских промыслов оказывал, благодаря М.А., тысячи нам одолжений. Другой какой-то инженер-химик со станции электрической энергии по фамилии П. давал нам ночевки и рисковал с нами ежедневно.

Еще в Балаханах была Елена Ивановна, учительница, которая в Совете съезда нефтепромышленников питала с-ровской крамолой весь учительский союз. Еще была одна учительница - армяночка и ее брат, фамилию, к сожалению, забыла, жившие в типографии, носившие в себе традиции армянско-с-ровской организации с некоторым определенным налетом.

Все члены были под нравственной опекой и давлением Марии Александровны Сундукианц. Это – Степан, Леван, Сако и его жена Аня, не состоящая ни в какой организации, впоследствии выросла в хорошую работницу.

Район Балаханы вели три наших комитетчика: Фома, нелегальный студент, дядя – Коля, работающий в кооперативе, интеллигентности учителя и, наконец, М.Н. Успенская, по профессии врач, окончившая медицинские курсы в Питере. Фома работал со мной очень мало и наш состав комитета не составил о нем никакого мнения.

До нас был момент, когда он был головщиком организации, накануне нашего приезда сменил его Виктор, тоже нелегальный, но Виктор был в городе, а Фому заменял дядя – Коля. Фома так скоропалитно ушел из партийной работы, сразу оделся в панаму и белые брюки, что его никто не узнавал. Он избежал одного свидания со мной, чему я не придала никакого значения, но оказывается, это его было последнее партийное дело, и он резко порвал с подпольем.

Он стал затем заведующим отделением кооператива в Черном городе, но, несмотря на странный уход из организации, никаких гадостей нам не делал. Устал ли, надоело ли голодать, не хватало ли выдержки, но ушел, куда хотел.

Дядя Коля был мягче, интеллигентнее и у него была чисто русская совестливость, он долго нас не покидал и, уйдя в кооператив, всегда продолжал распространять литературу, собирать деньги, но на собрания не приходил. Я замечала часто в организациях ответ любой у себя на глазах: не то, чтобы они трусили или боялись, или надоело, а какая-то внутренняя усталость заполняла их, будто какой-то пар отработал т ушел в неожиданную для самого объекта минуту. «Не могу, устал». И так уходил без ненависти, без разочарования навсегда из революции.

Мне пришлось из-за ухода их обоих с Виктором ездить в Балаханы на организационные собрания, покуда М.Н. Успенская не произвела отбора в свои высшие школы и когда слушатели ее не взяли на себя работу ушедших интеллигентов. Это были – рабочий Зайцев, кажется, Пархоменко и Александр.

Александр, главным образом, по организационным делам, Зайцев и Пархоменко больше на счет теории и программы просвещали Балаханы.

Когда мне приходилось с Виктором после 8 часов вечера при страшном ветре в феврале или марте шлепать по лужам, попадать в мазут, потерять дорогу на промысел, так как извозчика отпускали заблаговременно из-за конспираций назад, пачкаться и задыхаться в керосиновых запахах, я понимала, что работать среди нефтедобытчиков – не легкий труд.

Балаханы у меня лично отняли мало времени в смысле кружковой работы, а организационно приходилось больше всего работать там, потому что Балаханы – база партийной работы и больше всего Комитет уделял им внимания. Но мы были уже тем спокойны, что в этом районе работает М.Н. Успенская, которая с 16-18 своими слушателями успевала давать то, что не всякий бы мужчина дал бы.

Кроме ее двух школ там были первостепенные кружки, которые и велись этими рабочими вполне самостоятельно.

«Понимаешь, знаешь», - Егорка – агитатор, хоть кому угодно голову мог заговорить; работал в Балаханах, потом состоял членом Учредительного собрания от Тамбовской губернии.

Мария Николаевна Успенская, была женой Д.Я. Дорфа, а потому мне придется сказать и о нем несколько слов.

Я поселилась в этой семье, и шестнадцатилетнее наше знакомство превратилось в дружбу. М.Н. по профессии – врач. Как партийная работница она по праву может стоять в числе квалифицированных с-р. работников. В революцию она вошла с 1903-1904 года, когда в числе 24-х человек позднее была уволена с медицинского факультета в Питере за беспорядок. Но это ей не помешало окончить своевременно свое образование и стать врачом, быть на холере, отбывать вместе с мужем Архангельскую ссылку, работать в Архангельской организации с-р., служить и воспитывать, быть матерью, и «настоящей» матерью детей своего мужа, пяти малышей. Затем быть заграницей, которая была дана д-ру Дорфу вместо ссылки в Архангельскую губернию. Интересно упомянуть, что популярность среди Архангельского населения, где д-р Дорф отбывал ссылку, превратилась в триумф, тогда его высылают еще севернее и, наконец, отправляют его вместе с женой заграницу в виде наказания.

М.Н. время пребывания своего заграницей использовала в смысле изучения философии по оригинальным источникам, имеющихся в редких экземплярах в немецких библиотеках.

И когда я ее встретила потом позднее, это был уже всесторонне образованный и начитанный человек. Чтобы представить ее облик полнее, надо дополнить его тем, что М.Н. не сделалась замкнутым, сухим ученым человеком от груды книг, которые она поглотила за свои еще молодые годы, 25-26 лет ей было в то время.

Она великолепно знала театр и музыку. Знала русский театр и русскую оперу и знала Вагнера в совершенстве. Одна из немногих русских Вагнеристок, она, будучи сама по себе не музыканшей, знала в совершенстве все творения Вагнера, всю литературу о нем, все, что связано с памятью и наследством Вагнера – этого музыканта-философа.

Для многих из нас она была прямо откровением в этой области.

Эту женщину природа наградила массой способностей, и еще в большей степени лучшими душевными качествами демократки и революционерки. Уже одно то, что эта женщина заменила мать пяти чужим детям, больных туберкулезом, выращивала их, ходила за ними и воспитывала их, ни разу не выйдя из терпения, ни крикнув, ни рассердившись и не обидев чужого, капризного и больного ребенка, - отдавши им всю себя, больше чем на четверть века. Говорю о том, насколько она была выше и прекрасней обыкновенной женщины.

Совершенно больная она не оставляет районов после нашего бегства из Баку. Самых скомпрометированных людей она берет в дом и дает ночлег, пользуясь положением мужа. Когда она приезжает в Москву, то делает доклад о положении организации Уполномоченному Ц.К. в присутствии нескольких товарищей.

Выдержанная и мужественная она кончает доклад, отвечает на все вопросы и через полчаса в тяжелых муках рожает ребенка. Для слушателей этого заранее назначенного доклада – было это и неожиданно и ужасно, что женщина-революционерка до последней минуты осталась верна своему долгу.

На этом я кончу свои повествования об этой редкой русской женщине.

Ее муж Д.Я. Дорф известен не только во врачебном мире, но и среди русских общественников его имя не раз повторяется.

Долгая земская работа в Звенигородском уезде в Першушкове создает ему славу «народного доктора», нашего доктора. Так говорили в Першушкове в Московской губернии, так говорили в толпе на похоронах в 20-ом году. Как заведующий детским питанием при Москоммуне, он жертвенно отдался помощи голодающим детям, вот почему бабы на похоронах, проталкивая детей к дровням, на которых тащила гроб лошаденка, крестясь, говорили: «наш доктур» - «народный дохтур».

Д.Я. Дорф на IX- ом Пироговском Съезде мужественно читает резолюцию Съезда, а дальше…, дальше ссылка, пересылки с одного места на другое.

Где Дорф, там моментально реставрируется больница, которая и блещет своим хирургическим кабинетом, чистотой амбулаторий, халатов, полов и доброкачественностью пищи. Традиции Московского земства глубоко жили в нем, и он эти традиции прививал всюду, куда не приезжал. Бывало какой-нибудь паршивенький частно практикующий врач на общественной службе, сразу оставлял свои дурные привычки, переставал солдафонить с больными и третировать средний персонал, как только попадал в сферу влияния доктора Дорфа.

Я уже встречаю в Баку Д.Я. Дорфа заведующим, т.е. директором Городской больницы. В течение полгода в Городской больнице открывается Хирургический корпус с такой операционной, что в больницах Совет Съезда нефтепромышленников врачи были поражены, и операционная показывалась как нечто замечательное.

Д.Я. Дорф называл себя с-ром.

В Подпольной организации он не работал, не умел, не знал как, что и т.д. Программу партийную знал для себя, и этого ему вполне хватало, чтобы не делать никогда политических гафов.

В смысле общественном он был очень крепок, в смысле партийном он был под моральным давлением крупного человека – своей жены. Но если бы даже от него отобрать эту партийность, то и одной своей общественностью он покрыл бы не один десяток общественников.

Все, что у них делалось в доме через М.Н., как настоящую с-рку, и через Д.Я., редкого общественника-врача, было сплошным обвинительным актом против существующего строя или же вся их обоюдная деятельность с точки зрения существующего строя представляла собой обвинительный акт по 101, 102,126, 197,128, 29, 32 статьям уголовного уложения.
***
Я вела с Тихомоловым весь Беби- Эйбадский район. Тихомолов был очень скомпрометирован и, находясь на полулегальном положении, только руководил организационной работой. У меня доходило до 6-7 занятий в неделю во всяких кружках низшего типа. Кружки имели текучий состав, иногда они разрастались до массовок-митингов. Это было, когда мы устраивали их на горах, которые замыкаются в конце Беби-Эйбада. Был также кружок высшего типа, в нем насчитывалось около 11-14 человек, с которыми я по очереди проходила тот или иной курс программы. Занятия все в кружках высшего типа дали такие успешные результаты, что у нас получился выпуск пропагандистов, и мы для общего интереса стали устраивать Общие Собрания пропагандистов, которые протекали крайне интересно и продуктивно.

У себя в районе я просила моих пропагандистов посещать также и мои занятия с младшими кружками рабочих, тогда в конце недели на семинаре мне нечего было делать.

Прослушав за целую неделю хотя бы рабочий вопрос, рабочие – пропагандисты уже не нуждались в моем руководстве. Они вели самостоятельно собеседования и были крайне рады, когда я молча просиживала с ними несколько часов. Выходя, я поздравляла их, и успех их был для меня большой наградой, гораздо большей, чем для них.
Тихомолов умел так ловко передвигать с-ровские ячейки из одного кружка в другой, так отбирать, соединять, одних вести вперед, других отставлять, что у него это все быстро выходило, как у чародея, и к тому же он сейчас же предлагал все новых и новых слушателей.

Много было там и организационной работы в районе.

Обязательно созывалось собрание всего Беби-Эйбадского района, иногда подрайона, на которых, как правило, иногда происходили какие-нибудь недоразумения; потом еще раза четыре в месяц, кроме обычных занятий, приходилось мне ездить в этот район.

Никогда не удавалось ограничиться чисто партийной работой.

У меня установились с Тихомоловым самые лучшие отношения, несмотря на разницу лет и воспитание. На мою привязанность к нему, к этому редкому революционеру-старику, он отвечал отцовским глубоким уважением и вниманием, и это чувство прививал и другим.

Были у меня там два друга: рабочий - Коля, чахоточный женатый молодой человек, из молокан, и рабочий – Паша, несколько неуклюжий, толстый, но крайне спокойный человек. Выйдя из тюрьмы, к которой он очень спокойно отнесся, он поработал за упущенное время, как только хватало его железного здоровья.

Безработный, он устроил что-то вроде кузни у себя перед окнами и ковал железо и гайки, а к 6-ти часам уже одетый «джентльменом», стоял за воротами и ждал нас. Никто из Беби-Эйбадна ко мне на квартиру никогда не ходил, а на стоянке линейки или Коля меня поджидал, или у ворот Паша ждал. Ходила я туда мещаночкой одета. Шляпу, перчатки и зонтик оставляла у Зины, выходила черным ходом, садилась на линейку и ехала.

Настолько у меня был смиренный вид, что один парень щелкал, щелкал – плевал, плевал семечки, наконец, вынул горсть белых подсолнухов с конфетой ирис и сказал: «ешь, ведь даром никто не даст, а мне тебя жаль, что трясешься каждый день, тебя давно заметил, муж-то есть у тебя?». Вообще, на эту тему бывало масса курьезов.

Кроме Тихомолова, которого я считала головой организации и двух названных рабочих, были крупными и старыми с-рами на Беби-Эйбадне рабочие, - это четыре человека из Правления Труда.

Кроме них, человек восемь рабочих с разных промыслов входили в высший кружок.

Я с большим интересом вспоминаю мою работу там.

Моя работа на Беби-Эйбад была лучшим моим творческим периодом. Это было, если можно так выразиться, июль месяц моей революционной жизни и все, что было после…. уже уклон.

Мне на промыслах в закрытых мазутных вышках, где ногам было по щеколду в мазуте, было так хорошо с моими учениками, что лучшей жизни я не хотела. Я была искренно привязана к ним и, проводя с ними наши собрания в 70-100 человек среди страшных, черных людей в мазуте и грязи, у меня кроме радости в сердце ничего не было.

К концу мая вернулся Постников с V-го Совета Партии, он сообщил, что Совет впервые прибегает к референдуму организаций, ввиду малого количества делегатов, приехавших на V-ый Съезд Партии.

Совет был созван главным образом по вопросу «суда», если можно так выразиться, над членами Ц.К., связанными с Азефом.

Поэтому первый вопрос, подлежащий голосованию, был такой: согласны ли принять, согласно предложению Ц.К. его отставку; второй – общий: признаем ли мы, вошедшими в силу, резолюции этого Совета партии. Резолюции были одновременно получены почти в виде отпечатанной брошюрки, размера большого конверта.

Эта анкета с двумя вопросами была вложена в №18 «З.Т.» от 16.05.1009 года. Мы живо приступили к обсуждению резолюций и составлению ответов.

Не буду подробно останавливаться на том, с каким жгучим интересом и знанием вопроса откликнулись все районные организации на предложенные вопросы, но помню и скажу, что вопрос об отставке Ц.К. считался настолько естественным, что его не приходилось обсуждать, но зато резолюции вызвали большие дебаты и разногласия, главным образом, в земельном вопросе. Нас несколько человек восстали против пункта о выходе на отруба, который партии казался совершенно не страшным, в смысле разрушения общины «самоотвержения», если можно так выразиться.

Постников бойко защищал позицию Совета, а мы резко нападали на этот пункт. Это внесло большое оживление в работу, кончилось дело все-таки так, что партийная дисциплина восторжествовала, а городской район, интеллигентский состав которого, один вынес отрицательное суждение. Наша ответная анкета помещена в №… «З.Т.».

Причина, побудившая установить референдум, была та, что Совет насилу собрал кворум, настолько организация была разрушена в России, и настолько было трудно выбраться без паспорта и без границы. Так, например, старый работник Валериан из Мелитополя, я о нем писала в главе Симферополь, не мог никаким образом добраться без паспорта, его на пути около границы два раза обнаруживали и так он и не попал на Совет. Состав Совета был такой: от Северной области – Адольф (Вольфович), от Питера – Бабин (Борис Корень), от южной области – Борис Михайлович (Ал. Ал. Ховрин), от Баку/город – равнялся области – Постников, от Украины – Украинец, от Харькова – представитель Харьковского Комитета.

Незнание мною фамилий или имен двух последних представителей говорит о том, насколько конспиративно происходил Съезд. Знали друг друга лишь личные друзья. Съезд происходил при невероятно нервной обстановке.

Как раз на этом Съезде разыгралась драма Бэллы Лапиной. Мне рассказывал об этом Постников и, кажется, что это была его первая фраза, сказанная по приезде: «Я хотел уйти из Партии!»

Почему?

Он рассказал подробно историю Б. Лапиной не так, как было написано в №18 «Знамя Труда», где партийный официоз сообщает только, что Лапина покончила самоубийством и была членом Б.О.. В № 19 партийного официоза пишется более подробно об этом. Но дело было иначе. Я постараюсь точнее передать со слов Постникова и Суховых, а также Слетова, последний защищал до конца позицию Ц.К. в вопросе Бэллы.



Партия получила извещение из вполне авторитетного источника, что в Партии есть провокатор-женщина, которая голодала 13 дней, сидя в тюрьме. Это сообщение исходило от лица, слышавшего, как сенатор Кони на одном из званых обедов говорил: «не понимаю психологии революционеров, вот одна голодала 13 дней, а провокатор…»

По непроверенным данным это обвинение пало на Б. Лапину и ее стали окружать атмосферой молчания.

Зараженные тлетворным ядом «азефовщины», сбитые в эмигрантском узле, будируемые постоянно Бурцевым, оторванные от живой жизни центровые с-ры, над которыми будто бы висел меч суда за Азефа, в каждом видели провокатора.

Кажется, по этому поводу С.Н. Слетов придумал афоризм: «каждый революционер в потенции - провокатор», а потому дайте мне любого и я докажу, как дважды два-четыре, что он провокатор.

Надо заметить тут же, что С.Н. Слетов меньше всего был заражен этой провокатороманией и кто знал С.Н., тому понятна его величайшая ирония в этом афоризме.

Так как Б. Лапина была связана с Б.О., то это стало известно и ее друзьям-боевикам. Одни мучились за нее, за то, что нельзя сказать, за то, что это такая петля, которая затягивается на шее не только невинной Лапиной, но и всей Партии.

Мне сообщали, что крайне чуткий и безгранично добрый Бунаков, личный друг Лапиной, молча возил ее в театр, чтобы развлечь, испытывая при этом невероятно моральные мучения.

А другие?! – другие склонны были заняться слежкой за Лапиной, перлюстрацией ее писем и вообще пользоваться методами охранки. У некоторых был какой-то зуд от неудовлетворенности, что Азеф удрал. Все это передавалось на Совет Партии, и, так или иначе, будировало всех.

Та группа, которая была около Карповича, относилась крайне бережно к Лапиной и, несмотря на все их искреннее желание предотвратить развязку величайшего несчастья, к которому неизбежно придет революционер, невинно заподозренный, им не удалось ее предотвратить.

Один из ближайших друзей Лапиной взял на себя смелость сказать ей в глаза то, о чем она догадывалась, и что ее ввергало в состояние полного отчаяния. Перед этим Лапина послала запрос Ц.К. такого содержания: имеет ли она какие-нибудь обязательства перед Партией. Ей не ответили сразу. Она послала добавление, что она едет в Россию, арестовываться. Пусть ее судят, а там видно будет, но тут же спохватилась в страхе, что ее отъезд будет истолкован, как бегство и ее суд будет истолкован, как способ выдать новых людей, которые работали с ней в Б.О. и отбывают сейчас наказание или привлекались, но были освобождены за недоказанностью.

Ей ответили на эти запросы неудовлетворительно и она, несчастная, металась из стороны в сторону.

Суховых не выдержал и написал ей письмо: «Вас подозревают в провокации». Суховых мне позднее рассказывал, что, решившись на этот шаг, он послал ей экспрессом письмо, затем побежал вслед письму, чтобы получить его в своем присутствии.

Несколько ночей он не спал, он не мог смотреть в глаза Лапиной, он не мог спать и скрывать. Он не верил, ни минуты, в ее виновность, он ненавидел обвинителей, и он очень неуважительно их называл в своем письме к Лапиной. Он был юноша, а Лапина пожилой человек и вот, как к матери опозоренной, он бежал, чтобы сказать или не сказать или то, или другое.

Совет бурно заседал, не желавши даже послать ей кого-нибудь для усовещания и успокоения. Заседание Совета было чудовищное; все отвернулись от Лапиной, все медлили ответом, с мест раздавались окрики: «она нам не товарищ!».

Покуда шли обсуждения всего этого, Лапина застрелилась…

В то время на Съезде предлагалось введение, как бы в систему, методов, применяемых охранкой, в революционную среду…

В это время Постников попросил слова по личному вопросу: «если вы поставите на голосование это вопрос, то я уйду из Совета, из Партии, ибо я не представляю такой атмосферы…»

Объявили перерыв, и в это время пришло сообщение, что сделала Лапина с собой. Началось обратное явление… и каждый, испуганный, измученный, виноватый хотя бы одними своими мыслями подходил и говорил Постникову:

«Да, да – Вы правы были!!»

Но кто был действительно виновен, тот и до сих пор злится… Вот как разлагала н а с «азефщина»!

После этого стало известно, что провокатор Жученко, а после Жученко в Париже Бурцев списками опубликовал провокаторов. Верные агенты Бурцева давали из семи человек списка двух провокаторов, а пять человек сознательно опороченных революционеров охранкой, чтобы разложить эмиграцию.

Был случай с одним замечательным, добродушным многосемейным с-ром, отдавшим около 25-ти лет революции, что он, как провокатор, получил за ликвидацию какого-то дела несколько тысяч, и даже значилась его расписка на деньги. Покуда достали расписку, несчастный ждал развязки, устранился от работы и сидел целыми днями в саду на скамейке, пригорюнившись; когда же его друзья тормошили и говорили, что надо действовать, торопить, чтобы скорей был суд, то он спокойно отвечал: «что ж тут тиранить, когда меня смогли в провокатора обвинить» и махал безнадежно рукой.

Когда его оправдали, то он не выразил никакого оживления, а сказал: «я знал, что так будет, какой же я провокатор – смотрите на меня!» А у него было добродушное лицо и прекрасные, добрые глаза.

Когда Постников кончил свой доклад и то, что нам сначала показалось нелепым – выйти из Партии на Совете Партии, - то к концу его речи и детального описания, без всякой искусственности, драмы верной и испытанной революционерки и ее гибели – нам стало понятным поведение Постникова, и перед каждым из нас встала дилемма или методы охранки, гибель Партии, тяжесть подпольного существования и проблема взаимного доверия.

Этим взаимным доверием мы и выжили. Методов охранки Партия не приняла.
Слетов, который говорил со мной по этому поводу, никогда не мог понять порыва молодого боевика, который, видя, что Лапина мучается, сказал ей, в чем дело.

Слетов был твердый, как сталь, революционер и считал, что мужество не должно никогда быть потеряно, если бы даже во имя революции напрасно возвели на Голгофу – обвинения в провокации, в которой ты не виновен, т е р п и … Но С.Н. Слетов был противником всяких заподозриваний, а тем более взаимного сыска и слежки.


-
На этом Совете был выбран Ц.К. из лиц, совершенно не замешанных и неприкосновенных к «азефовским» перепитиям.

Это были: Борис Нестеровский, Вл.Мих. Зензинов, Ю.Н. Коварский (под кличкой Н.Я.), Д.Д. Донской, Фрейфельд и кооптирован Б.Н. Воронов-Лебедев.

Зензинов, Коварский, Воронов приезжали в Баку, этим путем я узнала, что они в Ц.К., других я узнала впоследствии.

Съезд очень скоро и благополучно разъехался и приступил к работе. Значительно позже, когда был убит Столыпин и раскрыто дело Богрова, то там упоминалось много раз имя Николая Яковлевича и говорилось о совещании где-то на даче, около Днепра.

Совещание было, охранка знала путем слежки, что что-то предпринимается с-рами и Богров использовал свои сведения о существовании какого-то Николая Яковлевича, будто бы самого главного в Ц.К., но об этом я буду писать в отделе Москвы в 1910 году.
***

А.А. Ховрин совершенно ушел в работу Б.О. и вскоре был арестован в Киеве и препровожден в Петропавловскую крепость.

Карпович приехал позже после смерти Б. Лапиной. Л. Суховых был арестован в Харькове, работал в Б.О., но без всяких улик сел и уже вместе с Ховриным привлекался по делу ликвидации Чайжуйской экспроприации, выданной Азефом, но уловленной только в 10-11гг.

На V-ом Совете Партии был поднят вопрос о терроре. Против террора выступил Баллит - Борисов и из старых боевиков Борис Карень. Чернов выступил с контр докладом, который полностью вышел в его статье Б. Оленин в №19 «Знамя Труда».

Его точка зрения была поддержана и разделяема абсолютным большинством всех присутствующих, и террор остался, как метод борьбы в тактике Партии на прежнем основании.

Я не была на этом Совете и потому не могу привести всех доводов за и против террора, но в бакинской организации он практиковался нами в течение трех месяцев в районах.

Больше того, нам удалось совершенно уничтожить в потенции фабричный и аграрный террор, к последнему склонны были моряки; у нас среди рабочих выкристаллизовались чистой воды террористы, которые шли на террор, а не посылали других.

«Я не подниму руку за террор, покуда я не решу для себя вопроса – отдать свою жизнь за революцию или нет».

На собраниях рабочих мы не позволяли себе, то есть все присутствующие, голосовать вопроса о терроре: «Террор не голосуется, а д е л а е т с я», - говорил рабочий – Алексей.

Я скажу, что благодаря близкому общению с рабочими мы знакомили их не только с программой и тактикой Партии, но с ее бытом, ее историей и ее традициями. Мы подготовляли своих товарищей к тюрьме, к суду, к отказыванию от дачи показаний.

Мы знакомили их с лучшими из революционеров, с процессами по с-ровским делам, с мужественной смертью героев и с падением мелких душ.

Здесь, в воспоминаниях не обхватишь всех тех вопросов, которые относятся к этике революционера, но мы никогда не прививали своим ученикам ненужной гордости и чванства своим революционным званием и может быть это выработало у них крайне снисходительное отношение к «азефовщине», которую они рассматривали совершенно иначе, чем мы. Они смотрели на провокацию, как на один из видов самообороны самодержавия и нисколько не волновались и не разлагались.

Наиболее интересным вопросом местной жизни был вопрос введения земства в промыслово-заводском районе, который рассматривался специальной комиссией из представителей города, нефтепромышленников и правительства.

Рабочие очень заинтересовались этим предприятием. Мы устраивали целый ряд массовок, чтобы познакомить рабочих с вопросом самоуправления, с сословным и имущественным земством и, наконец, с бакинским проектом введения земства.

У нас вышли разногласия с с-демократами, которые обратились с петицией к Съезду нефтепромышленников о предоставлении им места в комиссии по обсуждению вопроса введения земства.

Мы раскритиковали с-д. резолюцию о земстве, которая далеко отступала на наш взгляд от демократического земства и которую с.д. бакинские отправляли в с.д. фракцию III Государственной Думы.

Нами была выпущена в нескольких тысячах экземплярах брошюрка Постникова под названием «По поводу введения земства в промыслово-заводском районе города Баку» за подписью Поспелова.

Наша организация была так тесно связана с повседневной жизнью рабочих, наше фактическое господство во всех злободневных решениях было настолько широко, что ежедневно мы перебрасывались с одного района в другой – то по вопросу частных или общих забастовок, то по однодневной политической или вставал вопрос о безработице, или об единичных счетах специальных рабочих и т.д.

Между прочим, мы сознательно избегали дискуссий о с.д. среди малокультурных рабочих. Из практики прежних лет и из бакинской практики нам было известно, что такие дискуссии путают головы рабочих, а иных рабочих социалистические выпады просто отталкивали. Рабочие очень интересовались отсутствием нас в Государственной Думе и нарождавшимся активизме у с-д.

Нам приходилось знакомить их с избирательным законом в России и других странах, а также с желательно-избирательным законом в демократических государствах.

Может быть, на этой работе удалось нам все-таки ознакомить рабочих с порядком голосования, воздержания или с самой техникой выборов, и если в 17-ом году деревня стихийно голосовала за с-р., то города, безусловно, сознательно принимали в этом участие. И хотя эту стихийность сейчас некоторые с-ры считают нашим несчастьем, зато в 17-ом году – это было наше большое счастье.

У нас не было в Баку крупных событий, которые бы вошли в историю революции города, но у нас бывали инциденты, влекшие за собой всеобщую забастовку промыслов, хотя бы по вопросу Мирчаевского инцидента.

Все наши планы ко всеобщей забастовке оборвались в самом начале и мне думается, что рабочие после первого заседания почувствовали свою слабость.

В Балаханских промыслах вспыхнула искра по какому-то инциденту: «надо бастовать!»- говорили рабочие - «и не сдаваться» – «Мы уже все позиции сдали, сейчас как раз время восстать…»

К нам прибежали в И.К. и просили явиться вместе с О.К., так как с.-д. и большевики, и меньшевики ожидают нас для совместного действия. Ночью назначается собрание представителей всех промыслов.

- «Что, как?!» - ничего толком неизвестно.

Едем, от Областного Комитета Степан, от нас – я, Постников, Виктор, Тихомолов. Узнаем подробнее, что рабочие на закрытие промысла и расчета рабочих решили ответить всеобщей забастовкой. Большевики за забастовку, меньшевики – не определенно. Мы – как? Не знали еще. Я лично была за забастовку.

Где-то ночью в огромной мастерской Монташевских промыслов собралось около трехсот человек. Все были выборные и лучшие рабочие. Было трудно протиснуться вовнутрь. Наконец, собрались. Тихо стало. Просим избрать председателя. Два, три имени и хором называют товарища Нину, это – я. Весь зал поднимает руки. Прохожу вперед. Сконфузилась страшно про себя, сердце забилось, все-таки быстро выхожу. Смолкли. Стала говорить и голос показался громким, ясным и чужим. Мне впервые пришлось выступать перед такой квалифицированной толпой и перед сливками с.-дем. Овладев собой, охладела, но никто не знал, как билось сердце…

Шло огромное собрание, страстное, неспокойное, держала всех. Записалось 75 человек. Все время формулирую, резюмирую, останавливаю, предлагаю. Уже за 12 часов ночи стрелка часов перешла.

Идем быстро, устала, стою уже 5 часов на ногах в спертом воздухе. Еще час и конец. Какой? Еще конца не видно. Уже темные все мы от испарины и духа человеческого, но как один стоим, не двигаемся с места. Как быть?! – вытянем ли забастовку! Все кровью связаны с ней. Как быть?..

Где-то залаяла собака. Пауза. Патруль вбежал весь обалдевший: «п о л и ц и я!»

Как узел какой-то связался из людей и сразу тишь могильная. Все снизились и поползли в соседний зал «мастерскую». Что-то трещало и сразу стало и пусто и свежо.

Вынули из окон железные решетки и сетки без шума из камня и выскочили на промысел. В полутемной комнате ходили, будто чужие, Виктор, Степан и Постников. Они искали меня. Сразу вошли два рабочих и понеслись вперед, указывая нам дорогу. Степан в сторону, Виктор и я с Постниковым, неслась в гору, они почти несли меня. Мы слышали топот… Кого? Свой, кажется, или бегущих людей, или скачущих коней.

Минут двадцать бежали. Только когда мы выбрались и подошли к неизвестному выходу, сторож не хотел открыть.

С улицы бежали свои рабочие: «отворяй, это свои!»

«Где вы были, мы вас искали. Мы побежали промысел закрыть. Нас бы не взяли». Но мы уже спешим. Отряд всадников позади, все рассыпаются. Мы скрываемся у директора промысла Н.М. Мерчита. Он нас кормит роскошным ужином и смеется над нами, как мы блестяще провели забастовку…

Еще полчаса и роскошные кони и лондо везут нас к поезду на станцию. Инженер нас провожает. Мы встречаем полицию и патруль, нас останавливают. Н.М. встает: «Вы, г-н пристав, меня разве не узнали?» - «Извините».

Мы важно проезжаем дальше. Час ночи и мы уже в городе. Берем извозчика. Уже близко дом, но вот опять патруль: «стой!» Лошадей держат, мужчин обыскивают, они покорно слазят с фаэтона, встаю и я (шикарная шляпа и манто спасают). – «Женщину не надо!» - околоток извиняется, отдает под козырек и мы опять в фаэтоне.

Так широко было известно о готовящейся забастовке и так удачно мы ушли. Забастовка не вышла, но организации не были выбиты из колеи. Положение пока было устойчиво.

Приблизительно с этого времени мы стали замечать слежку за квартирами. Перестали совершенно ходить к М.А. Сундукионц, а если встречались, то с большими предосторожностями. Квартира М.А. была вместе с книжным магазином «Сотрудник». У нее, кажется, был обыск будто бы исключительно по изъятию конфискованных книг.

Кажется, и М.А. тоже считала обыск симптоматичным, но как старый революционер соблюдала все необходимые правила конспирации.

Приехал Воронов и хотел остаться работать. Мы, желая как можно конспиративнее обставить Общее собрание, устроили его в каком-то ауле, далеко, верст за семь от Баку. Собрание прошло очень интересно и оживленно. Мы собрались в таких условиях, что ни в сказке сказать, ни пером хорошо описать. Хозяин предоставил нам сад-виноградник и огромной величины персидский ковер, на котором мы свободно уселись свыше 75-ти человек.

Вокруг спускались кусты винограда, журчала вода из бассейна, а на ограде огромного бассейна примостились в великолепнейших шелковых чадрах красавицы-мусульманки. Они смотрели на нас потихоньку, открывая покрывала и сверкая оттуда глазами, как свечи, и зубами, как перламутр. И только изредка, гнусно кричали ослы, медленно качающие сами по себе воду из колодца в бассейн.

Мы вырвались из такого ада, из такой духоты и черноты, что не заметили, как вечер подошел, как съели несколько корзин винограда, как спустили персиянки перед своим владыкой покрывала и покорно ушли спать.

Мы рассмотрели потихоньку убористо набранную брошюрку резолюций и не заметили, как день прошел.

Воронов, молча, прокурил заседание, он всегда курил и через день уехал: «Мне нечего здесь делать!»

Собирались мы иногда у Емельяна и Клеопатры на водокачке. О них я писала в Киевском отделе, но там произошли стычки у Емельяна с рабочими, как у заведующего, взаимное мордобитие, что даже после третейского разбирательства, между с-ром Емельяном и рабочими, не хотелось пользоваться его услугами. К этому прибавилась еще одна неприятность, которая вывела Емельяна из рядов с-ров.

В один прекрасный день был арестован г-н Сикерин, служащий Городской Управы, когда его вели этапом в тюрьму, он крикнул: «Меня посадил Емельян, с-р».

Сикерин бежал с поселения – это Вайнштейн по процессу Совета рабочих депутатов, он был от с-д. меньшевиков, Авксентьев от с.-р. арестован 04.12.1905г. Вслед за этим был арестован и Емельян.

Когда его освободили под поручительство двух лиц, занимающих общественное положение, то оказалось, что он не числился ни за каким делом и напрасно несколько лет был на нелегальном положении, а Сикерин получил каторгу за побег с поселения.

Предательства или чего-либо в этом деле не было, просто Емельян очень легкомысленно получил от пристава за 15 рублей паспорт, обещал приставу богатую клиентуру, так как Сикерину нужно было продолжить фальшивый паспорт, то он просил Емельяна помочь ему, тот направил его к приставу, а пристав получил инструкцию задерживать такого рода клиентов, и Сикерин был первая и последняя жертва.

По партийному суду Емельян был оправдан, но вся обстановка этого дела, трусость и растерянность во время обыска не располагали к нему и он очень быстро эмансипировался от революционных традиций.

К этому времени у нас назревала нужда устроить конференцию с армянской с-р. организацией и уже, как мне помнится, на первом же заседании нам пришлось разбежаться. Собирались мы на совершенно новой квартире в Белом городе и, прибыв все по - одиночке, мы почувствовали, что окружены сетью шпиков, нищих уродов, мальчишек – попрошаек, гороховых пальто. Неумелые нищие, исполняющие функции сыщиков, делились в Духанах со своими знакомыми о своих новых обязанностях, а те пальцами нам указывали таким способом: тыкали себе пальцами в глаза, указывая на сыщиков, а нам указывали на галстук, начиная его завязывать и развязывать. Мы моментально разбежались.

Нас, то есть меня с Постниковым направили на лошадях в Балахины и по пути к нам прибавился букинист и Виктор. Я страшно нервничала, так как Успенская должна была после амбулатории приехать и ходить по улице Белого города и ждать патруля. Патрули были сняты, чтобы с-ровского духу там не было, и Успенская сразу поняла, что что-то неладное и уехала.

Мы целый день высиживали на чужой квартире и только на другой день, просидев всю ночь на докладе, вернулись окольными путями, застав сидящих нищих перед домом каждого из нас.

Теперь приходилось нам тратить на заметание следов по несколько часов, к счастью извозчики тогда не принимали участия в слежке и, меняя извозчиков, удалось скрываться. Наконец, Духанщик сказал Постникову, что за его квартирой следят и, если ему что надо, то Вы мне скажите, я этого хромоногого прогоню, а Вы успеете и вернуться за это время…

Я жила на квартире Дорфа, ему через служащих больницы стало известно, что за его квартирой следят. Как раз все они уехали на дачу, и я осталась во всем доме одна с прислугой, мне казалось, что я всегда в центре наблюдения. Я работала в Управе и никто не знал там, что я революционерка.

Знал там заведующий статистическим отделом с-д. Смирнов, который сменил по этой службе Чермака, нашего с-ра, известного статистика. Даже с Виктором, работающим в этом отделе, я совершенно не разговаривала.

В один прекрасный день вдруг вбегает ко мне в отделение невеста Смирнова, работающая стенотиписткой, и говорит: «Скорей, боковым входом наверх, за нами приходит сыщик, его сплавят, и тогда мы узнаем, в чем дело».

Выждав минут десять, я поднялась к заведующему, он сообщил мне следующее: «интеллигентный господин вошел к нему в отделение и спросил, здесь ли Елизавета Викторовна, ему ответили, да». – «Нельзя ли узнать ее адрес?» Моментально сообразили, что лицо, спрашивающее меня, не желает встретиться, и потому предложили спуститься ему ко мне вниз, пока секретарь найдет просимый адрес в адресной книжке служащих. И вот покуда секретарь отыскивал фальшивый адрес, меня успели предупредить, и когда лицо спустилось в мое отделение, я уже была наверху.

Но, оказывается, лицо вовсе меня не искало и исчезло.

Что за чепуха!

Заведующий и лица, посвященные в это дело, утверждали, что это сыщик и что лучше, если я не буду ходить несколько дней на службу.

Я отправилась сейчас же в Совет Съезда нефтепромышленников, где секретарем медицинского отделения работал Постников, чтобы предупредить всех, посещающих квартиру Дорфа, не ходить ко мне. Мне больше всего не хотелось провалить Дорфа с его 5-6 детьми, которых взад и вперед таскали по ссылкам и высылкам.

Прихожу домой, встречаю радостную кухарку, которая сообщает, что был очень хороший барин, что спрашивал меня и очень мною интересовался и спрашивал, имеете ли Вы супруга…

Кухарка очень была признательна посетителю, давшему ей на чай 3 рубля, и который еще придет, как ей казалось…

Меня страшно все это удивило и я, крайне расстроенная, осталась дома. На завтра в 11 часов дня раздался звонок, прислуга открыла двери: «Елизавета Викторовна дома?» - «Да», - прислуга, полу оборачиваясь, говорит мне: «Вас спрашивают».

Момент. Дверь захлопывается, пришедший сбегает вниз, хлопает парадная дверь; с балкона я вижу согнутую фигуру, фетровую серую шляпу и… бегство.

Человек был вчерашний посетитель Городской Управы (ибо имел на себе ту же одежду). Дальше я уже перестала совершенно замечать за собой слежку и, переехав в квартиру Постникова, думала, что не могу его компрометировать.

К этому времени приехал Николай Яковлевич, настоящего имени которого я не знала до 1914 года. Мне он очень понравился своей сдержанностью, учтивостью и корректностью. Он не задавал лишних вопросов и не располагал к ним. В нем чувствовалась культура Запада и, если я не ошибаюсь, то этот период был расцветом его партийной работы. Он из Организационного Бюро по праву и по достоинству попал в Ц.К.

Впервые он поднял вопрос о печатании в Баку Центрального органа. К этому мы и приступили немного погодя.

У него было свидание у нас на квартире с главным из типографии Игнатом, по прозванию «Железный».

В это время случилось в организации большое несчастье. Виктор стрелялся у себя на квартире и раненого его доставили в больницу к Дорфу. Еще за полчаса до этого он приходил ко мне.

Быстро ходил по комнате и напоминал мне, что надо к какому-то сроку дать деньги в типографию, дать деньги туда-то, и туда-то. Говорил про девушку Зину, как тяжело ей служить при иностранной конторе, не перенести ли на чисто партийную ее квартиру. Говорил о тысяче и одном деле, которые всегда оказываются неоконченными, сколько их не делай.

Виктор был очень добрый, вегетарианец, толстовец, мухи не убьет и круг его обязанностей по отношению человечества не замыкался партийной публикой.

Как-то раз пришел нищий в статистику и его долго служитель не пускал в комнату, где раньше сидел Чермак. Наконец, как-то он проник туда, но в комнате сидели все старые чинуши и только я, одна, из статистики. Нищего гнали, он жался на месте, говоря одно: «Мне бы Чермака повидать!»

Как-то интуитивно я поняла, что это не нищий и говорю ему: «Хорошо, приходите ко мне, я знаю одного господина, знакомого Чермака». Побежала к Виктору и говорю: «Знаете, кто-то спрашивал Чермака, нищий какой-то, похож одеждой на сыщика, но лицо наше, с-ровское, вы меня все будете ругать, что позвала к себе на квартиру».

Виктор меня успокоил, что это ничего. И вот через два часа шатаясь, и падая, к нам ввалился «нищий». Он не ел около недели. Он шел месяц пешком, на побег из Тобольской области у него ушло 8 месяцев. Чермак послал ему деньги на побег, но в это время переехал в другое место и беглец его потерял. Три дня до прихода ко мне, он спал под лодкой, чтобы набрать немного сил…

Виктор перед самоубийством беспокоился и об этом пришельце. Таков был нравственный облик этого прекрасного человека – революционера.

***
Заканчивая настоящую главу, скажу несколько слов о самом городе Баку. Баку был очень чистый город, гораздо чище Москвы и Питера, но не надо думать, что санитария там, так уж процветала. Доктор Дорф занялся поднятием этого дела, но температура там самый хороший санитар. Счастье города, что температура в 55 градусов в период летних месяцев убивает все нечистоты. К сожалению, отсутствует канализация. Помойные ямы, заполненные до отказу, высыхают моментально. Точно также погибают и холерные бациллы уже при температуре в 0 градусов. При нас был только один холерный случай в городе: палач, приехавший на дело, умер в день своего приезда в тюрьме от холеры.


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В