страница3/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Киев (1905 – 1906)

Я приехала из Предварилки в Киев в конце лета 1905 года. Родные меня не узнали, я очень выросла и изменилась.

Испуганные моей тюрьмой, ростом черносотенной организации и преследованием евреев, они против своей воли отожествляли революцию с евреями и умоляли меня не выходить на улицу, чтобы чего не вышло. Смотрели на мои книги, тетради со страхом.

… Отец даже забрал сборник «Знание», но так увлекся «Молвой» Горького, что, стоя прочитал ее одним духом и посрамленный вернул книгу обратно. Я не хотела ссориться и не возражала на все «страхи», а родные думали, что меня тюрьма напугала, и не буду заниматься революционными делами.

Надо было как-нибудь выйти из этого положения, не причиняя им новых огорчений. Скоро мне удалось приблизительно через неделю устроиться практиканткой в одной частной лечебнице, а это давало мне возможность пользоваться свободой выхода из квартиры.

Я думала продолжать свое медицинское образование после получения политической благонадежности, а пока я специализировалась по хирургии и с увлечением изучала назначение хирургических пинцетов и нулевых щипцов.

Может быть, теперь, после всех революций, покажется смешной борьба с семейным бытом, с которым моему поколению приходилось ежечасно бороться, но случалось, что в этой борьбе очень часто чувствовал себя побежденным.

Работая в лечебнице, я поджидала, что со дня на день ко мне придет кто-нибудь из с.-ров. Но прошло около месяца, и никто не появлялся. Я послала М.Ф. Селюк осторожно составленную по содержанию открытку, чтобы она действовала, но оказывается, она все устроила великолепно.

Зато в Киевской с-ровской организации не было все великолепно. Ко мне вдруг неожиданно приходит моя гимназическая подруга сообщает, что хотя она с.-дечка, но ее приятель – с.-ровский областник Равич, с которым она сидела и подружилась в тюрьме, хотел зайти ко мне, получив известие из Питера, но не решался, а так как от нее он слыхал раньше тоже о «Лизе», так вот посылает мне деловую записочку.

Там был только адрес какого-то Кролевца, его самого или его жены и больше ничего.

Меня даже тогда при всей моей неопытности в подпольных делах, очень удивило такое связывание с организацией и, дождавшись, когда любезная подруга уйдет, я отправилась к Кролевцам.

Они меня ждали, были предупреждены. Сам Кралевиц был старый революционер, отбыл Якутку, сидел долго в Крестах, сословным происхождением дворянин. Очень интеллигентный, приятный человек. Его жена, учительница, была милая с-рка, которая во всем ему помогала.

Через несколько минут пришел Равич, с какой-то декадентской прической на голове, очень небрежно со всеми переговорил и ушел, озираясь.

Кролевцы рассказали, что они и есть Киевский Комитет с-ров и что все активные работники арестованы. В городском Комитете еще был Старинкевич, но он ждет у себя обыска и потому его нельзя видеть. Сообщил еще, что может быть имеется уже засада. Кролевцы же сами со дня на день, вернее с минуты на минуту ждут обыска. И действительно сыщики стояли на двух углах их дома, против окон. Дом был угловой и оба Кролевцы не могли никуда выйти, чтобы передать или спасти рушившуюся организацию. У нас были пока все связи целы – типография, целые склады литературы, паспортное бюро, печати, но все это может погибнуть, если не перенести на другое место, как они полагали. С отчаянием они просят взять мне все в свои руки.

Еще сообщили они мне, что единственный работник, который все делает в организации и кажется, еще держится, это – Миша Гендельман, студент, и что мне надо с ним познакомиться…

Во время спешной передачи, старуха - мать Кралевиц входит страшно расстроенная и сообщает, что она где-то прятала во дворе литературу и дворники заметили ….. что делать?

В доме переполох… и я не знаю, идти ли мне вон или что-либо предпринимать.

Кто-то вошел в соседнюю комнату, что-то шептали. И, наконец, когда мне надоело ждать, я вошла к разговаривающим и спросила: «А нельзя ли мне этого Мишу повидать?»

Пришедший оборачивается и говорит: «Хорошо, давайте познакомимся, я сам хотел к Вам идти». Это и был Михаил Яковлевич Гендельман, известный теперь, как смертник по процессу «12-ти» - член Ц.К. нашей партии.

Ему тогда было лет 20-21 не больше, я чуть-чуть моложе, и мы тем дружнее принялись вместе за спасение Киевского Комитета, так что в три-четыре дня вся конспиративная часть работы шла на всех парах.

Правда, было и то, что колоссальные аресты прокатились по городу, правда была и та, что все были изъяты из употребления, организация осталась без головы и к моему вхождению в нее, центр ее был в таком виде, как я описала.

Надо еще обратить внимание на то, что было тогда во всей России: весной - на Кавказе – в Баку снова произошла резня армян татарами; в Одессе еще так недавно в июне месяце восстание Потемкина; по окраинам и в центре России – массовый и единичный террор, подрывающий существовавший строй и вырывающий у нас лучших и жертвенейших людей, а все это вместе не могло проходить бесследно для революционной работы и поэтому одному, можно судить о количестве людей, изъятых из употребления.

Первый номер «Р.Р.» №72, который мне попал в руки после Предварилки и запомнившийся навсегда начинался статьей «Momento». И дальше следовали перечисления смертных приговоров: несовершеннолетнему Дейчу, Шепильману, Дубинскому, Куликовскому, Краузу, Сидорчику Гершковичу, Прокону… Знала я, что много еще неопубликованных имен стояли в очереди на виселицу.

Этот номер я почему-то вижу перед собой, как живой.

Как раз в это время, которое приближалось к осени, во всей России начальство организовывало все свои силы, - мы напрягали также свои последние силы и мерились в единоборстве.

Черносотенные организации обхватили весь юг и запад, где жили евреи; дворники были организованы и куплены и думаю, что Плеве не раз жалел, что его убили, он не мог полюбоваться черными сотнями.

- Слово хулиган вошло в русскую литературу. –

Время приближалось к «Октябрю». А пока что надо было напрячь все силы, чтобы обхватить киевскую организацию. О массовой работе эти недели и речи не было, она велась не комитетом, а может и вовсе не велась. В это время съезжались студенты – стало немного легче, и хотя на заводах они с рабочими справлялись вместе, но надо было держать аппарат организации на должной высоте.

Может быть, потому, что я была новый человек, а может потому, что у меня была масса технических возможностей: наш дом, наши дачи, гимназия с подвалами, лечебница, где я работала, и домашний телефон, наконец, собственная лошадь и старый повар-поляк, который все куда-то прятал, мне удалось так быстро наладить эту сторону работы. Мне даже моя мама во многом помогала, когда я тащила от Кролевцев литературу в проливной дождь; нарочно пошла вечером в такое ненастье; то мать ждала меня на улице под тенью дома и половину тяжести взяла на себя. Никто бы не поверил, что такая важная дама с лорнетом прятала под перелину брошюру «Прогулка по садам ортобаксальной словесности».

Я, то есть не я, а обстановка около меня была клад для киевской организации. Мне было очень удобно работать с М. Гендельманом и Кролевцами. Все трое интеллигентные и воспитанные революционеры. Я старалась из всех сил, а они платили мне доверием и той интимной откровенностью, которая так связывает в подпольной работе и так нужна молодым работникам.

Равич, который уже два раза сидел в тюрьме, последний раз по делу процесса «19» С-Р» 1903-04 г, в этот момент переживал какой-то внутренний кризис, после чего, то есть после 905 года, его имя не встречается нигде, он совершенно отсутствует в революционном движении.

Настолько время летело быстро, что мы - работающие- не успевали перекинуться друг с другом двумя-тремя словами и только после я узнала ближе М.Я. Гендельмана. Узнала, как трогательно он и его семья заботились о Лизе Блиновой, муж которой был убит громилами во время еврейского погрома.

Это был Николай Блинов, член Б.О., в Р.Р. встречается его имя уже после смерти. Во время погрома он был в с-р обороне.

Мне передавали друзья этой семьи, что после гибели Блинова, АЗЕФ предлагал его жене идти на боевое дело, будто учитывая ее душевное состояние, граничащее с полным отчаянием и безумием.

Там же в Киеве я познакомилась со старушкой народоволькой Марией Платоновой. Дети ее и она носили фамилию Рейнбота (Рейнбот из Сибири). Дети были еще гимназистами, а она уже старушка. Дедушка их московский градоначальник высылал большую сумму на воспитание детей, но революционерки матери не признавал, которая была крайне скомпрометирована своей революционной деятельностью, как в прошлом, так и в Киеве, но ее не арестовывали из-за фамилии. У нее была областная явка, и потому мне приходилось, с большой осторожностью, встречаться с нею на рынке, где я покупала ненужные мне продукты, чтобы конспиративнее обставлять встречи.

***
В то время наша типография висела на волоске, потому что квартира типографии была не приспособлена, и всякая работа была слышна у соседей. Оттуда приходила работница по имени Ольга; чтобы попасть ко мне она битых три часа употребляла на удлинение своего пути, чтобы никого не привести, и это ей удавалось. Она ходила одетая, как работница, и просила меня в моей семье называть ее портнихой и не знакомить.

Как мы этого хотели, чтобы ее визиты ко мне проходили незаметными для моей барской семьи, но в один прекрасный день я застала ее в дамском обществе моих родных и она их очаровала.

Моя мать с таким интересом провела с ней вечер, что в конце концов предложила бывать. Ольга была замечательной, она была из Минска, была приятельницей Тумайловичей, очень любила и считала своим другом террориста Филиченко, который был арестован с Боевой группой в Питере. Знала она лучших работников с-р из Привисянского края, читала много, мечтала «заслужить» - попасть на боевое дело, умереть за партию…

Меня она звала в террор. Кроме того, она была почти что толстовка в отношении к людям и крайне спокойная в обращении с ними. Мне дома после ставили ее в пример – я была страшно порывистая, резкая в суждениях и никогда ни в чем не уступала никому, если знала, что права.

Я хотела, чтобы Ольга жила у меня, но она вечно рвалась к проваленной типографии и, когда мы выпустили последний листок по поводу всероссийской железнодорожной забастовки, она не пришла. В газете я прочла, что арестована с-р. типография и одна женщина.

Перенести типографию не было никакой возможности, да и Ольга, как-то фатально шла к тому, чтобы попасть на каторгу «туда к ним». Я забыла фамилию Ольги, но она мне ее сказала. Судьба ее такова: ее выпустили на другой день еврейского погрома, так как участки заполнялись пьяными громилами, которые валялись по улицам, места было мало и Ольгу по ошибке выпустили еще до манифеста. Она не ожидала этого.

Мы с ней еще простояли в очереди у газетного киоска 21-го октября, чтобы получить экземпляр об амнистии политических заключенных. После этого я телеграфировала на главном почтамте в Предварилку – Ольга в Петропавловку. С тех пор я ее не видела никогда. Что-то случилось…

Кролевец, о котором я уже сказала несколько слов, в это время, как я познакомилась, был безработный и его со дня на день должны были принять в страховое общество.

Нуждались Кролевцы невероятно: ни еды, ни вещей, ни белья. Устройство на службу его происходило через Прибылева, который занимал высокий пост в этом учреждении. Прибылев всю свою жизнь устраивал туда с.-ров. Он был замечательный человек, муж Кати Прибылевой; мне не удалось с ним познакомиться, но я всю свою революционную жизнь сталкивалась с его добрыми делами.

К этим устроителям с-ровской жизни можно отнести еще имена двух братьев Сизовых, которые вместе с Прибылевым работали в учреждении страхового общества, и которых так жестоко и нечаянно подводила наша с-ровская Партия.

Кролевцы когда устроились, то сравнивали свою киевскую жизнь с тем временем, когда в девяностых годах Кролевец сидел в Крестах. Он происходил из дворянской семьи, но страшно бедной и его мать, когда по его высчетам сын должен был окончить университет, требовала, чтобы он ее содержал. Сам Кролевец сидел в Крестах и писал матери, что живет в городе «Кресты», дает уроки, так как службы не нашел. Правда он давал уроки детям начальника тюрьмы и получал 4 рубля 80 копеек – дворянское содержание на руки и посылал ей на жизнь.

Мне не удалось узнать Кролевцев ближе, а также их прошлое, т.к. меня захватила работа, а у них одно несчастье следовало за другим: смерть рождаемых детей, покуда Кролевец – она не умерла сама. Сколько она на себе перетаскала пудов литературы, сколько голода вместе с мужем в Сибири – Якутии, никто не скажет. Хорошая была женщина-революционерка.

Как-то Кролевцы сообщили мне, что в городе имеется несколько с-рствующих или с-ровечских семейств. Это были семья профессора Водовецова, профессора Патеры, Вакаровская и еще две-три фамилии, участвующие в помощи заключенным.

Коме этих нескольких лиц, с которыми я имела дела, мне пришлось познакомиться с одним с-ром, о котором мне Кролевцы сообщили, что он приехал из центра, что он «важный» и хочет меня видеть, так как торопиться куда-то уезжать.

Действительно и для меня он был очень верный, потому что ведал какими-то конспиративными делами, после, оказалось, работал в Б.О. - Это был Никифор Александрович Лазаркевич, он имел болезненный и несколько женственный вид. Когда я назвалась, то он сказал, что знал меня совсем маленькой девочкой, когда был студентом; теперь же он, окончив два факультета, был преподавателем (лаборист) Киевского Политехнического Института и готовился к защите диссертации. Киевскими партийными делами он не ведал, кажется, был в О.К. Украинской области.

Впоследствии Лазаркевич долго состоял в Б.О. вплоть до раскрытия Азефа и, кажется, был один из последних, который поверил в провокацию Азефа; он как специалист по химии нужен был Азефу, как десница - оку.

Первое наше знакомство закончилось тем, что Лазаркевич просил информировать его о партийных делах в Киеве, так как он ехал в Ц.К.

После я его еще раз встретила до его отъезда в Питер, но у меня получилось впечатление, что это не массовый работник, а больше заговорческого типа, ведающим самым запретным, а для меня драгоценным в Партии.

***


Накануне всероссийской забастовки, которая развивалась с молниеносной быстротой в октябрьские дни и которая подняла всех на ноги, в городе началась невозможная вакханалия арестов. Арестовывались железнодорожники, чиновники, инженеры, рабочие. Назывались имена арестованных крупных администраторов из Управления ж.д., привозились из провинции представители забастовочных комитетов, вслед за которыми возникали новые забастовочные комитеты и т.д. и т.д.

Трудно и невозможно сейчас здесь говорить о нитях, тянувшихся к всероссийской забастовке, кончившейся таким блестящим триумфом, как манифест 17-го октября и, если некоторые ясновидящие говорили о нем (манифесте) как о мыльном пузыре, так, несомненно, для забастовщиков это была одержанная победа.

Вернусь к нашей организации: она вся была растерзана, все в тюрьме, а кто успел – в бегах.

Кролевцы ушли из дому. М.Я. Гендельман скрылся. Ко мне явился Равич и просил его скрыть. Прическа у него была та же и весь, как барчук. Надо было его прятать, надо было еще паспорт куда-то передать, печати закопать в саду и главное получить лошадь, чтобы отвезти Равича на дачу и чтобы мой отец об этом ничего не знал.

Только что заложили лошадь, отец обрадовался и поехал кататься по городу «забастовку смотреть». Я бежала на какую-то квартиру, ели нашла квартиру без номера дома, нашла Равича, который никак не мог с кем-то окончательно попрощаться и, взяв извозчика повезла его за Святошино.

Снегу было целые горы, ухабы глубокие на улицах, стало подтаивать, лошадь моя ни с места, а я все везу да везу Равича, а время идет, убегает …

Не знаю, что и сказать дворнику там, куда я хотела спрятать Равича, так как мы должны были приехать почти ночью; пусть думает, что хочет, только бы спрятать, отвезти. Но, наконец, извозчик отказался везти, и нам пришлось вернуться в Киев ни с чем.

Этого мало, я должна была везти моего дорогого спутника опять же в Александровскую больницу к его знакомым, а так как у меня буржуазная внешность, то я его как-бы охраняла.

Было почти 8-9 часов вечера, я стала раздражаться на моего спутника, у меня мысленно срывались иронические прозвища ему: «драгоценная нота», я в конце концов решила, что он просто трус. Мне тогда совершенно непонятна была психология затравленного революционера, который бьется в кольце сыщиков. Мне стыдно сейчас вспомнить, как несправедлива я была к затравленному Равичу, после двух его тюрем, и как мне потом самой приходилось вырываться из цепи сыщиков не потому, что трусость одолела, а потому, что не хочешь даться живьем «им» и только остановишься, чтобы слезу проглотить и дальше, вперед…

Наконец мы расстались, я села на трамвай, который ездил уже с солдатами без вагоновожатых. Мне надо было попасть скорей домой; я не обратила внимание на кричащих газетчиков – мальчишек о каком-то манифесте. У меня замерзли ноги, я спешила закопать в гимназическом саду печати, и у меня огненными буквами горел в памяти третий пароль партии, который дал мне Равич: «Читали ли Вы критику разума Канта?» - «Да, читала».

Дома печати уде спрятаны, а еще минутку позже прибежал из гимназии отец, в руках у него Манифест от 17-го октября 1905 года.

Все меня поздравляли, целовали, и у нас дома было так хорошо, как никогда. Мать только спросила у меня: «Веришь?!..» - «Не знаю, не могу пока думать…»

Утром на следующий день мне дали лихача нашего и лучший выезд и я все-таки решила Равича оповестить и этим самым не отвозить его никуда.

Когда я подъехала к больнице, то он меня поджидал уже. Я ему и говорю: «Знаете – манифест, свобода» и т.д.. А он мне в ответ: «Нет, неправда!». Сердилась я на него страшно за все. Села обратно и подъехала к Университету, но уже у Николаевского сквера пришлось оставить лошадь, так как проезда не было от толпы, и пробираться к центру надо было пешком.

В толпе увидела Михаила Яковлевича Гендельмана и вместе стали протискиваться, пока не потеряли друг друга.

Когда я насилу прошла в главный зал, где был митинг, то гром аплодисментов кого-то провожал: оказывается Шлихтер, с.-д., покидал зал, чтобы пойти на улицу к восставшему народу...

Через минуту зал огласился новым взрывом аплодисментов и криками «Да здравствует Партия с.-р.». Послышался голос говорящего – прекрасная, вычеканная дикция, округленность форм и сжатость выражений – правильная русская речь. Очень часто повторялись слова: «чрезвычайно», «верный момент» или «чрезвычайно важно».

Лицо говорящего довольно правильное и красивое. Кто? - Прилежаев, один из лидеров с.-ров. О Прилежаеве были сведения во Р.Р., что он 5-го мая 1904 года был увезен в Питер, в Петропавловку или Кресты.

Собственно его речь была программная, применительно к сегодняшнему моменту. Слушали его, затаив дыхание, не прерывая пока он не кончил и его подняли на руки…

Взрыв аплодисментов. Его сменяет другой. Он только что из участка, но ему не дают говорить, его встречает студенчество еще темпераментнее. Но он все-таки продолжает речь, он ведет толпу за собой, он сам в экстазе и толпа в экстазе, он в печали и толпа стоит печально, и понурившись. Это – соловей, то cres-cende, то andante вибрирует у него. То он весь порыв, то он весь на спаде. Он наэлектризовал толпу донельзя…, еще два-три слова и – он кончил.

Толпа ревет… Кто это?! – Это лидер с.-р. Константин Суховых. Лучший оратор – артист слова. О К.Суховых было сведение в Р.Р. за №51, где он фигурирует с другими лицами в процессе «19-ти с.р.», арестованных в декабре-январе 1903-04 гг.

После, когда мы познакомились, Костя Суховых говорил, что он лично считает одной из своих удачнейших речей свою речь тогда.

Так шел митинг. Кроме Шлихтера, крупных ораторов и героев того дня не было у с.-деков. С трибуны в перерыве попросили с.-ров пойти зарегистрироваться в какую-то аудиторию, из толпы стали выбираться одиночки. Когда я вошла в переполненную аудиторию, то яблоку негде было упасть. Все мне чужие, я стояла особняком, пока старушка-Рейнбат не потащила меня к лидерам. А лидерами считались – Прилежаев и К.Суховых.

Дела было масса. Нужны были деньги вышедшим из участков, также паспорта, литература, знамя.

«Хорошо», - говорю – «сейчас», но Прилежаев задерживает меня и говорит: «чрезвычайно» важно огромное знамя и «чрезвычайно» важно, чтобы Вы взяли студентов, которые помогут вам выбраться из толпы».

Как мы вышли я не помню, кто провожал тоже, но после мне Лева Суховых сказал, что он и был провожатым, который вел за руку, а другой плечами расталкивал толпу. Целый час мы проталкивались до гимназии, а это 5 минут ходьбы. Что делалось на Владимирской улице и на Бибиковском бульваре – не изобразишь.

Я снабдила литературой каких-то еще с-ровских девиц, а знамя мы пошили в минут сорок, покуда не пришли студенты.

Деньги надо было отнести в Городскую Думу и явиться туда. Вся масса людей устремилась уже лавиной на Крещатик. К 4-м часам я только протиснулась к тротуару, окаймляющему здание Думы, но проникнуть в здание не было никакой возможности. Не знаю долго ли я там стояла, но вдруг раздался дикий крик и стрельба, все мы там легли друг на дружку.

Когда помчались казаки, и началась расправа шашками, я только освободилась из-под кучи раненых, испуганных и упавших людей. Шляпа пропала, одела чужую, толпа ревела и бежала. Последовал второй залп в здание Думы - в балкон, где была трибуна, там пули шли выше голов и все легли на пол…

Я подымала какого-то старика потом, кровь от царапины шла у него с уха и лба ручьем, тащила его на себе, он падал от волнения, и страха и, вместо того, чтобы идти в сторону, я тащила его через площадь к кондитерской Семидени и там по пути увидела аптеку – его отнимают у меня студенты.

Потом увидела на земле лежит раненный солдат конной полиции и тут же стоит карета скорой помощи. Но не успели мы поравняться с каретой, как новый залп и сестра, санитар, кучер и студенты бросили всех и ели вскочили в аптеку.

Старик остался так после лежать на панели. Мне все-таки хотелось его втянуть живого или мертвого, и я высунулась, но хозяин аптеки кричал: «Закрывайте двери и ложитесь на землю, нас будут обстреливать», я опускаюсь на колени между порогом и лестницей и вижу, что стрелой мчится к нам в двери молодой человек и чуть ли не на полтора аршина от меня ему в спину – пуля, он падает лицом на лестницу; две другие пули попадают через окно на пол в банки медикаментов; но шлюзы уже спущены. Через минут двадцать высунулся санитар и втащил солдата, который стонал, его оставили и стали перевязывать каких-то женщин. Я опустилась около солдата на колени: «Где болит?» - «Барышня, сзади». – «Покажи!» Сзади действительно большая, как три копейки, рана. Солдат мучится, ищу выходного отверстия, чтобы остановить кровотечение, так как солдат бледнеет. Нигде – нет. «Плохо?» - «Да, конец пришел». – «Кто тебе?» - «Не знаю, свои – от ружья так бывает, говоришь, дырка большая?» - «Да». «Ну, вот и помирать мне пришлось, назад, барышня, все прет, не встать». – «Ну, закрой глаза, да помолись, авось легче будет, я около тебя и посижу».

Солдат умер минуты через две. Я закрыла ему глаза и пошла к другому покойнику, к тому молодому человеку, лет20-22, который умер у меня на глазах. Я втащила его на лестницу. Пуля прошла через сердце. Смерть моментальная. Он был служащим в Управлении ж.д.; через «Киевскую мысль» меня отыскал его брат, студент-украинец, я отдала ему часы, вещи и кошелек с несколькими копейками убитого.

Когда все раненные были перевязаны, и можно было уйти, я отправилась бегом домой.

На Крещатике у ворот стояли черносотенцы и избивали прохожих; на В. Васильковской и Бессарабке начался еврейский погром, у одних ворот меня захватили дворники и стали тянуть во двор, но, увидев мое лицо, сказали: «извините, ошиблись», я даже не поняла, что они бить хотели, а думала, что прячут, так как казаки промчались мимо.

Прибежала в редакцию «Киевская мысль», - там ничего не знали и готовили свежий номер на завтра. Еще редакция была в маленьком помещении напротив театра. Сначала не поверили мне, хотя вид был у меня, как у сумасшедшей. «Быть не может, что погром!». Вошел главный редактор, не знаю кто, и спросил: « Сударыня, кто Вы такая?» - «Кто я такая, это неважно, но это естественно, что я прибегаю к вам первой сказать, что творится на улице и площади »...

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В