страница4/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Они меня посадили на стул, хотели дать воды. Но я уже бежала. Боялась за мать, чтобы она не попала. Все ждали меня в передней. Где отец? Он уехал на три дня на дачу.

«Мама», - говорю я – «знаешь, на улице еврейский погром, пусти меня без слез и злобы, но я не могу быть дома!»

- «Я могу уйти, не спрашиваясь, но лучше, когда, как друзья, мы будем дома с тобой. Хорошо?»

- «Иди, только поешь».

Было совсем темно. Погром уже прошел за Народный дом и раскинулся по каналу Маринскблаговещенской и по тем улицам, что там. На улицах уже летали тряпки, бумажки и перья.

Кто-то кричал: «А жиды в Народном доме прячутся!»

Бежали вперед, дворники улюлюкали из подворотень и бросались «брать на испуг». Ни одного фонаря, темно. Где-то попался извозчик. Сели.

- «Вези по Васильевской!»

- «Боюсь, барышня!»

- «Чего же боишься?»

- «Жидов бьют!»

- « Нас же не побьют, едем не бойся !»

Только спустились от Пихно на Б.Васильковскую, как человек сорок молодчиков с дубинами и окружили нас. Водкой несет.

– «Слезай!»

- « Куда слезу? Отойдите вы с богом! Как же мне ночью по улице в такое время идти пешком?!»

- «Ну, идем, это – благородная, не жидовка!» И ушли.

Было 10-11 часов вечера. Народный дом охранялся полицией. Врачи, сестры, фельдшерицы перевязывали раненных. Было несколько десятков раненных, но пострадавших от переполоху, перепугу было куда больше, так как воистину было чего бояться…

Дети, старики – все беднота. Среди хаоса ходила одна сумасшедшая с маленьким ребенком на руках. Больше всего меня поразила раненная старуха в нос, нос был целый сверху, а в ноздри, которые были между собой разорваны, входил бинт в несколько метров длины. Когда я помогала врачу при перевязке этой больной, то он все говорил мне: «Ну-с ! еще бинтик».

К утру мы закончили перевязки, и набралось столько медицинского персонала, что я могла уйти домой, протелефонировала к себе в лечебницу с запросом – не надо ли мне прийти и оказалось, что в лечебнице совершенно в это время не было посетителей (этот район считался богатым).

Бежала к Кролевцам; она, ее старуха-мать и маленькие братья были евреи. Сам Кролевец был в отъезде. Они не хотели уходить из дому, пусть, дескать, убьют. Но я упросила их все-таки, имея в виду свое душевное состояние, чтобы мне не волноваться и чтобы я могла поехать к Мише «его спасать».

Отец его, доктор Гендельман, был очень популярной личностью не только среди евреев, но и на всем Подоле. Они все были живы и невредимы. Кажется, полицмейстер звонил Гендельману-отцу, что ничего на Подоле не будет, но дом его осаждался бедными евреями, и квартира было полна.

Там-то я впервые увидала и узнала, что Михаил Яковлевич имеет жену и ребенка. Они все время ходили с больным ребенком взад и вперед по комнате (теперь этот мальчик в ссылке).

Я познакомилась с ее двоюродными братьями, с.-д. и мы вместе отправились опять же в Народный дом. Нам назначили там ночное дежурство.

Дома в гимназии у меня была полная квартира знакомых Крылевцев, мама их всех принимала, а повар все готовил, и в доме было все хорошо.

Днем в городе погром шел тихо, но раненых прятали по квартирам, так как боялись, что в больницах будут добивать.

Я ездила в 11-12 часов ночи с одним с.-д. куда-то за Подол. Ночь была темная, не видно ни зги, громилы шатались пьяные по городу, нас останавливали, но отпускали, предварительно осмотрев.

Мой попутчик был еврей, и я за него дрожала, как осиновый лист. Ходили по каким-то квартирам, раненных не нашли и вернулись на рассвете, причем я завезла своего попутчика в спокойный район и к рассвету приехала к себе, заплатив массу денег извозчику, чуть ли не 10 рублей.

В доме были заняты все диваны и постели спящими; я пила чай пока не настало время вставать, а мама моя только тогда и заснула, когда я прибежала ей сказать, что жива и все обстоит благополучно. Никогда в здании гимназии не ночевало столько евреев.

***
Через несколько дней после амнистии ко мне зашли Плесский, имя которого встречалось в Р.Р. в рубрике правительственных гонений, и нелегальный Б.Н. – фамилии я его не помню, - оба только что из тюрьмы, без документов, так как сидели по фальшивкам и не успели легализироваться. Плесский тотчас же уехал в Харьков, а Б.Н. остался работать в Киевской организации, и я близко его узнала, хотя мы работали не больше 40 дней вместе, покуда он не был арестован.

Летом в 1905 году он вместе с Прилежаевым работал на Брянских заводах, работали, конечно, партийно. Оба они группировались в Брянске около с.-р. семьи Матвеевских, где старшая сестра впоследствии прошла в Учредительное собрание, о них я буду говорить позднее.

Борис Николаевич производил впечатление страшно нервного человека, он работал около двух с половиной лет в Партии. Еще до приезда в Брянск, его в Харькове на улице подкололи хулиганы-черносотенцы, и он несколько месяцев боролся между жизнью и смертью, лежа в больнице.

Борис Николаевич, как мне тогда и теперь кажется, был самый образованный и начитанный из киевских работников. Он был филосовски образован, читал рефераты по философии и хотел писать работу на темы из этой области; прекрасно знал аграрный вопрос; на одном его реферате я была, для меня этот реферат был труден. Кроме того, он прекрасно знал профессиональное движение Запада и историю социализма. По теоретическому богатству его энциклопедических знаний это был один из немногих крупных работников, которых я встречала за всю свою жизнь. И если бы не его несчастная личная жизнь, этот человек был бы, несомненно, с крупным именем.

Внешностью он напоминал в профиль Лассаля и очень сам себя иронизировал по этому поводу.

Детство у него было богатое, но с семьей у него были нелады и драмы и поэтому он совершенно был одиноким.

При всех личных данных быть главенствующим, он был отличный оратор, он как-то всегда оказывался на втором месте главным образом из-за своего болезненного самолюбия.

Вот это-то болезненное самолюбие, крайняя подозрительность, вечное сидение по тюрьмам, бесконечное голодание и недоедание - сломили человека. И вместо того, чтобы лидерствовать, Борис Николаевич превратился в совершенно больного, а временами и ненормального человека, который устраивал в жизни Партии такие происшествия, от которых создалось пожелание, чтобы лучше он никогда не был бы в Партии и не запутывал бы лиц, имен и учреждений исключительно в личных своих интересах и целях.

Очень часто Борис Николаевич голодный, усталый, грязный приходил ко мне на квартиру вечером с какого-нибудь рабочего собрания. И, несмотря на то, что он стоял на высшей ступени научного развития и с этой точки зрения мог бы быть моим учителем, Б.Н. в моем присутствии терялся, раскисал или задавал мне такие неожиданные вопросы, что нарушал мое всякое душевное равновесие.

Один раз приехала очень крупная террористка, я не назову ее имени, и предложила Борису Николаевичу выступить в одном террористическом акте. Вместо «да» или «нет» он, подорвав окончание собрания, спросил меня, что я думаю по этому поводу…

Я была не ребенок, чтобы не понять причин такого состояния, но я была слишком молода, чтобы понять то психологическое, неуравновешенное состояние, которое владело этим человеком, еще до знакомства со мной.

Я пишу о нем так подробно, потому что он вошел прочно в мою революционную жизнь.


***
Работа моя с новым Киевским комитетом началась естественным путем, я как-бы хранила в себе преемственность Комитета Кролевцев. К этому времени приехал и мой недавний знакомый Лазаркевич. На состоявшемся в Политехническом Институте общем собрании, где не было ни меня, ни Миши Гендельмана, был избран новый Комитет организации и я по предложению Прилежаева, поддержанному Лазаркевичем и Борисом Николаевичем, была баллотирована и попала в Комитет.

Для меня это была большая честь, но это ставило меня в невероятно неловкое положение не только перед другими, но, в первую очередь, перед собой.

Весь комитет был выбран в таком составе: рабочий Бойко, его дочь сейчас в тюрьме у большевиков; Григорий и Исаак Галкины, оба по специальности боевики; студент Борис Бычковский; Иван Александрович Прилежаев; Константин Александрович Суховых; Никифор Александрович Лазаркевич, названный Борис Николаевич и, наконец, кооптированы, как с.-р. литераторы Лагитин и Берлипер.

В этом составе я начала работать.


***
Теперь хочу сказать несколько слов по поводу того, почему в эту группу не попал Михаил Гендельман, которому по праву должно было быть на одном из первых мест среди вышеназванной компании.

В это время между Политехническим и уже ставшим «академическим» университетами была тяжба и на общее собрание не были приглашены в достаточном количестве студенты университета с.-р.

Гендельман был юрист и он с немногими универсантами хранил в себе традиции Бакмашевского кружка, но это не учитывалось, и хорошо спетая компания из Политехнического института взяла дело в свои руки. Из студентов университета были заметными два работника: Зарубин, председатель студенческой с.-р. организации, имя которого встречалось уже в 1904 году в «Р.Р.».

Вторым заметным работником был – Бланский, студент-филолог. Он потом блестяще защитил при Московском Университете философский трактат.

В то же самое время Гендельман готовил к выпуску свою брошюру, а пока выступал с докладом в Политехническом Институте, который послужил как-бы основой его брошюры, выпущенной под псевдонимом Якобий. Через некоторый промежуток времени появляется большая книга, авторами которой были Якоби и Орирсов.

Якоби - это Гендельман, а Орирсов – это Розенблюм, бывший член Ц.К. нашей Партии.

Тут я остановлюсь на описании жизни революционной Михаила Гендельмана, потому что впоследствии мы снова встретились и участвовали в общепартийных делах.
***
В студенческой организации был еще очень молоденький студент Николаев, его я отмечаю потому, что при своем приезде в Ялту я столкнулась с его именем; где портовые рабочие Ялты его обожали. Там он окреп и под кличкой «Киевлянин» работал очень успешно. Он встречается после, как Мадридов, заграницей.

Около Комитета группировались опытные и верные работники: Сараджиев (кавказец), он вел военную организацию и был близок с восставшими саперами (21-го ноября в Киеве). Он располагал к себе своей внешностью и умением четко говорить.

Болезненный, но крайне чуткий, Александр Веремьев очень успешно работал в кружках; затем крестьянский работник Петин. Мало мне известный Валерьян, профессионал-работник, который вечно прибегал и убегал. Муж и жена, кажется Маисветовы, но не из Сибири. Маисветова, после нашего ареста, хотела отколоть рабочих от интеллигентской организации, этого не удалось достигнуть, но зато еще до Манифеста 17-го Октября, в дни забастовок и всяких «страхов» мы печатали у них на квартире на миллиаграфе прокламацию. Оба они, муж и жена, имея двух – трех детей, ничего не боялись. Эта бесстрашность и в то же время простота крайне к ним привлекала. У меня такое впечатление, «сам» был человек со средним образованием, а жена его происходила из очень интеллигентной семьи.

Был еще Ваня Матусков, политехник, и его очень молоденькая сестра; с ними приключилась очень тяжелая история во время революции в связи с Риссом, о которой я расскажу, когда буду писать о Риссе.

Около организации моментально образовалась техническая группа во главе с такими энергичными работниками, как Лев Суховых, Александр Граммачевский и три брата Кандратские, родом из Кишинева. Вообще из Кишинева было много с.-ров в Партии.

Почти все названные мною лица были студенты и только два, три человека уже с оконченным образованием. Студенчество настолько было интимно связано, что почти называли друг друга по уменьшительным именам.

***
Я только что сказала, что Кишинев дал большой процент с.-ров. Семья Суховых дала двух революционеров. Старший Константин, о котором я сказала несколько слов, обладал не только даром слова, но и некоторым литературным талантом. Вот это может быть его и сгубило.

Удачные фельетоны, легкость языка и пера, газетная жизнь и литературная богема увлекали его в сторону от революции и, хотя он в 17-ом году снова появляется и блистает в партийных рядах, но это уже не то, что было в 1905 году.

А тогда, когда я знала его, он читал интересные рефераты, он увлекал с собой толпу; но время шло, годы шли, а литературный псевдоним Константина Суховых – «Народин» - не приобрел никакой популярности среди широких народных масс, что меньше всего можно было ожидать от деятельности этого высокоодаренного и темпераментного юноши, который любил жить в сфере экстаза и творить лишь в моменты вдохновения. Оставаясь пассивно в рядах партии, он ни разу не оправдал возложенных на него надежд. В учредительное собрание он прошел на втором месте от Кишинева.

Дальше он пережил двадцать восемь переворотов в Киеве во время белых-красных; участвовал в с.-ровских самооборонах во время еврейских погромов, защищал один еврейскую семью от банды ворвавшихся черносотенских громил; бежал на Кавказ, оставив лучшую память среди своих товарищей по Киевскому Комитету Партии с.-р. за период 17-18-19 гг. И , наконец, я видела его в России в 21-ом году. Он записался в члены Р.К.П. и работал при Наркомпроссе в отделе театра и искусства. Оставил пьесы, переписывался с Луначарским, Таировым.

- «Знаете, Лиза, я не могу, не могу ничего не делать. В России хаос, зверье. Но мы, поднявшие это зверье, неужели не укротим его и не заставим обратиться в человека?»

Вот его оправдание.


***
Его брат Лев Александрович Суховых тогда был еще очень молод. Когда я с ним познакомилась, ему не было еще двадцати лет. Он производил впечатление очень энергичного юноши, отчасти находящегося под моральным влиянием и обаянием своего старшего брата. Впоследствии я узнала его поближе и хотя до сих пор между нами существует самая близкая привязанность, какая только может быть между революционерами, я постараюсь быть возможно объективной, говоря о нем.

У этого человека не было ни задатков ораторского искусства, ни блестящих литературных способностей, как у его брата. Но у этого человека была огромная душа, впитывающая в себя все, что в наследство оставили Балмашев, Сазанов, Каляев, Герщуни и недаром после он, Лев Суховых, сошелся всей душой с Карповичем и Беллой Лапиной.

Кружок Балмашева оставил глубокий след во внутреннем ферменте Партии, не каждый мог принять Балмашева и растворить его в себе.

Не говоря о всесторонних благородных качествах Л.Суховых, которыми не каждый революционер обладает, в нем было то, что сразу бросалось в глаза внутренняя чистоплотность.

Он был любимец всех старших товарищей, я ни от кого не слыхала о нем другого отзыва, как это настоящий террорист.

До его вступления в Б.О. я много с ним работала вместе. После ареста в Киеве и сидения вместе в тюрьме, где Л.Суховых привлекался по делу областного Съезда, но был или оправдан по суду, как не участвующий в этом Съезде, или до суда был освобожден, он приезжает в Керчь, где сменяет меня в военной организации, дальше он в Севастополе, Симферополе и др.

Он никогда не вникал в партийные или административные конфликты. Поджидая своего принятия в Б.О., он приезжал в Симферополь и, чтобы использовать свободное время, шел в казармы на занятия к солдатам. Вечно преданный работе, вечно обязанный Партии, он иногда исполнял поручения, чему противилась его внутренняя чистоплотность и тогда он восставал.

Восстал он против экспроприаций, восстал он против Центрального Комитета, который, не обвиняя и не нападая на Бэллу Ланину, отчислил ее под разряд «подследственной и неблагонадежной» в смысле партии честности.

Мне придется уклониться в сторону и рассказать случай, происшедший после азефовского обнаружения, когда Партия внутренне трещала по всем швам и когда возможны были случаи, подобные по заподозриванию Бэллы Ланиной в провокации.

Для того, чтобы дать полнее облик Л.А. Суховых, который в этой истории встал интуитивно на сторону Ланиной, и внутренняя чистоплотность которого не позволила молчать, когда надо было говорить.

Мне придется рассказать глубоко печальную драму из жизни Партии, которая произошла в 1908 году в Париже во время 5-го Совета, первого по обнаружении Азефа провокатором.

Бэлла Ланина, заметив к себе какое-то странное отношение, какую-то изоляцию обратилась в Ц.К. . Получив неудовлетворяющий ее ответ, что, мол, ничего подобного Партия не имеет ввиду, но и т.п…, металась в атмосфере лжи и изоляции, как раненное животное , пока Л.Суховых не пришел и не сказал ей прямо в лицо, что Партия обвиняет ее в провокации. Оба они были в одной Б.О.. Бэлла вторично запросила Ц.К.. Ответ задержался. Бэлла застрелилась. Когда она раненная несколько суток агонизировала, ей вынесли оправдательный вердикт в то еще время, когда сознание не совсем покинуло ее.

Это была одна из величайших драм не только Бэллы, но и Партии, которая после Азефа не раз испытывала подобные положения.

Единственным обвинением против Бэллы Ланиной было то, что сенатор Кани на одном обеде сказал: «Не понимаю психологию революционеров, вот одна голодала тринадцать дней, а – провокатор!» Из всех с.-рок Ланина одна голодала тринадцать дней. Кани ошибся та революционерка, которая голодала и о которой он говорил голодала одиннадцать дней, это провокатор Жученко, которую жандармы не вызывали на допрос, забыв, что она провокатор и Жученко голодала одиннадцать дней.

Событие, мною описанное, было в 1908 году в Париже, где был и Л.Суховых уже как член Б.О., возглавляемой Карповичем.

***
Л.Суховых поступил в Б.О. еще при Азефе, когда я и Прилежаев приезжали в Выборг по делу Севастопольского восстания. Мы оба говорили с Герщуни и Азефом о предложении Л.Суховых и еще одного товарища С.П. Постникова принять их в Боевую Организацию. В обоих случаях были положительные ответы. О Постникове я буду говорить позднее.

Еще упомяну о том, что Л.А. Суховых привлекался по делу ликвидации Чайжуйской экспроприации, имевшей быть в 1909 году в Ташкенте. Но этому процессу я уделю место, когда буду описывать организацию защиты наших товарищей, которую мы с Постниковым и Гендельманом организовали в Москве в девятом году.

После нескольких лет Петропавловской крепости, которая была заменена каторгой, Л.Суховых вышел на волю физически разбитый, страдая слишком десять лет малярией, полученной в Ташкентской тюрьме. Опять Л.Суховых в работе, опять в рядах Партии, в армии и, наконец, его выбирают в члены Учредительного Собрания.

***

В Киевском Комитете было два брата Галкины, совершенно различные. Они были родственными связями скреплены с заграничными с.-рами. Старший Исаак, после тюрьмы, умер заграницей; был милый, ласковый человек. Григорий был младшим, не знаю я, как сложилась его жизнь. Хотя они оба и числились, как ведующие боевыми делами, но в то время боевых дел у нас не было.



Я оставила особое место для одного крупного, интересного рабочего, уже в летах – Бойко. В 45 номере «Р.Р.» от 15-го апреля 1904 года есть о нем сведение, что он сидел в Киевской крепости. Это вообще редкий случай, когда политического посадили в крепость в Киеве, но, очевидно, его ставили в особое положение, потому что его пролетарское положение не мешало ему быть среди интеллигентской публики заметным и замечательным. Я жалею, что мне не пришлось с ним близко и интимно познакомиться, ибо был такой шквал, подъем революционной работы, что мы неслись вперед, не замечая друг друга. Но и тот небольшой срок, и те немногие дела, заседания, которые пришлось провести с Бойко, показали мне в нем крупного революционера и преданного работника. Бойко входил в Комитет от рабочей организации. После в тюрьме я виделась с ним, идя на свидание, но опытный старый революционер и виду не подал, что меня знает. Бойко освободили со мной. Через его квартиру шли сношения с тюрьмой, стражники не только за деньги шли к нему с почтой, но их привлекал он своей простотой и величавостью. Поэтому-то и прошла благополучно почти вся почта через его руки по делу организации побега из тюрьмы и никогда, и никому не стало известно пути сообщения тюрьмы с волей, настолько стражники, носящие почту, морально чувствовали себя связанными с Бойко.

Бойко помогал в побеге Лазаркевичу из больницы Лукьяновского участка; при побеге, указывая путь отступления, Бойко упал, свихнул себе ногу и только на рассвете, на другой день, вернулся домой, чудом спасшись от погони, которая с винтовками на перевес обшаривала все кусты оврага, нечаянно не заметив его.


***
Несколько особняком от организации, или отсутствовавшие вовсе из Киева, были Сергей Яцупов и Сергей Транцевский. Если вспомнить событие в Киеве, имевшее быть 24-го января 1904 года, когда при обыске у студента Павлова приставу Спиридовичу было оказано сопротивление, то стрелявшим из большой печи оказался С.Яцупов. Сам он потерял тогда глаз, однако вместе с Павловым он успел скрыться.

Когда я увидела его, то глаз у него стеклянный был. Лично он был очень симпатичный человек. Встречала я также и Павлова, но мельком.

Около Яцупова стояли два его друга – один, вышеназванный, Сергей Транцевский, в №56 «Р.Р.» от 5-го ноября 1904 года есть о нем сведения, что он художник по профессии, а другой – друг Яцупова, печальной памяти Рисс, который впоследствии был повешен.

Хотя для некоторых немногих товарищей Рисс остался и до сих пор истинным революционером, но для других, увы, нет. Лично я о нем дурного мнения, о чем изложу, когда буду писать о нем специально.

***
Если считают, что этот период, период революционной работы 1905 года, можно назвать высочайшим подъемом революционного творчества, то это будет не преувеличением и, если этот шквал русской революции разбился в дребезги, то может быть для того, чтобы научить нас и сделать то, что сделал Керенский в 17-ом году: «Если я не арестую Штюрмера, то завтра он должен арестовать меня…».

Но чтобы не уклонять в сторону, я буду говорить о работе в Киеве девятьсот пятого года.

Киев, не являясь крупным промышленным центром, являлся центром крестьянской партийной работы на Украине. Киев пополнял кадры интеллигентными силами, объектом работы были Университет, Политехникум, средне учебные организации и всевозможные интеллигентные и пролетарские профессиональные союзы.

Я не буду и не смогу здесь говорить об истории Киевского революционного движения до меня, о нем можно составить представление по изучению литературы, документов и материалов, имеющихся в архивах и в библиотеках. Я не могу даже бегло дать абзаца студенческого движения в Киеве, я не могу назвать имен, кроме бабушки Брешковской, личное обаяние которой осталось и по ту пору, когда мне пришлось работать с Балмшевым, имя которого, значительно позже бабушки Брешковской, оставило после себя бессмертную память в истории Киевского революционного движения, да и во всей Партии. Поэтому я буду говорить только о том, что видела и слышала сама.

Чтобы быть ближе и теснее с партийными работниками, чтобы с ними чаще видеться, чтобы совмещать партийные встречи и свидания, а также, чтобы с.-ры могли иметь дешевый обед, Комитет решил устроить столовку. Идея принадлежала Прилежаеву, а если ему что-либо придет в голову, то он не остановиться ни перед чем, покуда это не приведет в исполнение. Во время Киевской работы я мало знала Прилежаева, поэтому в этой части я не буду о нем много говорить, потому что в другом месте воспоминаний я уделяю ему очень много страниц не только, как моему личному другу, каким он впоследствии стал, но как, безусловно, крупному партийному человеку. В Киеве при первых же встречах мне понравился Прилежаев своей смелостью, веселостью, настойчивостью и внешней красивостью. Я симпатизировала его начинаниям и здоровой его психологии, несмотря на Предварилку, Кресты, Петропавловку и Лукьяновскую Киевскую тюрьму, которым он отдал должное еще до знакомства со мной.

Устроить столовку ему помогли девицы, которые в изобилии кружились около него. Столовка состояла из трех комнат: в первой – обедали, где на столах были разложены белые салфетки с метками с.-р., во второй комнате толпились все в ожидании того или иного комитетчика, а третья комната была для конспиративных разговоров с членами Комитета и где я часто принимала по несколько часов приходящих с теми или иными запросами наших с.-ров.. Я говорю, что принимала, потому что по распределению функций между членами Комитета на меня была возложена эта обязанность.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В