страница7/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

ЯЛТА 1906-1907 гг. (октябрь - апрель)

3-ая часть
Введение: Киев – 1906 года, написанное на 3-х страницах
Осень. 1906 года
В Киеве одни огорчения и печали. Дома драма. Отец остался один в большой квартире с мебелью.

Мы уехали с мамой, с вещами, с Достоевским, альбомом, атласом, роялем, нотами и со всем тем, что когда-то рождало такие чудные слова, как «детство - дети».

Отец - золотое сердце - одно легкомыслие. Мы – обида. И остался этот человек один, чтобы одно легкомыслие сменять другим и чтобы и его обида обуяла.

Наши – одна злоба и радость папиной обиде.

Так разорилось наше гнездо.
***
В Киеве сейчас же встречаю старушку М.П.Рейнбот. Слезы и седина белая уже сменила серую стриженую голову ее.

- «Слезы почему?»

- «Знаете, Лизочка, меня обвиняют в провокации».

- «Кто?»


- «Василий Иванович?»

- «Где он?»

- «Пьет!»

- «Плюньте!»

- «На это не плюнешь!»

- «Я напишу в тюрьму, но ведь стыдно писать такую нелепость про Вас». Слезы…


Тюрьма и товарищи вскоре приостановили эти разговоры о старой, хорошей революционерке, так много лет проведшей в Сибири.

То, что Василий Иванович забил тревогу около Рейнбот, было сделано бестактно, но не было чем-либо злостным, клеветой против нее.

Было действительно то, что все с нею связанные, скоро провалились, чего сама она не отрицала, так как слишком была скомпрометирована, чтобы работать сейчас в Киеве и никуда сама «не лезла».

После революции Прилежаев передавал мне, что по полученным из Киевского жандармского Архива сведениям оказалось, что самая сердечнейшая подруга Рейнбот в интимной связи с Кулябкой, но сама не представляла, что полковник играет такую крупную роль в Охранном отделении и совершенно наивно передавала ему все встречи и знакомства в квартире Рейнбот.

Василий Иванович пил, он мало работал в организации, служил в канцелярии гостиницы «Континенталь».

Видела его мельком, сонного. «Что?» - «Ничего».

Якутка сгубила человека, там начал он пить.

***
В тюрьме все те же. Сидят. Тяжело сидят. Устали, болеют. Но и еще что-то. Что же? Ратнер травился уксусной эссенцией. Язва желудка. Жив остался. Хотел повеситься, оборвался или развязали. Писал Марии грубые письма и всех ненавидит; меня больше всех, пишет тетради ненавистных писем. Угрожает убить… Спрашиваю в Красном кресте: «почему травился?» - «Девушку любит одну он жестокую…»

Да, это я, так оно и выходит, - думается мне про себя. Любви у этого человека тогда не было ко мне ни на йоту, а голая, горькая мужская обида. Вот, если бы правда я была его женою, что сделал бы он тогда бы со мною?

Надо уехать.

В окошке подворотни тюрьмы увидала Прилежаева. «Прощайте, уезжайте», - прокричал он мне оттуда.

Где Рисс? Или экспроприациями занимался или сидел – не помню. Он разложил все низы организации, вовлекая их в экспроприации. Мне не удалось увидать никого из комитетчиков, так как я ходила к тюрьме и не собиралась в Киеве работать, то и не хотела киевских с.-р. компрометировать своими визитами. Бойко я не могла отыскать, еще я слышала о с.-р. экспроприациях, которые киевские боевики устраивали и которые губили Партию.


***
Поехала в Ялту. Мне одна железнодорожная курсистка продала свой билет первого класса, чтобы ей было легче устроиться с деньгами. Ехала в поезде, в первом классе; теплело, погода стояла, будто в марте месяце, несмотря на то, что время приближалось к 15-му октябрю. Со мной в вагоне ехала в купе молодая княгиня и ее муж-генерал. Ехали каким-то зигзаговым путем сообщения и долго в вагоне болтали: генерал и третий их попутчик, с которым познакомились в пути; княжна, засыпая, говорила: «elle est belle, elle est belle, n est ce pas?»

И все становилось еще belle, когда княжна просыпалась.

Ехали чужие, светские люди и как-то весело вели со мной разговор.

Россия - elle est belle; мужик он милый; рабочий – он милый, хороший чудак; студенты – милые дети и т.д.

Пересыпая фразы французскими словами, каждая отдельная особа думала про себя, что elle est belle. N est ce pas?

«И Ялта, ведь тоже belle. Вы ее увидите и полюбите», - говорили они мне по большей части не по-русски.

«Мы с Вами обязательно встретимся» - повторяла княжна – «прося, проси»- говорила она мужу и громко будто бы мне на ухо продолжала: «elle est belle».

Знали бы они кто я?

И пока мы не расстались, все шла такая белиберда разговорная.

***
Севастополь был в буре, и небо не предвещало ничего хорошего. Я выжидала погоды, сидя у самого черного, синего моря, а в ушах звенело-

«Ну, вот и Ялта - «elle est belle» - сказали сверху и после страшной качки я очутилась на молу. Брызги соленые попадают в рот, ноги мокрые, не холодно… Да, Ялта - «elle est belle.

Ночью море все шумело,

Не давало спать людям.

Иду завтра к Софье Федоровне Витютневой. Крупная фигура, русское лицо, гладкая прическа, золотые очки – вот ее внешний вид.

Жизнь ее была – сплошная общественность, а профессия – фельдшерица земская в течение многих лет привили ей лучшие традиции русского земства. Она берегла их и носила в себе. Если не ошибаюсь, ей было около 55 лет, но по жизнеспособности и выносливости она казалась моложе.

В 80-х или 90-х годах она вместе со своей сестрой А.Ф. Важной устроила в Москве молочное, артельное дело и еще кажется общежитие для женщин-народоволек. Я не знаю подробно этой истории, тогда я не запомнила ее, а теперь жалею.

В это время София Федоровна возглавляла Ялтинский Комитет П.С.Р. При ней были разные работники и она, несмотря на разность и качественность их, умела всем дать дело, извлекая из каждого минимума того, что каждый может дать в пользу освободительного движения, но ей предстояла высылка из Ялты.

Кажется, еще не было официального распоряжения, но Думбадзе ею очень интересовался и полиция ей советовала уезжать, а то ее могут арестовать. В Ялте были установлены неузаконеные законы: лиц с крупным общественным именем просили негласно выехать, а главное, чтобы это не попало в газеты, и чтобы можно было представить Ялту как место, которое меньше всего дает революционеров и что Думбадзе хорошо смотрит царское имение.

Не хотелось ей страшно уезжать, не хотелось и нам всем расставаться, но нужно было ехать.

Умерла она через несколько лет неожиданно в Москве, и ее смерть я считала уже своим интимным горем. Я к ней привязалась, привыкла за то небольшое время, когда мы работали вместе и потом, мне так недоставало ее спокойствия.

Она была крестной матерью детей Горького и Е.П. Пешковой. Я была с С.Ф. знакома не больше месяца и как-то постепенно от нее, из первоисточника, узнавала некоторые подробности жизни этих двух интересных людей и, если Горький – русская известность, то не меньше, только в другом роде, была русской известностью Екатерина Павловна Пешкова, революционерка, посвятившая себя с молодых лет защите и заботе о политических узниках тюрьмы при царском и большевистском периоде.

Я очень жалею, что мне не пришлось познакомиться с этой значительной женщиной, к которой я за глаза отношусь с глубокой симпатией. С.Ф. познакомила меня на знаменитой Ярцевской даче (там вечно жили с.-ры) с Е.Н. Демьяненко, женой с.-р. Демьяненко, который в течение нескольких лет вокруг себя объединял всех ялтинских с.-ров, кроме этого он всех кормил, поил и спать устраивал. По отзывам это, был замечательный человек. Я его встречала в 1907 году в Выборге один-два раза. Он тогда ведал паспортным бюро при Центральном Комитете, работа была неинтересная, неблагодарная, но он ее исполнял художественно. Скоро он умер от чахотки, оставив сына - малютку, только что родившегося, и жену.

Жена В.Н. Демьяненко далеко не дотягивала до революционерки. Но и муж и раньше Ек.Пав. Пешкова как-то ее подтягивали. Она и при М.Ф. еще предоставляла с.-рам у нее собираться и даже жить. Меня лично она приглашала обедать и не хотела брать денег за обеды, я ей платила товарищеским отношением и помогала работать в Кефирной лаборатории, которая являлась источником заработка Демьяненок.

Но когда последовала официальная высылка или же неофициальное предложение уехать ей из Ялты, она потеряла голову, что ее лаборатория пропадет и только тогда успокоилась, когда ее продала. Имущество было вывезено ее братом в целости вместе с с.-р. корзинками, но у Е.Н. был какой-то страх, авось не все, авось товарищи распорядились по своему. Слава богу, что ничего не было потеряно.

Был там (т.е. в Комитете) во время летних месяцев Веремеев, мой киевский знакомый, работал он в Комитете, но был болен и собирался домой.

Был в Комитете очень дельный и хороший рабочий Климентий. Настоящий интеллигент по развитию и демократ по поведению – опытный партийный работник.

Была там умирающая, уже под морфием с.-р. Иванова, молодая еще женщина 38-40 лет, энергичная работница и вождь рабочих. Она умело сдерживала все экспроприаторские инстинкты. У нее был сын Лева Иванов, студент с.-р., который после ее смерти попал в Архангельскую ссылку, где во время охоты, вместе с д-ром Никоновым, спустил нечаянно себе курок, направив дуло в живот. Весь заряд дроби остался в животе. Д-р Никонов (с.-р.) сумел его притащить на себе на пальто за 7 верст еще в клинику, но операцию уже поздно было делать. Мне рассказала об этом несчастье Нина Матвеевская, которая отбывала ссылку в Архангельске и работала фельдшерицей в больнице, когда Никонов внес на пальто Леву, находящегося еще в полном сознании…

Была у Левы сестра с.-р., курсистка, она отравилась в Одессе в меблированных комнатах.

Их двух маленьких сестер взял на воспитание Александр Семенович, фамилию я его не назову сейчас по конспиративным соображениям, быть может, он жив.

Это был замечательный революционер, и сердце у него было золотое; он много работал, много помогал. Я сейчас расскажу о нем, но где и как он кончил свою жизнь или жив – я не знаю.

Среди девиц выделялась и красотой и бойкостью Лида Бердичевская (теперь Пшеходская). Она, будучи гимназисткой, была арестована в той же гимназии, где раньше училась. Еще вся зима была у нее впереди, и она энергично работала в организации, вела кружки, посещала союзы и единолично проявляла инициативу. Дальше тюрьма, ссылка, еще раз тюрьма, туберкулез и заграница…

Была очень хорошенькая, умненькая девушка лет 16-ти – Верочка Рукина, дочь с.-р или с-рствующего доктора Рукина.

Как полагалось по тому времени в Ялте, была гимназическая организация, она само зародилась отчасти из детей революционеров, отчасти, как знамени времени.

Молодежь обладала величайшим пафосом, готовностью, быстротой ног, длинною ушей и сообразительностью… Там орудовал Леничка Органов, горячая голова и меланхолическая фигура. Попал он в Сибирь и был там, когда мы издавали 12-14-ых годах Заветы, оттуда он прислал мне весточку, но во время войны я его потеряла.

Он был прекрасный мальчик, привязался ко мне, во многом мне помогал и многое для нашей Организации сделал. Бывали дни, когда вся служба связи лежала на нем, а он только радовался этому.

Его тетка фельдшерица в Приюте для хроников меня всегда укрывала у себя и радостно встречала.

Там же в приюте была другая фельдшерица, мать гимназиста с.-р., она была сестрой кого-то из пяти казненных вместе с Желябовым, или самого Желябова (золотистые с проседью были у нее волосы). Она, как и многие члены семей казненных, переменила в свое время фамилию и у нее был какой-то стыд за свершенное и она помогала с.-р. как могла, но сильно боялась возможной казни сыну своему.

Хорошие были эти обе женщины, эти настоящие интеллигентки-труженицы.


***
В квартире Демьяненко жила курсистка Герье Елена Филипповна, стала она потом с.-ркой. Мы ее называли «елочка» или «фиалочка под снегом расцветшая» о ней я буду еще писать.

Из интеллигентных работников был инженер Фосс, инженер Софиевский, учитель Жаров, доктор Алексин.

Среди татар работали с.-р. учителя. Вообще весь Крым татарский общественно был объединен Учительским Союзом татар с.-ров. У нас была большая организация, типография, много литературы и они нам много помогли во время выборов, мусульмане дали свои голоса с.-р., где не выставлялся мусульманский кандидат.

В Ялте жил с.-р. татарский писатель М. и его гражданская жена Лидия Петровна настоящая и хорошая с.-р. Она сидела раньше долго в тюрьме.

Среди молодых был еще гимназист с.-р. Левентал, который вырос и стал настоящий с.-р. работником, но не крупным.

***
До моего приезда в Ялту работала с.-р. по имени Вася. Ее очень любили рабочие, она была прекрасный оратор, как и ее муж, который работал в Комитете, по фамилии Дементьев Семен.

Я вкратце расскажу, как Вася трагически кончила свою жизнь.

Вернувшись с мужем и ребенком из ссылки, Вася поселилась в Шувалове около Питера. Однажды среди белого дня ее нашел почтальон, лежащей зарезанной на дорожке, ведущей из бани, откуда она вышла минут двадцать перед тем. Кто, за что - осталось неизвестным до сих пор. В довершении всего, ее мужа, нашего товарища, арестовали в подозрении в убийстве, но, благодаря хлопотам друзей, его выпустили.

Дементьев шел членом в Учредительное собрание от низов, где работал, но кто-то не понял или не знал до конца его драмы по делу обвинения и посоветовал Комиссии по выборам в Учредительное собрание не ставить его кандидатуры. Дементьев был настоящий работник-революционер, но счастье от него отвернулось, и он где-то скитался один с маленьким сыном.

В Ялте еще работал в Портовом Союзе Николаев, он же «Киевлянин», его очень хвалили рабочие в мое время и о нем я уже писала.


***
Теперь еще осталось рассказать об одном работнике, которого считали ценным, хотя он и был болен, его включили в Комитет. Он был тяжело болен и почти что умирал. Это Сергей Порфирьевич Постников. Он приехал только что с кровохарканьем из Архангельска. И когда однажды я пришла к нему с Демьяненко, которая принесла ему обед, то мы увидели, что он лежит на спине и не может говорить от кровохарканья. Он писал, что ему надо было.

С.П. Постников обладал исключительной наружностью, привлекательной на редкость, как «Князь Серебряный» он мне показался. Господи, неужели такой красивый и молодой человек должен умереть! Об этом думала не только я. Но думали все его знающие и страшно его жалели. И жалели не только за красоту, но и за добрый характер, незлобивость, открытые, нелживые глаза и чуткое сердце – он всем нам нравился.

С.Ф. Ветютнева, доктор Алексин, Демьяненко, кадеты Ярцевы – все мы стали хлопать и заботиться, чтобы его спасти.

И спасли. Позднее он попал на бесплатную койку в санатории Александра III и там подлечился. Он был настоящим русским человеком-удальцом, о котором в стихах Кривоколеновой говорится: … «Охват молодец – Серега…»

У него даже тогда был акцент и дикция северной губернии. Холодный человек, когда не сердится, а рассердится – гроза.

Он - это Россия, а мы все, окружавшие его, не умели выражаться так красочно и метко по-русски, как он, будучи истинным чутким художником русского слова. Он – Волга, Вязьма, Ильмен-озеро, Чексна. Он знает тундру, Северное море, снег, пургу, оленей. Он знал скит Соватьевский Соловецких островов, где как Алеша Карамазов, был и носил подрясник и скуфейку.

Ушел оттуда…

Всю русскую литературу он понимал и поднимал с низов: нельзя читать Достоевского, не читая Салтыкова, Куприна и Глеба успенского. Да и Лескова надо знать. Он говорил резко: «русскую литературу надо знать не для разговоров, а чтобы понять ее…» Много в нем было рефлекса и тогда он, казался, не принадлежал своей оболочке. И часто, очень часто мы и я слыхали от него: «нельзя посылать на убийство, надо самому идти».

То, что у него осталось от скита, от Соловецкого монастыря, выражалось мыслью: «не надо никогда говорить неправды!!», которая у него прочно была внедрена в мелочах повседневной жизни. И вот все религиозно - философские увлечения, зародившиеся в этот период его жизни, позднее ворвались так неожиданно в повседневную революционную работу, в которой он принимал активное участие.

В партии с.-р. он работал чуть ли ни от №2 Р.Р. – это было в 1902г., сначала в средне-учебной организации, а дальше в учительских кружках. В 1903 году он начинает работать среди крестьян Шенкурска, не едет в Университет, поступает в учителя и уже в 1904-05 гг. он, как с.-р., выступает в Архангельске. Освобождает тюрьму и его политические выступления и работа кончается тем, что на одном из митингов у него хлынула горлом кровь и его отправили немедленно в Крым.

Вот таким образом он и спасся в Ялте.

Больше я не буду ничего писать об этом человеке, то есть об его характеристике, так как через несколько лет он стал моим мужем, и я напишу его имя и буду о нем говорить, как о сотоварище по работе.

С.П. Постников мне много сообщил интересного об Архангельских с.-р. Архангельская группа, которая в то время существовала, была довольно обширная и я назову некоторые имена, которые известны в Партии. Там были: Иосифов, Барсуков, А.М. Беркенгейм, Д.Я. Дорф, М.Н. Успенская, жена Дорфа, старик Фрейфел, Архангельский Сергей, старый с.-р. работник студент. Молодые, к которым принадлежал Постников был Сер.Ивановский, Михаил Трофимов, теперь профессор Ливерпульского Университета, Катя Бибергал.

Вообще можно сказать, что ссылка была хорошего состава, и атмосфера у них была самая подходящая для выращивания молодых с. - ров.


***

Ялта. Началась работа в Ялте с того, что надо было написать листовку к годовщине 17-го Октября 1905 года. Часто в этом деле помогали революционерам писатели и вообще в Ялте никогда не было отказа в ночевке у Серафимовича или в квартире у Скитальца, или у Горького, когда он не примкнул еще к с.-д. – мы встречали у них самый радушный прием и поддержку.

Теперь нам писал листовку Гусев-Оренбургский. Вышло очень литературно, хорошо к сборнику подходит, но не для прокламации. С.Ф. Витютнева обратилась ко мне: «Лиза, напишите! Ведь, говорите хорошо, попробуйте!» Села первый раз и думаю – ну, как же писать, как надо? Какая форма нужна? Форма, думаю, такая же необходима, как пишут мужчины, когда пишут передовицы «мы полагаем…»

Вышел вдруг целый лист, писала еще в гостинице, не имея комнаты.

- «Вот и хорошо» - сказала С.Ф., поправила, и пошла я с тех пор прокламации писать и в подпольной прессе выступать.

Не успела С.Ф. уехать, как приехали из Севастополя боевики. Три пароля и ж. д.

«Мы хотим устроить экспроприацию с парохода, когда тот отойдет от Ялты; там везут огромную сумму казенных денег. Затем мы потребуем, чтобы нас высадили на берег в шлюпке с командой и скроемся в виноградниках Ялты. Нам нужны: лодка, лошади, человек, который перережет телеграфный провод, чтобы мы успели уехать. У нас есть деньги, у нас есть все возможности. Центр и Севастополь постановил. Кроме того лодку обещала достать Лида Бердичевская и нам осталось пустяки помочь».

- «Хорошо»,- говорю – «все можем сделать, даже Лиду заменить другим человеком, потому что Лиду знают все. Лошади, телеграф перерезать, спрятать Вас и деньги, Ваши. Но я против этого дела и в Комитете буду выступать против экспроприации на нашей территории. Те раскрыли глаза и говорят: «Да, когда же собрание Комитета?»

- « А вот сейчас и соберем!»

Я отыскала Сашу Веремьева, который входил в Комитет.

- «Вы, что думаете?»

- «Я против»

Климентий пришел.

- «Вы как?»

- «Я против, но Центральный Комитет постановил».

- «Ничего, будем делать, как совесть говорит. Ждем Постникова. Он что скажет. И вдруг скажет: «нельзя вводить анархию в Партию, надо слушать Ц.К.» »

Собрались, наконец, все с боевиками. Вы как, как же Вы? Постников не отвечает. Боевики делают доклад. Постников первый: «Я против». И все против. Но нас это не успокоило, я тороплюсь и говорю: «Комитет формально может не разрешить, Вы можете уехать, но мне хочется ближе, интимнее подойти к вам в этом деле с целью, если не переубедить вас, то хотя, чтобы Вы нас поняли». Все заговорили, заволновались, щеки горели и через 4-5 час. мы все одинаково думали и чувствовали.

Боевики были хорошие, чуткие революционеры. Один Никитенко был казнен по обвинению в организации цареубийства. Об этом процессе есть сведения в №4 «Зн.Тр.» от 30-го августа 1907 года. Другой террорист погиб по Севастопольскому неудачному восстанию тоже в 1907 году. Он был организатором и участником побега из тюрьмы в Севастополе 21 человека через пролом-взрыв в стене, который осуществился 15-го июня 1907 года.

Почти два года после этого мы боролись с экспроприациями в партии на юге России и, если не удавалось предотвратить их, то мы присутствовали при величайшем маразме в глазах Партии, который порождала экспроприация.

Стали готовиться к выборам во 2-ую Государственную Думу.

Веретьев уехал, и нас осталось трое в Комитете: я, Постников и Климентий. Позднее мы привлекли к работе Ороса. Вдруг О.К. прислал к нам террориста и еще одну женщину с бомбой для убийства Думбадзе.

Местный Комитет вместе с О.К. еще раньше решил этот акт, который по местным условиям выдвинут, был еще и потому, что Думбадзе сотнями выселял чахоточных больных из Ялты на местожительства, которые или умирали дорогой или на месте.

Нас, ялтинцев, конечно, никто не спрашивал и если бы мы не захотели знать, то боевики действовали бы без нас и выступили бы в тот момент, когда нам было бы неудобно и тем самым сорвали бы выборы в Думу.

Теперь расскажу подробно, как это было оборудовано, так как в литературе об этом акте покушения нет никаких сведений, кроме газетного сообщения, что в проезжающего в фаэтоне Думбадзе была брошена бомба, которая, к сожалению, зацепилась за ветку кипариса и разорвалась в воздухе.

Думбадзе остался жив и невредим. Стрелявший был найден застрелившимся на своей постели. По распоряжению Думбадзе дача была облита керосином и сожжена в течение часа.
***
Неожиданно ко мне приходит одна художница, вся перепуганная и в слезах.

- «Знаете, ко мне приехала боевичка с бомбой и так как была буря на море, то пароход пришел ночью, а боевичка вместо гостиницы пришла ко мне. Было 10 часов ночи, я была в гостях и когда вернулась домой я, то увидела ее сидящую на стуле около дверей, так как комната с лестницы у меня закрыта; стул она взяла с балкона. Я ее умоляю уйти, а она и говорит мне: «Если Вы меня выгоните, то меня возьмут на улице, а если я у Вас посижу до утра, то даже в случае обыска Вы малым рискуете, так как я все возьму на себя и т.д.»».

Конечно, и художница рисковала четырьмя годами каторги, и надо было как-то успокоить ее. Ночь была полная ужаса для нашей милой художницы, так и для боевика, которому она не позволяла даже закрыть глаза, смыкающиеся от усталости. Я не назову имени художницы исключительно потому, что ночное поведение ее говорило не в ее пользу, но все-таки она в течение чуть ли не трех лет хранила все печати, делала паспорта и неисчислимую массу одолжений Партии. Жила она в этой комнате не больше месяца. Кто же мог дать так неосмотрительно ее адрес?!

Да только что уехала, приезжавшая на несколько дней Е.Д. Демьяненко, неужели Она!? Несомненно, этот адрес был только что оставлен в Севастополе боевикам в Комитете.

В Ялте был мельком, не повидавши меня, областник Андреев.

Делать было нечего и надо было спасать девицу и снаряд. Девица взяла моментально где-то комнату и в тот же день приехала другая Вера Николаевна, жена боевика – областника Андреева.

Вот в тот момент, когда надо было отыскать комнату и оставить хотя бы на несколько часов где-то снаряд, я и поехала к Постникову, чтобы посвятить его в это дело. Оба мы решили, что лучшего человека, который был у нас на виду и у которого были огромные связи с виноградниками, дачами, садами в районе Ялты, чем Алексей Семенович нам не найти среди остальных товарищей. Это был скромный, тихий и ничего лишнего не говоривший человек. И так по моему указанию Вера Николаевна отправилась к Постникову, чтобы связаться с Алексеем Семеновичем. Тем временем я попросила художницу, пусть она направит девицу к Постникову, но ни слова ему не говорит о происшедшем, в таком то часу, так как только там имеется нейтральное место, и там же ее будет ожидать другой человек. Это я сделала для того, чтобы художница не знала, кто из ялтинской организации знает это, кроме нас двух.

Как мне потом пригодилось замечание Постникова, что у Веры Николаевны волосы были выкрашены в черную краску, в которых слегка белел пробор (перекраситься в Ялте было неудобно). Можно было и мне повидаться одной с В.Н., но я жила в такой проваленной даче, что с минуты на минуту ждала обыска, переехать же не могла потому, что Демьяненко оставили на меня всю лабораторию и штат прислуги в 2/3 человека и больного туберкулезника в корсете (с.-д.) – квартиранта.

Я очень успокоилась, когда А.С. взялся всей душой за это дело, так как это было прочно, как за каменной горой.

Он же мне и сообщил, что план покушения предполагается из окна, когда будет Думбадзе возвращаться шагом домой из Ялты в Ливадию и что снятая для слежки комната неудобна для акта, так как она почти что стоит особняком и что будет найдена другая, ближе к шоссе и т.д.

Террорист приезжает…

***
Как то прибегает ко мне гимназист Левентан и говорит мне, а у нас новость.

- «Зимой квартирантка поселилась. Тетя очень рада, так как ей скучно». Тетя была женщина - врач с.-рствующая. Опять Левентан прибегает и говорит, очень хорошая у нас квартирантка, веселая такая, но нехорошо, что у нее волосы крашеные, и она молодится, чтобы седины не было видно.

Думаю, уж, не В.Н. ли поселилась случайно в квартире с-рствующих!

Вдруг в городе событие: поползли все горы, примыкающие к Ливадии и в числе дач, давших большие трещины, была и дача врача Левентан. Владельцам таких дач Городской Управой было предложено немедленно выехать…

В городе такое положение: кассируются первые выборы (я об этом подробно сейчас напишу), когда нам с.-р. удалось провести 3-х выборщиков своих, и вот после кассации начинается безудержная вакханалия и аресты с той целью, чтобы лишить возможности выставлять кандидатом социалистов в списки.

Все с.-р. разъехались с этой дачи, я как-то нигде не провалилась; кроме того у нас на даче внизу была одна закрытая комната – Правление союза литераторов и газеты. Работник Вишневский дал мне ключ, который ему кто-то передал и тот был давным-давно выслан. Я подумала, что, в крайнем случае, можно будет и девицу и снаряд туда закрыть на сутки.
***
Общепартийная работа в Ялте обстояла так, что из существующих 9-ти профессиональных союзов, с.-ровских было две трети.

Все союзы были объединены в Центральное бюро и через это бюро мы действовали. И хотя организация опиралась на давние корни наших предшественников, у нее не осталось лиц, которые вертели машину и связывали бы ее с общепартийной работой. Каждый приехавший профессионал был для нас желанным гостем.

Сначала я принимала участие в собраниях Центрального бюро профессиональных союзов, но затем это перешло отчасти к Постникову и совсем к рабочему Климентию, так как меня поглощала другая работа. У нас в Партии это были первые шаги в области практической работы в профессиональных союзах и, безусловно, не только я, но и все мои товарищи пользовались всевозможными брошюрами, руководствами и толстыми книгами, заимствуя нужные нам данные (для своей рабочей политики в Союзах) из опытов профессионального движения Западных стран.

Позже в 1907 году у нас все время дебатировались вопросы работы в прежней степени (силе), что видно из №6№8 З.Т.

Портовый союз, который некогда блистал в Ялте, теперь после разгона мало давал жизни. Но пора было готовиться к выборам в Государственную Думу и к обсуждению вопроса бойкота или не бойкота, и наша Область приступила к этому.

С этой целью я была делегирована на съезд Таврического Бюро, а также в целях организационного объединения всего Крыма для вхождения нас в Южную Область, как определенной единицы.

У меня была явка к доктору Берлину в Севастополе в Городскую больницу к женщине врачу Ржевской. Так как после ареста и высылки доктора Никонова репутация Городской больницы была достаточно скомпрометирована, то я пошла к Берлину.

Он не сразу меня принял, два пароля его жена и после моей настойчивой просьбы повидаться с «самим», доктор вышел из-за двери. Несомненно, мой новый знакомый был терроризирован высылками и очень нервно реагировал на это. Первое мое посещение их дома окончилось ночевкой и дружественным прощанием, второе – торопливым предложением уходить, так как ждут обыска, а третье? Третьего не было. Вот по какой причине сам Берлин дал адрес для переписки с Севастополем через почтового чиновника Шило.

Адрес считался наиконспиративнейшим и мы посылали по этому адресу паспорта и бланки. Севастополь очень нуждался в паспортах, и Ялта могла ими снабжать всех до максимального количества.

У нас доставка паспортов была организована так: одна девица, с.-рка, служила на бирже труда и ежедневно регистрировала безработных. А так как ее начальник уходил с работы раньше и закрывал шкаф, то ей вменялось в обязанность брать в портфель домой паспорта всех, которым биржа дала место и за которыми хозяева должны были прийти на следующий день.

Девица жила далеко за городом и за ней ежедневно приезжала пролетка и отвозила ее домой, она жила вне городской черты. Девица привозила паспорта, снимала через папиросную бумажку печать и заявки, а иногда и весь паспорт, рисунок обводила циркулем, раскрашивала химическим чернилом, затем месила булку до тверда, как просфира, чтобы была без пор, нажимала булкой на рисунок и шарик с переснятым, ставил 2-3 печати на любом месте.

Паспорта возвращались в целости на службу.

Через врачей мы имели паспорта мертвых, и это было и это было самое надежное. Ни один хороший революционер не позволял себе такого промаха, чтобы жить по фальшивке, обязательно брались копии или паспорт умерших.

Одного моего товарища Федора Стадникова, члена учредительного Собрания, по копии старушка признала за внука, и он ей в течение зимы отремонтировал дом, построил сараи, порубил леса, получил кусок земли на работника, свою мужскую долю от общества. Вспахал, засеял, переменил лошадку на лучшую, все оставил старухе и снова ушел на партийную работу.


***
Теперь вернусь снова к тому рассказу, как Севастополь мы снабжали паспортами и я, запечатав пакет с пустыми бланками, но печатями и явками, послала на имя Шило 15 паспортов и открыточку: передать доктору те открытки с видом Крыма, которые он просил отыскать. На другой день прочла в газетах, что почтовый чиновник Шило, совершив экспроприацию казенных денег на почте, скрылся.

Мы ругались… В Севастополе тоже ругались. А так как Берлин очень часто навещал Шило и наоборот, то и Б. арестовали и показали ему мою открытку. Тот, конечно, ничего не знает, отказывается, разве мало, мол, в городе врачей, но все-таки это ускорило его высылку.

А дома у него слезы, то уже другие провалили Берлина и т.д. Спрашивается – кто виноват?!
***
Из Севастополя я приехала в Симферополь к доктору Архангельскому Николаю Алексеевичу. Он был старшим врачом городской больницы. Орел-человек. Мне понравился сразу. Толковый, энергичный, деятельный и добрый. Если просиживали мы у него до обеденного часу, тогда он говорил: «Ну, сейчас обед!» К чаю, так чай, к ужину, так все двадцать человек садились у него ужинать, а в это время он успевал сбегать в больницу и посмотреть, как чувствуют себя больные.

И сколько раз в течение этого года я не приезжала в Симферополь в самом отчаянном виде и встревоженная, Н.А. всегда встречал меня приветливо, никогда ничего не спрашивал, когда его не касалось, и в то же время шел навстречу всем просьбам и желаниям. Ни разу не осек он моей стремительности и напора.

Ну, бежали, спаслись – хорошо, дальше, что нужно; во всем и вечно со мной соглашался и не спорил из-за пустяков. Вечная активность и поразительная выносливость.

Мне нравился он даже в тот момент, когда разгромили его дачу, нашли под землей конспиративную типографию, которая открывалась секретным путем и, когда он, определенно не щадя репутации Ц.К. П.С.Р. говорил: что покуда там будут провокаторы до тех пор мы будем в тюрьмах двери затыкать собой.

Он не трус, он настоящий общественник-революционер и хозяйственник, он смотрел на партию, как на свое хозяйство, а раз в хозяйстве беспорядок, так он и орет: «уберите провокатора!»

Несомненно, он был прав и несомненно, что Азеф выдал его типографию, потому что без выдачи нельзя было ее найти, и Ц.К. знал про типографию.

После ареста всю вину преступления Н.А. взял на себя, совершенно реабилитировав своего брата Сергея. Уже в тюрьме он перевенчался с молодой женщиной, матерью своего ребенка, Марией Андреевной, с.-ркой. На каторге был один и вместе с женой отбывал поселение в Сибири. На каторге очень подружился с Абрам Рафаиловичем, Гоцем, В.Г. и Л.В. Архангельскими и В.А. Веденяниным.

В Сибири его хозяйственный темперамент не оставлял его. Он лечил и лечил, чем только мог окружающее население.

И какая несправедливость судьбы: после революции он вернулся в любимую больницу в Симферополь и там заразился сыпняком и умер.

У меня к нему осталось большое уважение и глубокое чувство товарища к товарищу-революционеру.


***
Когда у него в доме был маленький съезд, предшествующий выборам во 2-ую Государственную Думу, я встретила там областника Рафаила, он был профессионал, прекрасным референтом и еще лучше оппонировал. Он разъезжал по всем городам России и читал рефераты. В это время он останавливался на несколько недель пожить в Симферополе с женой и маленьким ребенком. И вот в один прекрасный день, когда черная сотня притихла немножко в Одессе, он поехал туда по партийным делам, но был избит на улице и умер позднее от чахотки.

Был там, на съезде из Севастополя Валентин. Он малообразованный, интеллигентный человек и, кроме того, еще медик по образованию. Но куда он подевался потом – не знаю. Говорили, что во время войны он работал врачом во Владивостоке. Девушка, любившая его, по имени Серафима, я фамилию ее забыла, дочь адмирала, долго еще продолжала поддерживать с ним связь, пока не попала на каторгу. Она приезжала в Симферополь за бомбами и выглядела такой изящной и нарядной, что всякий бы мог подумать, что у нее в саквояже конфеты. А не македонские крупные бомбы, которые она так легко несла.

Был еще Валерьян, крестьянский работник из Мариуполя, который каким-то чудом уцелел и работал до 1908 года в Крыму, пока не командировали его на 5-ый Совет Партии в Париж в 1909 г., где он по дороге заграницу потерялся.

Был мельком и уполномоченный Ц.К. Олег и несколько человек от Феодосии, Перекопа, Евпатории, Керчи и кажется это все.

На Втором съезде Таврического Бюро я увидала очень интересного человека, который назывался вымышленным именем Борис Михайлович; встреча была еще на квартире Архангельского.

Это был не все мы. Кто он? Он только уполномоченный от Ц.К., а больше все молчит. Дело было не в его репликах или в педантичном отстаивании чистоты идей Партии и в безусловном ей подчинении, а в той организационной, министерской манере обхватывать всю работу Области и не забывать малейших ее винтиков.

Внешностью это был высокий, с красивым профилем человек. Он был заграницей, он знал великолепно Европу, он посещал там все музеи, он знал оригиналы лучших художников, он интересовался искусством новым и старым. Он был по образованию математик - философ и учился в Московском университете. По форме изложения того или иного предмета у него была профессорская манера…

Когда этот человек такой огромный, сложный, сильный и непреклонный брал чужого ребенка на руки и пел песенку: «Зайка в поле убежал», то дитя начинало танцевать и каждая морщинка, складочка, черточка лица этого человека смеялась и шутила сама по себе, как будто, в самом деле «зайки в поле убежали и начинали танцевать…»

Это был Алексей Александрович Ховрин, с.-р., сын известного психиатра Ховрина в Тамбове, друг в студенческие годы Чернова, друг, вернее ментор Держинского, которого он один мог сдержать, когда тот был во власти своих неизменных инстинктов пьянства. Друг Церетелли. Он же был бессменным председателем в течение трех суток сходки в Манеже, когда их там застали.

Дальше была Якутка. Если не ошибаюсь, за ним были две Якутки позади за полярным кругом, откуда он вышел снова таким, каким и вошел.

В это же самое время я познакомилась еще с «Сергеем», областником, он же Николай Леонтьевич Мухин, но о нем вот что можно сказать. Сейчас он сидел в Соловецких лагерях, его выдал Селицкий, привезший нам, т.е. мне и мужу, в 1924 году самое интимное товарищеское письмо, засадивший его туда. Из письма видно, как провокатор завладел нежным сердцем Мухина.

Мухин, отбывши с Ховриным каторгу, работал раньше при боевой группе на ответственных ролях; то дело Чайжуской экспроприации, которое так печально окончилось для некоторой группы лиц, взявшей на себя ликвидацию этой экспроприации, когда огромные суммы денег прилипли к рукам участников; Мухин почти единолично взял на себя ведение этого дела и уже, когда в сопровождении 2-х сыщиков и по освещении Азефа, он объехал Россию и приступил к нахождению денег и вывозке их, чтобы употребить последние на партийные цели, он призывает для осуществления этого верных себе людей. Ц.К. поддерживает его в этом начинании и вокруг него образуется группа, куда кроме уже названного Ховрина, прибавляется Андреев – южный областник, из Феодосии боевик «итальянец» - жена Демартино – и еще 2-3 крупных с.-р., к сожалению, имен последних не помню.

Он, Ховрин, два личных моих товарища в числе брутто 22-х человек отсидели во Владимирском Каторжном Централе с 1909-1917гг. пока на другой день переворота я не получила телеграммы: «Свобода, едем» - Александр, Николай, Владимир. Каторжный Централ.

Много еще я могла бы рассказать об этих удивительных людях за второй период русской революции 17-го года, но это будет сделано во второй моей работе, которая может быть опубликована не так скоро.


***
Вернусь все-таки к ялтинской работе 1906 года.

Когда я бежала из квартиры Демьяненки в те дни у нас вторично были проведены с.-р. в Думу 2-го созыва. Первый раз шли: д-р Алексин с.-р., Яновский с.-д. рабочий, у нас не было ни одного рабочего с избирательным цензом и учитель – татарин, с.-р. Второй раз шли: Н.С. Вимберг, учитель Жаров с.-р., инженер Фосс с.-р. К сожалению, я не могу твердо настаивать на этих именах, потому что мы меняли списки чуть ли не каждый раз, причем намеченное лицо должно было исчезать из Ялты, а наши юристы моментально разъясняли нам, к которому из выборщиков власти могут придраться и сорвать выборы.

Мы проводили Вимберга Н.С., без коалиции с другими демократическими партиями, потому что у нас не было своего человека. К.Д предлагали нам коалицию с ними на этом имени, но мы отказались, так как имя Вимберга могло самостоятельно фигурировать в социалистическом списке.

От кадетов приходили к нам Преселков (пр.нов.) и педагог Павловский, очень корректные, с демократическим уклоном люди.

Был у нас еще кандидат-татарин, с.-р., но не помню твердо, как вышло, или мы его заменили Жаровым или он его в последний момент. Не помню.

Таврическая губерния дала выборщика с.-р. в Думу, Никонов отказался и прошел – красивый седой старик.

***
На предвыборную кампанию мы затратили 2-1 Ѕ месяца самой интенсивной работы. Количество листовок, плакатов, прокламаций достигало несколько пудов по весу. Это то, что мы давали и з б и р а т е л ю.

Я не могу сейчас остановиться на отдельных лицах, что именно они тогда делали; помню Климентия. Развернулся Климентий во всю во время выборов и перевыборов во вторую Государственную Думу. Он единолично проводил предвыборную кампанию в демократических слоях населения. Сам он не имел избирательного ценза; далее помню всех наших рабочих из Центрального Бюро союзов и главным образом Союз официантов, который оказал неоценимую услугу по распространению листовок. Председателем этого Союза был с.-р. и стоял во главе нашей технической выборной комиссии.

Помню приезжающего на извозчике и уезжающего Постникова совершенно больного. Всюду и везде помню и вижу инженера Фосса, нервное лицо Софийского, певучий, будто духовного звания человека, голос Жарова. Бегающего, будто бы на мотоциклетке, Леню Органова. Тут же и девицы, тут же и гимназисты, доктора и юристы…

Учителя русские и татарские связывали собой все учительские элементы и обеспечивали имена родителей школ русского и татарского населения. Кто был учителем, настоящим народным, тот знает, какую роль играет человек-учитель в семье каждого ребенка.

Фосс, Софийский и вся наша с.-р. интеллигенция вращалась с большим успехом среди интеллигентских профессиональных Союзов, и наш самый активный выборщик дал нам такую сумму сочувствия при выборах, которую мы реально себе не представляли и даже заранее не могли учесть такого количества голосов, какое они нам дали.

Демократический слой населения и татары были обеспечены, но нужно было каждому выборщику дать в руки, в карман, в дом, на лестницу наш список.

Надо было вложить в конверт каждому выборщику наш список, написать на конверте его имя, отчество, фамилию, адрес, устроить свою почту и на печатном бланке поставить с.-р. печать и еще подпись секретаря Комитета с приветом и т.д.

И это требовалось все сделать при чрезвычайном положении в городе и режиме Думбадзе. Я узнала, как надо проводить предвыборную кампанию после 2-х месяцев гигантской работы, когда руки не писали, ноги горели, а глаза не закрывались от усталости.

Очень нам помогла одна большая типография ежедневной газеты; у нас с ней была связь через одну старую, литературную с.-р-ую даму и эта газета, так как наборщики и рабочие были с.-р., исполняла все нужды безвозмездно и при помощи сбора денег своими силами покрыла расходы по бумаге. Без ее помощи, мы бы не вытянули, так как наша маленькая нелегальная типография не могла со всеми заказами справиться.

У меня были почти целый день собрания, то с кадетами, то с с-деками, то со своими, мы не хотели блокироваться и держались до последнего момента.

Мы с Постниковым пишем в Комитете листовки, воззвания, плакаты.

У меня типография, все нити периферии во мне, от телефона не отхожу. Вся организация на ногах – день и ночь. Я одна в Комитете, верчу всем аппаратом, а остальные в бегах.

Победа и снова мы за работой. Кассировали наши выборы, думали, что кончено и что мы победили, сегодня же все – тире.

Но после мы победили. Пришли социалисты, и разве это не было наградой за наш нечеловеческий труд!!!
Не удалось нам свидеться в Ялте всем после выборов, потому что всю ночь пешком шагали по Севастопольскому шоссе выборщики, чтобы выскочить из очарования Думбадзе.

Нас собралось человек 5-6 у Скитальца на даче, сидели в темноте при одной свече, чтобы не обратить внимания полиции и хозяева, стесняясь и торопясь, вынесли нам поднос с бокалами, наполненными белым вином, а сами ушли. Мы ушли тоже через полчаса.

***
Через два дня была у Н.А. Архангельского, они все выборщики заседали. Он страшно довольный вышел ко мне на минутку, пожал мне руку: «Хорошо?» - «Хорошо!»

Я торопилась в Киев, чтобы прописать паспорт. Я была счастлива. Была в Киеве 2-3 суток и спешила назад.

Одели меня дома с ног до головы, отец встретил и отвез меня на лихаче обратно на вокзал, но не зашел к маме в дом ни на минутку и не говорил со мной на эту тему.

Вернулась опять в Симферополь. Везла отдельно передачу Еленке в тюрьму, сдали корзину с вещами на хранение и вхожу в Дамскую, чтобы дождаться следующего дня. Встречаю одну с.-р., ребенка которой хранила во время ее ареста. Мальчик красный, толстый, вырос у Овсянико-Куликовского, орет теперь на славу, она тычет ему в рот апельсин нечищеный…

Мальчишка узнал меня и стал тянуться, мамаша орет и давай с.-ров ругать на всю дамскую… Я бегом от такого друга. Пять часов утра, холодно, хожу по улицам с посылкой для Еленки. В 8 часов утра подошла к тюрьме, отдала передачу, дала рубль привратнику на чай, чтобы принял не в урочный час, и опять на вокзал побежала, морозу было больше 15 градусов.

Дама в дамской молчит, и злобно смотрят на меня все ее спутницы. Ушла, ходила-ходила я и заметила следы. Кажется, никого не вижу, и пошла к Николаю Александровичу.

- «Что?»

- «Не нужна ли я Вам на несколько дней?»

- «Да, поезжайте в Генечинск, там просили приехать по какому-то делу. Адрес к сыну раввина города… »

Рассказала про встречу с дамой, рассказала про передачу Еленке. Он говорит, что сейчас отходит поезд в Генечинск, я пошлю за билетом и Вы, не заходя на вокзал, идите на перрон, а квитанцию на вещи передайте для получения Манефе Завьяловне, с.-р., к ней и приезжайте прямо по возвращению. Прощайте же, прощайте!


***
Еду в Генечинск по адресу раввина, то так как была ночь, и в Генечинске нет извозчиков, еду прямо в гостиницу. Если кто видел этот город, то знает, что зимой там женщины не ходят по улице – там стоит по пояс грязь, там расположен соляной проселок на местности усыхающего Азовского моря; пробираться по улицам невозможно и только рабочие в высоких сапогах вдоль домов идут одиночками.

Работа с.-р. там ведется среди рабочих соляного промысла, среди грязечерпальщиков в их казармах – туда мне нельзя и туда женщина не подходит. Я даже не могла связаться с организацией, ни вызвать к себе в гостиницу сына раввина, весь бы город знал об этом.

Туда - назад я обернулась в два-три дня. У меня была масса приключений с ночевками в каких-то номерах с половыми в красных рубахах, с поездкой на линейке с 18-ю евреями и еврейками, которые меня разрывали на части, чтобы я ехала к ним ночевать; с богообразным хозяином гостиницы, который, прочитав в моем чужом паспорте «дочь священника» пришел меня приветствовать и ругал целый час евреев, прислав мне сорокостаканный медный самовар и ситный, равный по величине его животу…

Неожиданно вошла ко мне в номер, дверь которого не закрывалась, странная женщина, плача просила у меня денег, она – медиум, а теперь ищет своего ребенка по всем приютам Крымского полуострова…

Я не могла никак выбраться из гостиницы, ни показать, что у меня была определенная цель приезда и, наконец, я попросила дать знать на центральную станцию линейки, чтобы меня отвезли на вокзал. Три раза в неделю поезд ходил из Генечинска и, наконец, я опять в вагоне.

Вернувшись опять в Симферополь, я пошла по данному мне заранее адресу к Манефе. Она мне сообщила, что как только она привезла корзину мою, у нее сейчас же был произведен обыск, и потрошили именно мою корзину. Вышла эта история, несомненно, от той дамы, которую я встретила на вокзале и от ее разговоров со всеми женщинами, сидящими в дамской.

В тюрьме очень интересовались лицом, которое сделало Елене передачу, и на другой день ее вызывали в контору и говорили: «если придет Ваша ялтинская знакомая (откуда они знали), то мы Вам дадим свидание, напишите ей». Очевидно, я подцепила кого-то с вокзала, когда несла передачу в тюрьму.

Ну, дальше. Дальше я опять у Н.А., он все знал и говорит: «Вас вызывают в Ялту, хотят делегировать на съезд в Одессу по вопросу о внедумской тактики Партии. Садитесь на перекладные и спешите скорей в Ялту, чтобы через день-два, три попасть в Одессу».

Я поехала, в горах чуть не замерзла, хотя мужики укрывали меня тулупами, ноги страдали больше всего. Я не рассчитала денег и чаевые, все серебро поглотили. По пути, кажется, двенадцать раз меняют лошадей, и каждый раз тогда нужно ямщику давать на чай.

Когда меня в 4 часа утра подвезли к извозчикам Ялты, чтобы ехать в город, у меня моментально гроша не было, а морская болезнь возобновилась в санях, у меня появились кровоподтеки под глазами, и чувствовалась потеря всех сил.

Спрашиваю извозчика: «Вы можете подать к 9 часам к пароходу лошадь, так как я должна ехать в Одессу?»

- «Могу»

- «Ну, везите туда-то».

Когда подъехала и все еще спали и я не знала что целы ли они, то сказала извозчику: «Я Вам не плачу, это Ваш задаток на утро, а вот квартира инженера Фосса».

Когда мне старушка открыла дверь, то не узнала меня.

Потом вышел Фосс. Я попросила его заплатить извозчику 1 рубль и 50 копеек и также за то, что не поеду утром, больна.

Что было со мной, не знаю, меня раздели и в половине двенадцатого приехал Постников, чтобы отвести в больницу. Я вся горела. На море была буря, пароход не пришел и извозчик больше одного рубля не просил, говоря: «Куда в такую погоду, барышня, помрете, я и то боялся на них смотреть и денег мне не нужно, я приехал сказать, чтобы не беспокоились, парохода не будет».

Постников свез меня опять же в Приют для хроников. Я там отлеживалась два дня. Дали они мне поручение и я снова в море. Или от слабости или от того, что врач прописал выпить полстакана коньяку, я спала двое с половиной суток, и пароход выдерживал бурю. Явка в магазине. Меня направляют к доктору Нещеретову, где я и ночевала, днем ходила познакомиться к Геккеру.

Разве я могу что-либо прибавить к революционному образу Геккера?! Его поступок, когда он стрелялся в виде протеста, отчаяния и всего того, что могло проснуться в мужчине-революционере, когда высекли Сигеду, говорит сам за себя. Я не буду ничего писать по этому поводу, ибо в отношении происшедшего все слова кажутся пошлыми, а мысли плоскими.

Когда я увидела Геккера, он был после своего выстрела, как и в дальнейшую всю свою жизнь, парализован и обречен не двигаться. Пуля попала ему в позвонок. Он был тяжело парализованный больной. К тому же грузный, еле-еле шевелил пальцами и непомерно страдал. Провидение послало ему на старости лет за всю жестокость судьбы молодую жену, интересную и терпеливую.

Эта молодая женщина много лет возилась с ним вплоть до подымания на себе его огромного тела.

Она давала уроки музыки по окончании консерватории, бегала в редакцию по делам мужа, вела корректуру и много помогала в партийной работе, все мелочи, которые у здоровых людей проходят незаметно, ложились на плечи жены Геккера тяжелым бременем.

Вечная угроза высылки, обыски, объяснения с полицией нелегко давались ей и, не желая беспокоить мужа, она легко все и с улыбкой делала. Когда же он умер, она стала сразу старухой.

Кто-то из наших писателей сказал, что русская женщина – свет. Вот и жена Геккера – свет.
Семья Нещеретова – муж и очень изящная жена-полька, были милые, интеллигентные люди, о которых много не скажешь; я ночевала у них только две ночи.

На Съезде, который начался в Университете, под охраной всей студенческой организации было масса народу, но так как я многих фамилий не знала, то я приведу названия городов, которые там были представлены: Мариуполь, Симферополь, Севастополь, Евпатория, Феодосия, Бердянск, Одесса, Кишинев, Николаев, Елизаветоград, Бендеры, Очаков являлись представителями Студенческой организации и моряков. Некоторые лица я потом встречала, и потому запечатлелись они у меня.

Н.Л. Мухин, Зак, оба брата Литерец, орг. от Севастополя всего составляло человек 8-9 . Не помню твердо всех, но нас было около 30-ти человек. Устройством Съезда заведовал Мухин и студенты. Уполномоченным был тот же «Олег», но он, как полагается, потонул в общем высоком качественном уровне.

Был Валентин, я о нем говорила; был Рафаил, от Симферополя брат Н.А. Архангельского – Сергей Архангельский, Петрович – учитель из Феодосии. Еще Карцев интереснейший старик-революционер, я о нем после буду писать.

От Севастополя были рабочие и кажется, Емельян; от Кишинева - Ковсана и Степанов пр.нов.

Могу еще прибавить, что я была одна женщина, меня сначала это удивило, так как в Партии работали все, но потом я привыкла и всю почти революционную мою деятельность быть в одном проценте.

И тут я скажу о женщине-революционерке несколько слов. Мало нашего брата в революции, трудно женщине и не всякая дотянет. Не в унижение женщине это я говорю, потому что у русской женщины-жены революционера есть свое имя в истории революции и там женщина являла максимум того, что дает женщина миру.

И я искренне говорю, что лучше быть хорошей женой революционера, чем плохой революционеркой. А многие были плохими революционерами. Мужчина-революционер являет собой одну особу – человека. Женщина-революционерка являет собой три особы – мать, жену и человека.

Поэтому эти величины две не сравнимы.

***
Съезд шел два дня, почти сплошь заседали и, если бы на пятое заседание нас не проследили академисты-студенты, после чего мы разными ходами разбежались, то Съезд дал бы интересные результаты, не знаю, были ли где опубликованы протоколы этого съезда и все, что там было выработано.

Нас просили, чтобы мы моментально садились на поезда или пароходы и уезжали.

Я поехала на ту пристань Русского общества, где оставила вещи и плед Постникова, но там было все закрыто, и я опять все потеряла, что нужно для моего бренного тела. Подъехала к Российскому обществу, когда мостик снимали, но все-таки меня впустили и я даже не осмотрелась, как началась качка.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В