страница8/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16

Керчь – 1907 год

Весна. На вокзале в Керчи меня встретил рабочий Павел, так как мы были с ним незнакомы, то было условлено, что он будет стоять на перроне с газетой, перевернув ее снизу вверх, будто бы ее рассматривая. Он был один с газетой на вокзале, и я сразу к нему подошла. Потом он повел меня в татарскую школу, где были с.-р. учителя, говорившие хорошо по-русски.

До вечера их и весь Комитет с.-р. я информировала о партийных делах, покуда меня не повели на ночевку, не найдя комнаты.

Как раз в день моего приезда в Керчь, пришли московские газеты с сообщением об убийстве Иоллоса, о похоронах, об откликах и соболезнованиях.

Мне пришлось ночевать в с.-д. семье, которой принадлежал музыкальный магазин в городе. Им было страшно интересно прочитать вслух свежие газеты, а также хотелось послушать меня, «видную» с-рку, которую они с интересом впустили к себе на ночь.

У меня был жар, я чувствовала, что заболею. Ломило кости, позвонок, но я крепилась.

Покуда меня расспрашивали и рассказывали мне, я еще сознавала, что вокруг меня делается, но когда стали читать вслух все газеты, а читали их до 2-х часов ночи, то в моем сознании только и отдавалось имя и отчество Иолосса, и какой-то звон стоял в моей голове.

Насилу встала, положили меня из конспиративных соображений в детской, рядом с концертным роялем, и мне казалось, что рядом лежит какая-то бледная, длинная девушка – это было мое отражение в стенке рояля. Там, в комнате, было 8 душ детей, начиная от 9-ти лет и кончая месячным ребенком. Все от одной здоровой матери.

Дети проснулись, как птички перед рассветом и, увидев чужую тетю у себя в комнате, заинтересовались мною, а так как у меня на подбородке была родинка, то все клопыши по очереди трогали меня пальчиками, тыча их в родинку. Мне казалось, что это бред, и я улыбалась детям со сна, это их подбадривало и через несколько минут чуть ли не шесть-семь малышей уселись на меня…

Еле я ушла из этого дома, так как боялась заразить детей и не хотела напугать матери. Не помню, как пришла в татарскую школу, как я очутилась на твердой кровати в отдельной комнате, так как только на вторые сутки я проснулась вся в испарине.

Мне так стыдно было, что я хотела сбежать. Я не знала, сколько дней я была у них, но когда я вышла в сад, то вишни зацвели, а перед тем – сад не цвел. Пошла по двору, но идти дальше от слабости не могла. Вернулась. Вся школа была пустая – значит пятница. Учителя меня предупредили, что в пятницу не учатся в татарских школах.

Таким образом, я два дня пробыла здесь.

Скоро пришли учителя с муллой-священником. Их положение было хуже моего, они боялись, что я умру, а позвать русского врача и показать, что у них «европейская женщина», это значило бы скомпрометировать себя и школу, что грозило закрытием, так как татарские школы претерпевали всевозможные гонения от попечителя русского округа. Они рассказали о своем несчастье мулле, и тот приходил навещать меня, не умерла ли я.

Мулла ни слова не говорил по-русски, но когда увидел меня, у которой от стыда и от слабости капали слезы, то погладил меня по голове, как ребенка. Это были хорошие люди. Татары – хорошие люди и сколько в жизни я не встречала их, они олицетворяли собой одно терпение и доброту.

Мне нашли комнату в квартире еврейского раввина, и я там зажила тихо, спокойно, если можно называть мою жизнь спокойной.

У меня была паспортная книжка духовного звания, и мы с хозяевами были как бы одного сословия. Занятие мое – учительница, готовящаяся «на экстерно», а все мои посетители – мои ученики.

Если бы раввин и его семья не были со мной так хороши, как они были, я бы не ушла, но я стала бояться их подвести в случае моего ареста. Через месяц-полтора я перебралась в тихое семейство. Здесь мне удалось близко познакомиться с еврейским бытом в семье раввина. Они посвящали меня в свои хозяйственные тайны, заботы. Барышни-гимназистки висли на мне и таскали всевозможные «восточные сладости» из буфета; старуха-хозяйка мыла, чистила, чуть ли не полировала пол. Все это они делали до прихода отца, чтобы в доме было тихо и религиозно, как подобает быть в доме священнослужителя. Сам раввин был очень корректный и сдержанный человек, верующий и религиозный. Много читал по философии и жил исключительно духовной жизнью и как-то странно, что у такого человека были дети и семья. Он был очень худой и долго молился у себя в молельне.

Это была огромная комната в его доме. Дом его нанимался на средства Синагоги, но раввин настолько нуждался, что сдавал квартирантам две комнаты.

У него самого не было никакого досуга, он всегда исполнял свои церковные обязанности, уходя рано и приходя, чтобы поесть дома, и снова вечером молился.

По пятницам у него собиралось человек сорок народу, закрывались ставни, зажигался семисвечник, и все садились вокруг огромного стола, покрытого зеленым сукном. На столе были разложены старинные книги духовного содержания в кожаных переплетах, и кто-нибудь начинал читать.

Перед этим все молились, кажется, одевали черные ленты с квадратиком на голову, но после снимали. Тихо, религиозно, благочестиво проходило это собрание.

Скоро все расходились и отец-раввин снова молился.

В доме все спали…

Кто знает, какую роль раввин играет в жизни маленького местечка, тот согласиться со мной, что раввин – это как бы царь этого местечка, где все бедное население идет к нему со всякими мелочами и еврейский царь мог быть только добрым, чтобы все маленькие дела разрешить добром.

Мой хозяин добрый еврейский царь. Мне нравился этот человек – его доброта. Его обособленность от жизни, суеты и повседневности. Я очень хорошо в детстве знала быт духовной среды нашего дедушки и его соседей-священников, но никогда я не видела у них никакой религиозности, веры и любви к богу. Голый атеизм шел изо всех щелей русской церкви, и голый атеизм входил через них к нам детям и окружающим.

Те ветхозаветные старики, которые посещали религиозные чтения в доме раввина, не носили на себе ненужных атрибутов наряда. Которыми украшались австрийские евреи, в которых их проотцы вышли из Египта.

Наши посетители были обыкновенные люди, и раввин говорил, что Христос был обыкновенным человеком, а потому ему легче и понятнее было подойти к человеку. Вот почему паства Керченского раввина была особенно простая и немудрено хорошая.

Работа в кечи велась в профессиональных Союзах, среди солдат и на фабрике. Наши Союзы состояли из отдельных Союзов булочников, каменщиков, извозчиков, деревообделочников, портовых рабочих и далее Союза служащих мелких заведений, отчасти Союза приказчиков, от части Союза фармацевтов, а также Союза учителей и большого железнодорожного Союза.

Мы имели успех на табачной фабрике Бр.Шантала. Центральное Бюро Союзов было в 2/3 наше, а в 1/3 с-д. У нас была работа тоже на фабрике. Керчь - единственный город в Таврической губернии, где с-д вели работу. Была ли у нас солидарная работа с-д, скажу - нет: мы и они вели все время бессмысленную друг с другом полемику, так как совершенно разно смотрели на свои задачи в союзах.

С с-д., мы, вместо того, чтобы руку об руку работать, вели борьбу, расходясь во взглядах на профессиональное движение: с-д придавали им исключительное значение, как фактору для экономической борьбы, а мы с-р., если можно так по-ученому выразиться, рассматривали свою работу в Профессиональных Союзах, как гармонический синтез политики и экономики. Когда же вспыхивали забастовки или конфликт, то с-д. очень нужно было наше участие в политическом конфликте, чтобы добиться экономических результатов…

Когда я говорила, что у нас был отчасти Союз приказчиков, то это потому, что я не хочу огульно говорить о тех профессиональных Союзах, что они с-ровские, если Правление имело с-р председателя. Там был с.р. А р и н председателем Правления, он был и председатель Ц.Б. Союзов, он был самый крупный в Керченском Комитете П.С.Р., но у него в Союзе были хорошие рабочие с-д, которые вотировали ему доверие и он по праву был председателем всего Ц.Б. профессиональных Союзов.

Когда я говорила о Союзе фармацевтов, что там наше влияние было отчасти, опять же потому, что в Правлении Союза фармацевтов был один наш товарищ по имени «Альфред» или «Альберт» и, хотя он был очень молод у нас, но благодаря ему фармацевты в отношении нас были свои люди. Даже явки в Керчи для Области и Центра были в аптеке и в нашем распоряжении были все нужные препараты для лаборатории боевых организаций.

Но среди фармацевтов были с-д и мы вместе с ними проводили третью смену и 8-ми ч. рабочий день в аптеках.

К с-д. даже приезжал К а м е н е в, кажется он, но по какому–то вымышленному имени. Когда я увидела в 17 году Каменева, то сразу узнала его, торчащие усы, небольшой рост, но, конечно, за 10 лет можно было и ошибиться. Приезжий через своих с-д попросил устроить нам свидание для совместной информации и, когда я оказалась в курсе профессиональных дел Союзов, то приезжий сказал: «с рабочим вопросом Вы вполне справляетесь, переходите к нам; потом поедете в Питер или Сормово. Хорошо? Придете? Подумайте!» Я улыбалась.

- «Когда же увидимся?»

- «Завтра» - говорю я ему.

- «Где?»

- «А приходите ко мне на кружок 2-го типа».

С-дек рассердился, понял шутку и ушел.

Это было первого мая, мы шли по полю проводить массовки, на горе было два пятна – это летучие собрания майских массовок; мы разошлись каждый в свою сторону. Мне весело было, смешно и так это меня подхлестнуло, что я долго могла говорить, пока на горизонте не показались стражники и мы, не торопясь, разошлись по два-три человека.


_

Теперь несколько слов о том, что представляла из себя Партийная организация в Керчи.



Кроме вышесказанного Арина, обладающего добрым и мягким характером, который идейно руководил партийной работой, там был рабочий Павел, который меня встретил на вокзале. Он был безработный, по образованию – экстерн, еще до 1905 года вошел в организацию, но он был очень молод, ему просто-напросто надо было идти и учиться в университет. Он был на функциях секретаря Комитета, самая большая и неблагодарная работа в беготне и в окружающем недовольстве, что «будто бы секретарь что-то позабыл…»

Был также безработным Самуил, бухгалтер по профессии, энергичный работник, но он вносил столько сумбура и личного в работу, что нельзя было ему ни плюса, ни минуса поставить.

Таким образом, почти три человека в Комитете, да еще «Альберт» с явки были евреи и это, естественно, что лучшие рабочие квалифицированной профессии проходили в Комитет. А Керченский пролетариат квалифицированной профессии был еврейской национальности. Вели они прекрасно без руководителей работу в рабочей организации, но не справлялись с общей организацией и были рады моему приезду.

От ж.д. Союза входил в Комитет Антипов или Антин, хороший, крупный рабочий с-р. На нем держалось все крыло ж.д. Союза: Джанкой, Мариуполь, Феодосия, Керчь и вся дорога до Симферополя. Конечно, не только личные достоинства Антипова этому способствовали; кроме его личных качеств, было около него большое ядро человек 8-9 настоящих с-ров железнодорожников.

Был один из них отчаянный музыкант, он, имея плохенькое фортепьяно, купил еще себе старинный рояль и в свободные минуты сочинял свои пьесы. Скромный, маленький человек и всегда просил меня сыграть ему что-нибудь свое. Мог слушать игру других часами. Жил с семьей очень скромно – весь в музыке и в партийных делах.

Некоторые из железнодорожников жили в ж-д поселке у вокзала, за городом в садах, и там мы могли спокойно собираться.

……………………………………………………………………………………………………………………………………………………

(в оригинале отсутствует один лист)


лизировать оппозицию. Несомненно и то, что было сделано упущение в том отношении, что представители всех видов работы должны быть всегда представлены в Комитете, а этого не было сделано.

На другой день мы все поправили и «степной человек» присмирел. Это был интересный и прекрасный крестьянский работник.

Его служба объездчика степей давала ему возможность везде разъезжать. Он имел от казны лошадей и хутор за 7 верст от Керчи; жил абсолютно отшельником, без семьи и работника. Все свое свободное и служебное время посвящал партийной работе, которая у него обстояла прекрасно.

Я с ним ездила один раз на собрание в деревню и там уже видела ту большую крестьянскую ячейку, о которой только, что писала.

Его звали Аким Он был начитан, говорил совершенно литературно, мог говорить свободно по-малорусски, тогда не говорили по-украински, был нелюдим, но помимо того был дерзкий, сильных страстей и до глубины души циник, но, конечно, не в смысле житейской пошлости.

У меня с ним произошла история, которая меня крайне насторожила. Это случилось после восстания в крепости.

За недели две до восстания один с.-р., владелец одной запечатанной типографии, предложил нам экспроприировать его типографию таким образом: «дайте сильных лошадей, ломовика, верного человека, я отдам вам станок, шрифт и еще какую-то машину; дом с типографией стоит за городом, когда лошади уедут, я симулирую экспроприацию и через некоторый промежуток времени дам знать полиции».

У нас был верный с-р, который занимался извозом и жил по другую сторону города почти в предместье. Правда его квартира была не совсем чистая, так как у него была явка солдат, которые прибегали из крепости для сношений с организацией. В это время работа в крепости приняла такие размеры, что мы не вмещались уже в избушке, и я проводила митинги около крепости, в развалинах катакомбах прежних веков, которые встречаются в большом количестве в Керченском районе. Связь с солдатами мы поддерживали теперь через нижнего чина, который, направляясь из канцелярии по поручениям со служебными пакетами в город, приносил один пакет на условленную квартиру, где один флотский офицер Мюллер расписывался неизвестной буквой и передавал мне пакет, где были назначены день и час собрания, куда я шла, а по дороге меня уже встречали.

Офицер Мюллер был очень деликатный человек, он никогда не распечатывал конверта, ждал меня и всячески радовался успехам в крепости, но сам не работал, так как морякам в Керчи, а особенно офицерам нечего делать. Он же дал мне паспорт своей жены, с которой развелся, а настоящая паспортная книжка интеллигентной женщины в моих летах была для меня находкой. Я по этому паспорту была арестована в Симферополе, и он покрыл многое из моей революционной деятельности.
***

Таким образом, владелец ломовика, отставленный на некоторое время вдали от солдатской работы, считал, что он великолепно справляется с возложенной на него задачей.

Он быстро вывез типографию и на другое утро, когда еще газеты не вышли из типографии, важно ввез будто бы с железной дороги ящики, в которые он всю ночь забивал и паковал типографию. Храбро выехав в центр города, он остановился у татарской школы, куда внесли ящики, как учебные пособия для физического кабинета. Это было постоянное и хорошее место, кроме извозчика, меня и 2-х татар - учителей, никто и ничего не знал. Это была совсем другая школа, и даже мои первые знакомые татары-учителя не были посвящены в это дело.

Однако в городе неожиданно случилось наводнение со штормом и ливнем. Ливень разлил много крыш в городе и разрушил также крышу в школе. Учителя ждали со дня на день учебную комиссию и опасались, что машина в ящике обратит внимание инспектора комиссии и типографию, поэтому, надо было скорей забрать.

Но в этот день вспыхнуло восстание в крепости Керчи, и я пошла туда.

Об этом воспоминании нет абсолютно никаких сведений в литературе.


***
Как я перед тем говорила…. «Керчь представляла собой маленький городок, были там и маленькие люди, и маленькие предприятия, но… большие желания».

Начну издалека. Проведя несколько массовых митингов около крепости и один из них, очень интересный, в Пасхальную ночь у стен крепости, а другие – в разрытых катакомбах, в больших каменных галереях под землей, я глубоко была удивлена сообщением наших военных «спецов» - рабочих, что в крепости вчера вспыхнуло восстание, и что мои массовки подлили масла в огонь.

Я живо представила себе эти собрания под землей, где двести-триста человек солдат стоят в темном подземном коридоре, где свет падает со сторон и не доходит до середины, а когда луч солнца проскользнет в щель, и тогда видишь перед собой молодые лица, почти лица мальчиков, красных, с открытыми ртами и каплями пота на лбу, на таком же светлом лбу, где никогда и ничего не отражалось и вдруг … восстание.

Взбунтовались, взяли оружие, не хотят идти в казармы и ждут агитатора…

Не угодно ли Вам?

А, если не придут с-ры, то они сами перережут «всухую всех офицеров и т.д…»

От офицера Мюллера я знала, что в крепости есть хорошие офицеры, но кто они – я не знала, не знала их также имен.

Решила ехать, знала, что женщине неудобно, но надо было ехать и действовать, если нельзя иначе тушить пожар.

Ехать мне надо было еще и потому, что никто из членов Комитета, которые сейчас были на месте, не могли ехать, так как они были евреи. Павел, который поехал со мной, плохо говорил по-русски, но он не хотел отпускать меня одну и шел туда помогать или умереть, если придется.

А железнодорожник - товарищ и «степной человек» были вне города, и их ждать не было никакой возможности; надо было садиться в ту телегу, которую прислали солдаты из соседней деревушки, куда прибежало трое из солдатского Комитета и ждали нас.

Мы собрались в миг. Послала Арина в Севастополь, Симферополь, что, мол, у нас восстание и что я пошла в крепость, а что дальше – там видно будет…

Самуил бросился собирать железнодорожников, остальные бегали от одного к другому и всю ночь бродили по дорогам, идущим к крепости, расположенной на 2.1/2 – 3 версты от города, на взморье.

Ехала, мысли скакали в голове. Почему восстание? Да, только что разогнана Дума (03.06.1907г), может быть как протест против разгона Думы – тогда хорошо! Но, если нет, тогда что? Как для себя резюмировать это, а потом что говорить солдатам по этому поводу?

Не знала… Ну, там видно будет, если восстание – так восстание, а если чепуха, то надо потушить.

Ехала на телеге, дул сильный ветер с моря и мы попали в тучу комаров, которые неслись с такой силой над землей, что почему-то лошадь упала и нас покрыла телега. Это было начало…

В деревню прибыли при полной темноте; ветер дул еще сильнее; на море – буря. Солдаты ждали в избе. Рыбаки отказались везти в лодке, они говорили нам, что бури не боятся, но просто боялись ехать после того, как солдаты рассказали им, что творится в крепости.

План наш был такой: надо было подъехать с моря к крепости, перелезть через неохраняемую стену сбоку и там действовать.

Я говорила с рыбаками часа полтора и все убеждала их ехать.

- «Смотрите, я женщина и то моря не боюсь, смотрите время идет, и мы будем виноваты, если в крепости без нас беда разрастется и солдат перебьют… »

Наконец уломали рыбаков, но море тоже не шутило; трудно было сесть в фимагу, меня несли на руках, мужчин обливала вода с ног до головы. Паруса спустили, шли на веслах, шесть человек мужчин, выбиваясь из сил, боролись с бурей. Солдаты молчали – их было трое, рыбаков – два, отец и сын, были они, как стена - холодны. Павел смотрел в сторону. В лодке нас било и бросало и, когда прожектор освещал нас нескончаемо, мы ни на что не реагировали, надо было куда-либо высадиться, и мы высадились значительно ближе к крепости, чем предполагали. Высадились прямо в виду у берега и все, обессиленные, стояли смешенной группой на коленях.

В это время ветром унесло фимагу и рыбаки вдоль берега кинулись назад. Меня рвало, и я дрожала от холода, нитки сухой на нас не было. Бедный Павел, он тащил меня на гору, чтобы укрыть от прожектора и чтобы мы согрелись.

Наконец поднялись к крепости на расстоянии полверсты и залегли в траве.

Крепость охранялась усиленно жандармами там наверху.

Мы молчали. Солдаты ушли на разведку и за одежей. Пробило 12 часов ночи. Ветер утихал. Небо стало проясняться. Взошла луна. Ждем – никого. Ждали час – ни души. Решили, а может быть там провал или еще хуже: ловушка нам – надо быть тогда ко всему готовым. Да.

Я тихо спрашиваю: «Павел, знаете, если это ловушка, что нас ожидает?»

- «Да, знаю»

- «А знаете, что до «этого» надо отказаться от показаний, так лучше и партия советует»

- «Да»


Послышался хруст и шелест травы… Два жандарма стояли над нами на расстоянии двух шагов и смотрели на луну. Слышался запах их табака. Мы в линию с землей ушли. Жандармы пошли дальше, с поднятыми глазами.

После ухода жандармов пришли солдаты, четыре человека и принесли солдатскую одежду мне и Павлу, в которую мы должны были переодеться. Они не шли потому так долго, что с другой стороны ожидали, чтобы жандармы отошли и сами страшно волновались, чтобы нас не открыли. Спеша переодевались, мне не принесли сапог, расшитые солдатские брюки болтались у меня по ногам, одетых в открытые желтые туфли на каблуках. Дали шинель, чтобы спустить ее пониже и закрыть ноги. Я – высокая – согнулась, спереди обнажились опять же мои ноги, дали еще в руки шинель, чтобы спереди закрыться. Волосы не лезли под солдатскую шляпу, спустила волосы под пальто. Вид ужасный, все это переодевание крайне неприятно и в мужском костюме чувствуешь себя самой чужой, но время не терпит, надо идти, об этом не думаешь, а расставив ноги, идешь с солдатами в ногу, как настоящий мужчина. Раз-два, раз-два…

Шли по горе, потом лезли через стену по веревке, потом еще была стена, там, через ворота и, наконец, через всю крепость в пороховые погреба.

Погреба – это длинный, предлинный коридор, темный и холодный, пустой; в конце его маленькая, какая-то странная по форме лампочка, вся закрытая, слабо освещала наше собрание.

Человек около 75 солдат, очень возбужденных, ждали нас. Все лежали или сидели, так как нельзя было стоять в человеческий рост из-за малой вышины погреба. Это были не те молодые люди, были с бородами и среди них лица, с которыми я несколько раз встречалась по делам военной организации. Из них 17 человек представляло ярко революционное ядро, они настаивали на обезоружение офицеров, на взятие в свои руки крепости и выходе в город, …… а Севастополь уж поддержит! Думу разогнали, если не теперь, то когда же?..

«Что сделано» - спрашиваю я – «в смысле практического захвата власти и чем вы себя уже показали? Сколько вас? Говорите!» Кроме того, что вчера во второй роте солдаты отказались есть кашу с червями и ушли, - они ничего не сделали… Да, после этого волна неудовольствия прокатилась по всей крепости, часть солдат ночевала эту ночь в минных погребах; офицеры испугались и все удрали в город. Солдаты ждали, что скажет с.-р. Комитет, но считают, что и восстание началось…

Говорили все резко, настойчиво и определенно, я сначала совершенно была сбита с толку той экспрессией, той агитацией, которая была в воздухе.

Собственно говоря, я никогда ничего подобного не видела; и мои молодые годы, мое революционное прошлое совершенно меня не подготовили ко всему происходящему. Я все-таки думала, что у зачинщиков восстания сделаны уже первые шаги к восстанию, но тихо было в крепости – и в минных погребах они спали часто летом от жары…

Я стала возражать и на мои доводы: не рано ли начинать это нашими силами, правильно ли стратегически это восстание, так как наша уж слишком маленькая крепость, в маленькой Керчи и не ракета ли пустая в небе будет наше восстание, - со всех сторон, как гром и молния, посыпались упреки на меня…

Тогда я встала, помню страшно взволнованная, и не знаю, как сказала, но сказала: «Объявляю заседание штаба революционного Комитета открытым» - «Прошу выбрать нового председателя собрания и приступить к обсуждению наших практических шагов и распределению функций».

Меня оставили председателем, и просящий слова просил заносить все практические предложения прямо на бумагу, чтобы сразу голосовать. Я забыла сказать маленькую подробность, которая придала несколько торжественный вид нашему собранию. В тот момент, когда я сказала «Объявляю заседание штаба р.к. открытым» - солдаты встали и отдали честь. Кому? Я не знала точно, но думала, что есть такое правило у военных, отдать честь восстанию…

Наконец, когда все кончили, я попросила себе слова с тем, чтобы изложить свои практические мероприятия, как я представляю себе первые шаги и действия нашего революционного Комитета по захвату крепости, гарнизона и поднятия восстания. Гарнизон в Керчи не только крепость. Солдаты с мест репликами давали свои также практические указания. У меня уже получалась сумма этих мероприятий. Семь или одиннадцать пунктов программы наших шагов были мною наспех нацарапаны на бумажке. Я стояла на коленях. Помню один мой личный пункт, с которым никто не спорил: пощада жизни офицеров, хорошее обхождение и ни одного зверства. Арест не подчинившегося офицера и честь офицеру-повстанцу.

Согласны? – Согласны.

Наконец, когда все пункты были в отдельности прочитаны и функции распределены, я начала читать их вторично, сразу, чтобы голосовать.

Было ужасно тихо при чтении, совсем тихо, страшно тихо. Все молчали. Я повторила их, чтобы голосовать, что-то блеснуло сзади. Кто-то выходил. Все 50 солдат или меньшее число их спали глубоким измученным сном. Группа 17-ти старалась их будить, чтобы голосовать, но тщетно.

Огонек наш потух. Я очутилась в темноте, но когда зажгли огонек, группа 17-ти значительно уменьшилась. Было тихо. Все оставшиеся молчали, и громкий храп шел по всему коридору…

- «Вам нужно бежать!» - это говорили друзья-солдаты.

Еще минута и торопливый шепот: «Уже в крепости знают, что заседание, но никто не знает, что женщина тут. Мы Вас не выдадим и не отдадим, но надо бежать; все устали, не выдержали, сутки ждали Комитет».

Так у меня все и покатилось…

Быстро проводили нас человек десять к стене. Мой Павел – товарищ был бел, как мертвец.

На дворе был день.

Идя, на повороте мы встретили офицера, который еще вчера исчез из крепости, чтобы не быть убитому «за кашу». Я отдала ему честь вместе с другими солдатами. Шли мы кучей, я, пригнувшись, волоча шинель по земле. Глаза мои встретились с глазами офицера, он протер свои глаза, но мы уже были у открытых ворот… вот мы уже у стены, веревка и та сторона.

Одежду солдаты забрали поспешно и какой-то человек, тыча руку и, потупя лицо, говорил: «Поздно, товарищ, устали они, вот и заснули, стыдно нам!»

Я не жалела, что они устали, заснули, но что-то в душе у меня дрогнуло…

«Идите к нам, если надо будет» - сказали мы им последние слова.

Шли с Павлом быстро по полю, и все как-то замечалось рельефно по пути. То там, то сям алые гвоздики нам краснели по пути и много цветов мы помяли ногами тогда.

Наутро бежали два лучших солдата из крепости, но об этом дальше.

Работа военной организации в Керчи совершенно расклеилась: восставшая рота была вся раскассирована частью арестами, частью солдат рассортировали по другим ротам и снова мы начинали с солдатской ячейки…

Так кончилось восстание в Керчи.

В день выхода из крепости и относительно благополучного нашего восстания – буря в стакане воды, - типографию пришлось взять из школы только на ломовика и поставить под навесом, а так как день был очень маленький, - все наши не спали всю ночь в ожидании вестей из крепости, а к тому же еще приехал Постников из Симферополя, собирались еще из Симферополя и другие люди на помощь, то типография лежала на ломовике незаметно. Приехал еще какой-то нелегальный Михаил, тоже помогать в восстании, ждали людей из Севастополя и т.д.

Мы были больше озабочены тем, что происходит в крепости и куда скрылись два солдата, взявших на себя вину. И только на второй день дети их увидали, спрятавшихся в заброшенном доме той же слободки, где жил хозяин ломовика. Солдаты скрывались там, чтобы волосы отросли. Один из мальчиков, увидевший солдат, был 8-9 лет, сын этого же самого хозяина, он слыхал дома, что отец беспокоится о солдатах, подбежал к домику и прокричал: «дядюшки, идите к нам, папенька беспокоится». Солдаты пришли к нашему товарищу, мы их переодели, увели, спрятали. Они просили определить их на крестьянскую работу и очень им хотелось узнать, как работают саратовские с-р. Не было у нас Саратовской ячейки и я дала им адрес моего знакомого с.-д. П. Зейферта, с которым сидела, у его отца было огромное имение, где наши солдаты всегда могли устроиться в летнюю пору на заработки.

Они оба отправились туда, но – увы! Имение было продано, и хозяева уехали в Сибирь, не успев меня известить об этом. К довершению всего солдат ограбили грузчики с Волги, и они вернулись снова в Керчь. Мы их одели, опять дали паспорта, связали с О.К. и они уже были в Одессе с расчетом устроиться на пароходах в качестве прислуги. Не привыкшие к нелегальной жизни они никак не могли освоиться со своим положением и обратили на себя внимание, когда получали письма «до востребования» на Одесском почтамте.

Их арестовали, затем судили, и они были расстреляны.

Имен их я не помню, но горько и тяжело мне вспоминать о них.


_

Как только солдаты пришли на квартиру хозяина ломовика, надо было что-то устраивать поскорей с типографией. Я вызвала «степного человека» и спросила его: «можно ли к Вам перевезти типографию на хранение?»

- «Хорошо, у меня тоже над садом есть какие-то подземные галереи, там можно все, что угодно делать. Только, чтобы никто не знал. Хорошо?»

- «Хорошо»

Не проходит и одного, двух часов после разговора, как прибегает хозяин ломовика и говорит, что вся слободка уже знает, что у меня были солдаты, надо немедленно ехать. Было совсем поздно. Как ехать – я не знала дороги, не знал ее и владелец ломовика. Знал только путь, как ехать, мой самый верный помощник рабочий – Коля, 16-17- летний, но на вид ему можно было дать и 19 лет. Он уже пострадал за забастовку, знал историю революционного движения и хотел попасть на террор и, как Сазонов, погибнуть.

Для меня он был незаменим: он и курьер, он и телефон, он и мои глаза, мои уши. Он проверял патрули, он каждого шпика знал по нюху, он собирал кружки и массовки. Он ни разу не позволял себе прийти ко мне, чтобы несколько раз не пройтись по улице взад и вперед, покуда все пешеходы не скроются, и только тогда звонил.

Я с ним много занималась, когда даже он приходил по делу на 5 минут, я сейчас же, что-нибудь давала ему прочесть. Он уже мог вести сам кружки первого типа. Мне всегда хотелось поставить организацию на свои ноги без профессионала, и я взяла себе за правило обрабатывать способные одиночки, потому что эти одиночки, предоставленные сами себе, направляли свои способности в другую сторону. Они быстрее других развивались, ежедневная партийная работа казалась им очень скучной и недостаточно революционной и у них нет, нет да и появится в кармане: «речи бунтовщика» Кропоткина, Реклю и т.д. Очень часто перед самой лекцией наши разногласия с синдикалистами и анархистами выражались следующими фразами: «это мы уже знаем, интересно знать, что Вы скажете против».

…Так особняком я выращивала Колю, а больше всего я его гнала по всем предметам гимназии, чтобы дальше он шел в университет. Его отец был рабочий – столяр, молоканин, и потому жил в достатке, имел дом и кроме сына никого на свете не имел родного. Сын его родной – бедняга-Коля. Через месяцев пять, после моего отъезда он прятал самодельные снаряды и потерял руку. Я видела его в тюрьме, он показал мне протез и шел на 4 года в каторгу, которую ему дали вместо 8-12 лет по несовершеннолетию.


_

Вот Коля и поехал с нами, причем оба они думали, как я им сказала, что типографию мы повезем в одно село, а так как ломовик уж очень много чудес натворил за это время, то надо было его освободить и взять лошадь у «степного человека» и везти дальше типографию к новым людям, на новое место…

Выехали в 9 часов вечера и поехали сначала дорогой, а затем пришлось крутить по отвесному полю, выехать снова на дорогу и взобраться на какой-то бугор. Внизу лежал хутор, весь освещенный луной. Я настолько верила своим попутчикам, что не представляла, что может кто-нибудь быть недовольным их присутствием при мне.

Две огромных лошади, груз, с которым Коля никогда не справился бы и старый с.-р. рабочий, хранящий самоотверженно партийную типографию – были как-бы одно нераздельное.

Коля побежал на хутор сказать, что я приехала с типографией, чтобы переложить на других лошадей и ехать дальше…

Прошло минут сорок, вдруг Коля бежит, я к нему навстречу: «Знаете, знаете – вот негодяй, повернулся на другой бок и сказал: «пусть Нина Петровна дальше с Вами едет». Я бегу в город и приведу всех, мы ему покажем…» Повернулась я и вижу, идет к нам товарищ-извозчик, старичок такой радостный улыбается, что, наконец, все устроилось.

- «Коля, ни слова, молчите!»

- «Вот что, товарищ, выгружайте здесь типографию в песок, сейчас лошадь придет, поезжайте поскорее обратно, а у города подождите Колю, так как он нам поможет грузить». Лошадь уехала я и говорю: «Слушайте, Коля, я пойду одна, ждите там, у перекрестка меня 45-50 минут, если я не приду – значит все устроено, если же приду, то до рассвета мы закопаем все в песок, а там видно будет, куда дальше прятать. Надо было старика отпустить, у него, наверно, сейчас дома обыск».

Иду одна на хутор, не рассчитывая кого-либо встретить, иду спокойно, вдруг из-за куста тень «степного человека», я вскрикнула.

- «Ах, Вы вскрикнули?» - «Боитесь?»

- «Нет, я испугалась тени, но никого не боюсь и вообще, что это за вопросы?! Мне Коля сказал, что Вы отказались принять типографию, да?»

- «Да»


- «Почему?»

- «А почему Вы ее не одна привезла, я им не верю»

- «Я им верю, но они думают, что я с Вами поеду дальше, так как ни минуты больше, нельзя было ждать. Вам же Коля так сказал!»

- «Сказал»

- «Ну, давайте переносить!»

Оба злые мы мрачно переносили. Коля ждал меня два часа, но не вытерпел и пришел посмотреть на место, где была типография, но ничего не нашел.

Когда все было спрятано, мы оба были мокрые от росы и пота.

Было час ночи, не позже. Я спрашиваю степного человека: «Вы меня проводите в город или мне можно здесь остаться?» Я устала от тяжелой носки и у меня болела рука от укола ежика. По дороге, когда мы ехали сюда, меленький ежик попал под ноги лошади, я никогда не видала, мне захотелось посмотреть и взять себе домой. Коля его поймал и завязал в платок, а извозчик сказал, что это «счастье». Ежик так и остался с типографией, я жалела бросить находку, и он остался лежать на земле, а когда я его несла, то им уколола руку, и мне хотелось посмотреть при свете, что с рукой, а до города было моего шагу три часа ходьбы, но так как я злилась, то не сказала ему ни про руку, ни про ежика.

- «Хорошо, останьтесь ночевать!»

Пришли, зажгли огонь. Я спрашиваю: «Где мне лечь?» - «У меня в спальне». Человек принес лампу, ежика я быстро бросила под кровать, развязав на половину узел платка.

- «Ну, спокойной ночи, идите к себе!» - «То есть – это как?»

- «Идите к себе или я уйду туда»

- «Никуда Вы не уйдете, и я не хочу идти. Я хочу с вами говорить»

Я покорно села у изголовья кровати и спрятала под стол распухшую руку.

Человек говорил: «Вы сударыня, знаете, когда вы приходите ночью к холостому мужчине, на что вы рассчитываете?!»

Молчу.


- «Вы, кажется, только что испугались тени, почему Вы меня боитесь?! Почему я должен Вам повиноваться и слушать Вас? Кто Вы? Я не знаю Вашего имени. Вас никто не знает. Вы приехали и крутите всеми. Но мне до всех не особенно большое дело, но почему Вы меня в руки взяли, мне есть до этого дело. Вы будто бы одели на меня какие-то цепи. Я стал не степной человек, а цепной человек…» Он раздражался, потому что я все время молчала.

Наконец, я подняла голову и сказала: «дальше»…

- «Дальше, а то, что Вы, как революционер-интеллигент глубоко мне антагонистичны. Я вижу Вас не первую, много видал, правда, мужчин-революционеров; да - женщина Вы первая, но все революционеры из интеллигентного класса и… мы, что общего между нами?!..

Я работаю среди мужиков, я – мужик, я знаю, из-за чего я борюсь и за что. Коля работает для своего брата - рабочего. А Вы для чего? Чтобы красоваться. Вы нас совершенно не понимаете, Вам мы не интересны, как люди, мы Вам нужны для революции, которую Вам хочется делать для нас.

Когда Вы ушли в крепость, все не спали и беспокоились, а я хотел, чтобы Вас там захватили. Из 47 человек активных работников организации нашлась одна женщина-барыня, изнеженная – пошла в крепость… Я ненавидел Вас за это. Не ожидали?!»

Пауза.


- «Нет у нас ни общих интересов, ни взаимной солидарности, как не могло быть этой солидарности между мною и жидочками в нашем Комитете. Почему я должен больше евреев любить, чем русских и тогда я достоин звания сознательного человека, но почему евреи любят больше евреев и им это не возбраняется и поощряется?!..»

- «Вы слушаете, молчите и смотрите, как волчонок, но я скажу Вам вот еще что: Вы приехали и так ловко меня укротили, я с позором вспоминаю свое выступление после того, как Вы дали мне слово, кроме того, Вы дали мне такое интересное название «Степного Человека», наконец, Вы привезли ко мне типографию, я хранил неделю одного преступника, которого ни одна с-р. квартира не взяла к себе, Вы мне сами это сказали и просили сохранить тайну его в интересах чистоты партии. Я все делал, что Вы просили, Вы одели цепь на меня и приковали к партийной работе… Ну, а если я сорвусь с цепи, если я уже сорвался, если не цепь меня держала, а держали Вы, молодая, красивая женщина, которая мне сейчас нужна и которую я жду здесь один три года и которая занимает мои мысли эти три месяца день и ночь, что Вы скажете мне на это?

Видите, смотрите степь вокруг, ни души, ни человека, ни звука…»

Несколько раз я хотела его прервать, но я не шевелилась, у меня все слова вылетели вон, я не двигалась…

В это время он зажигал свечи возле лампы, так как подсвечников не было, то он капал на стол свечой и приклеивал новую. Руки у него тряслись, как трясутся перед преступлением.

Я ясно видела теперь его лицо, я никогда не рассматривала его раньше: что-то лисье-волчье-желто-серое было в нем, огромное, длинное. Я никогда не замечала его лица, я не знала его, я только работала с ним и, как топором теперь он рубил по мне.

Настолько это было страшно и безвыходно, что я даже не испугалась - но надо было действовать.

Но как? Да, да… Разве можно его убеждать или обращаться к лучшим чувствам, разве они были у него тогда и разве не был он прав в том, что я неслась в работе, не замечая людей, не живя с ними интимной жизнью, а только работала, как с революционерами.

Время для партии было тяжелое, нас били в центр и в голову и я не сдавалась. Одна за всех…

У меня не было никакой личной жизни, и жизнь моя была вся в партийной работе. Да, бывает тяжелый, страшно тяжелый момент в жизни революционера, который уйдет так далеко, что надо остановиться или остаться одним навсегда. А то, что я женщина и молодая, я всегда забывала, и вот теперь это хлопнуло меня по голове.

Надо что-то делать. Что? Что делать?

Ничего не придумаешь, попала, будто в ловушку. Нужна какая-то хитрость, хитрость женская, ловкая…

Вот она, моя хитрость, в чем выявилась: я встала, я сидела у изголовья кровати, положив руку на стол, под локтем блузки я чувствовала большой револьвер, которым не умела стрелять и я медлила. То, что я молчала, удерживало человека от шагов. Он жег спички… и не подходил ко мне.

- «Можно мне хоть слово сказать Вам. Вы интересовались мною, я не скрываю, я – женщина, муж оставил меня, и я совершенно свободна. То, что Вами не интересуюсь, как человеком, - это неправда, я давно видела, что не для Партии Вы стараетесь, а для меня. Вы меня любите, да? Вот почему я не боялась Вас и пришла к Вам ночью. Знаю еще то, что эта любовь налетела на Вас, как шквал. И она бесит Вас. Ну, а если я возьму Вас на мою цепь, а не на цепь Партии, то эта цепь Вам будет нравиться, правда?!»

Молчит.

- «Не кричите на меня и не пугайте меня, потому что я не Нина Петровна, а Елизавета Викторовна и, если мне суждено умереть, то не в крепости, а у вас на кровати – вот Вам револьвер у меня под локтем; думаю не для того Вы меня любите и хотите, чтобы я умерла. Правда?!»



- «Правда».

Он молчал и тушил свечи. Праздник кончился…

В это время под кроватью зацарапался ежик и стал бегать. Человек вздрогнул: «Что это такое?»

Я говорю: «ежик». – «Какой ежик, и зачем ежик?!»

- «Играться», - сказала я. – «в Малороссии так говорят».

- «Как играться!»

- «А мне, я хотела, чтобы ежик жил у меня»

- «Господи» - сказал человек и весь опустился.

Молчал, молчал и вышел, из другой комнаты тихо говорил: «Я ухожу, но я не закрою двери, или я закрою дверь и Вы тогда не убежите! Нет? Вы не рассердитесь, если я Вас буду стеречь? Хотя – нет, я не буду Вас стеречь…»

- «Оставьте дверь, как хотите, только откройте ставни снаружи, здесь душно, как в церкви от свечей».

Чуть светало. Человек лег рядом в комнате и заснул.

«Надо бежать!» Надо скорей бежать… Темно. Чуть-чуть светится. Стою у окна, а туман все клубами собирается.

Час, полтора стояла у окна. Только бы он не проснулся, только бы он мне сейчас верил…

Вижу, вдруг на горизонте, мелькая, что-то красное бежит. Ближе, ближе вижу - курсистка Женя бежит. Она оказывается, когда я вчера орудовала с типографией, искала меня, так как приехал областник из Одессы ко мне; встретив Колю в час ночи и, узнав, что я куда-то поехала со «степным человеком», она на рассвете прибежала, чтобы меня отыскать.

Я тихонько подошла к человеку и сказала: «смотрите, меня ищут, Женя бежит, не выходите, чтобы она не знала, что я здесь была ночь и что типография осталась у Вас. Приезжайте вечером в город в столовку, где всегда встречались».

Когда мы бежали с Женей назад, то она не могла за мной угнаться, у меня горели ноги.

Приехал Мухин, звать на Областной Съезд и просить вместо него съездить в Бердянск и Феодосию и сделать доклад по вопросам, предстоящим к обсуждению, и моментально всем выехать в Одессу.
Мне не хотелось скрывать, что со мной произошло ночью, но когда я открыла рот, то ничего не могла сказать.

Что случилось? Нет, мне показалось, что что-то случилось.

Как это рассказать, да это тогда и не рассказывалось…

Вечером приехал в назначенное место «степной человек». Я послала ему записку: «Я пошутила, не сердитесь» и получила такой же ответ: «Я пошутил тоже, не сердитесь!»

Дальше он продолжал хорошо работать, но избегал меня, так же, как я его.

У него стояла типография. Мы издавали листки и вышел один или два номера газеты, название которых не помню.

Человек никогда и ни в чем не отказывал нам и мстил будто бы мне своей образцовой работой.

Я привела этот случай, который ничего не характеризует, кроме тех тяжелых условий, в которые может попасть революционерка.

В это время вышел 1-ый номер Центрального органа «Знамя Труда». Мы имели письмо Ц.К. №1 от 10.05 к предстоящему разгону Думы и №2 об оповещении Съезда.

Я отправилась по поручению О.К. в Бердянск, чтобы поставить их в известность о предстоящем III Совете Партии, на котором вместо предполагаемого вопроса о внедумской Тактике при 2-ой Государственной Думе, был поставлен вопрос о бойкоте 3-ей Государственной Думы, с этой целью и созывался наш южный областной съезд, предшествующий Совету Партии.

Надо было подготовиться, прочесть все, что относится к предполагаемому вопросу, разобрать новый избирательный закон, обсудить все у себя на собраниях в Керчи, достать единственный с-р. типа орган «Товарищ», антибойкотистского направления, вынести резолюцию и ехать в другие города и после на Съезд в Одессу.

После съезда, о котором я буду сейчас рассказывать, мы выпустили целый ряд листовок, где проводили точку зрения, принятую на этом Съезде: бойкот Думе без насилия над избирателем.

Так как автором листовок являлась я, то не откажу себе права в своих воспоминаниях подробнее остановиться на этом.

В №3-ем «Знамя Труда» от 01.08.1907 года есть сведения об одной листовке под названием «Ко всем трудящимся» за подписью Керченского Комитета П.С.-Р. (О разгоне и новом избирательном законе. Июль.)

В №5 «Знамени Труда» - листовка «К гражданам» (О бойкоте - июль) за подписью Керченского Комитета.

В №8 «Знамени Труда» - листовка «Ко всем солдатам» за подписью Керченского Комитета.

Все листовки печатались на хуторе «Степного человека». Набирал он, курсистка Женя и еще один рабочий-типограф, которого нам дали из Симферополя, этот рабочий жил там безвыходно.

И мне кажется, что листовок по всяким вопросам было выпущено значительно больше того количества, о котором имеются сведения в редакции «Знамя Труда». Несомненно, В Публичной библиотеке Петрограда, куда все мы в течение многих лет посылали все выходящие в печати, составился целый архив из такой литературы.

Как раз в это время был суд над участниками Киевского Областного Съезда, молодежь технической группы, которую сначала связывали со съездовцами, были до суда освобождены.

Съездовцы получили только по 3 года крепости с зачетом предварительного содержания в тюрьме – семнадцать месяцев и все были выпущены под залоги с тем, что по желанию каждый может, отдохнув, сесть в любую тюрьму для отсиживания.

Я получила письмо от Л. Суховых с вопросом – не нужен ли он для работы и вскоре он приехал сам. Ему я несказанно была рада. Он был мне однолеткой, был мне знаком, готовился уйти в Б.О. и после его приезда 2/3 самой тяжелой и утомительной работы отошли от меня. Он взялся вести всю военную организацию и средне - учебную, где в кружке у нас были взрослые девицы и студенты, которые не имели своей группы. Он вел дело со «Степным человеком» и шел на всякие ночные приключения. Так как он жил на свои средства, то он был нам как-бы подарком в нашей трудной подпольной работе.

Нелегальный Михаил работал в профессиональных союзах с Ароном, но вечно болел и капризничал. Бедняга не имел ботинок, он прибежал из ссылки и ходил на скривленных каблуках, без подошв, ноги у него были в болячках и пузырях. Зубы у него были никуда не годные, болели вечно, из-за этого болел вечно желудок и он никак не хотел посидеть дома и отлежаться.

И только, когда приехал Суховых, то он вместе с Ароном, соорудил новые ботинки, белье, брюки и рубаху и наш Михаил пришел такой нарядный, будто именинник.

Мне пришлось вести учительский и железнодорожный Союзы. В учительском Союзе, кроме татар-учителей, были две с-р., одна лет 40, кажется Лидия Петровна, а другая тоже в летах, которая читала публичные лекции о Леониде Андрееве, об Арцибашеве и т.д. Оба они давно работали в Партии, и мне нечего было делать с учительским Союзом; очень жалею, что не помню их фамилий.

А железнодорожный Союз, я уже писала о нем, на членах его мы опирались в рамках общепартийной работы.
Готовясь к Областному Съезду, мне надо было поскорей со всей организацией обсудить порядок дня и ознакомиться со всеми докладами и вынести свои решения.

Быстро съездила в Бердянск. Организация там была хорошая. Кроме рабочих, там были еще два интеллигента-студента последних курсов Московского университета – один «Сергей» (помню только имя), другой – филолог (не помню ни имени, ни фамилии).

Они меня связали в Керчи с одним кончающим медиком, который не был связан с организацией и он, как старый с-р., часто давал хорошие советы, когда мне нужно было и когда все разъезжались по партийным делам.

В Бендерах я разобрала с Комитетом весь порядок дня, познакомила их с нашими решениями и вернулась в Керчь к пароходу, отходящему в 4 часа дня, чтобы ехать в Феодосию и там вечером устроить общее собрание организации. Но на море была буря и меня не пустили ехать, как на зло, но и летом случалась буря на Черном море, что редко бывает. Я из-за этого пропустила поезд и осталась на один день в Керчи. Это был единственный день за много-премного месяцев, когда я ничего не делала и устроила себе праздник.

Все мы, вместе с молодежью, осмотрели Керчь. Ночью ходили на Митридат – место археологических раскопок и при свете луны осматривали рисунки, черепа и сосуды прошлых столетий.

При луне казалось все очень интересным, таинственным и замечательным. Молодежь говорила, что это кости их предков, но мы с таким же успехом могли считать жителей Митридата своими предками.

Город такой маленький, наивный и неустроенный, что странно, как он прилепился к морю. Нас повели показывать залив, где хвостами била сельдь и играла при луне. Мы видели сельдяные промыслы и амбары с рыбой. Я больше не задавала себе вопросов, почему Керчь прилепилась к Черному морю.

Мы обходили предместья с татарским населением и татарки-женщины пугливо захлопывали окна и в щели окон смотрели нам вслед.

Мы пили где-то бузу, это напиток совершенно не имеет вида напитка, будто жидкое тесто из очень плохой муки, страшно пенится. Это самое, что ни на есть, крымско-татарское питье. Летом оно холодное, как лед, течет медленно из бутылки, в стаканах имеет грязно бело-желтый цвет. Приготовляется он из свежего пшена, которое квасится сырое 8 недель и дает такую "влагу" для питья.

Ели чебуреки. Это русские вареники с сырым мясом, которые варятся в сале, вместо воды. Они разбухнут до максимальных размеров, а в середине больше пустоты, чем месяц.

Так весело прошел этот вечер – курсистки, студенты, Лева, Михаил, наши комитетские смеялись, острили, а я? Я первый раз там поняла, что молодость моя ушла далеко-далеко, и это все было как романс: «еще один гавот», когда старые портреты маркизов спускаются со стен и танцуют «еще один гавот». И вот в этом последнем гавоте я тоже развеселилась и, если можно так образно сказать, танцевала.
Настал день отъезда и к 4-м часам я была на вокзале. Вдруг подбегает ко мне товарищ с явки и говорит: «Григорий приехал», за ним совершенно седой подошел Григорий Павлович Ратнер.

Железнодорожники, увидя, что кто-то подошел ко мне чужой, а весь вокзал принадлежал к нашим с.-р. и, думая, что это очень важно, задержали третий звонок (в провинции это можно было делать), чтобы я успела поговорить с приезжим господином.

Ратнер так дрожал и настолько был бледен, что я взяла его за руки и сказала: «идите со мной на площадку». Свидание длилось 2-3 минуты, он дрожал, а я его держала обеими руками, чтобы он не разрыдался. Я просила его подождать моего приезда, пожить здесь и успокоиться; там же я его передала Л. Суховых, который был на вокзале. Ратнер поцеловал меня холодным, мертвым поцелуем.

Я в полном смятении и отчаянии от этой встречи ехала по партийным делам.

Через 15-20 минут вошли наши с.-ры ж.д. и мы в отдельном купе провели собрание Правления ж.д. Союза.

В Феодосии Карцев был арестован, явка была в квартире директора гимназии и в Комитете были 2 студента из учительской семинарии Феодосии.

Мы заседали с организацией ночью в горах и так как светила луна нам, а не лампа, то мне приходилось по памяти передавать доклады О.К., и от напряжения у меня болела голова, будто ее резали на столько частей, сколько было отдельных мыслей и положений.

Наконец, там выбрали представителей на Съезд и меня проводили на поезд, чтобы я догнала какой-нибудь пароход в Севастополе, так как я не могла с головной болью дожидаться ночного парохода.

В купе, в дамском отделении, ехала та же дама с.-д., у которой я ночевала в первую ночь жизни в Керчи и которая взасос читала сочувствие семье Иолосса. Шумная она такая и сентиментальная, сейчас же она меня посвятила в то, что ее брат с.-д. сидит в крепости в Севастополе, он был простым солдатом, студент заграничного университета, и она ехала его спасать. Всю ночь она мне говорила об этом своем семейном горе, а я? У меня опять был шум в голове и звон в ушах от всего происходящего.

Все-таки у меня хватило силы успокоить и поддержать милую даму, но дальше я ничего не помню.

Ратнер привез мне от мамы 25 рублей, и я на эти деньги оделась в Севастополе, а то я была будто мещаночка из Художественного Театра, так обносилась.

Наконец, в Севастополе села на пароход и там же оказался «Бердянский Сергей». Через несколько времени он приходит ко мне и говорит смущенно: «кажется, еще кто-то третий, опоздавший, едет на Съезд. Мы разговорились случайно, а потом в разговоре незаметно обменялись двумя паролями, но незнакомец спросил: «имеете ли Вы право на третий пароль», - я ему ответил, что нет, но что здесь сядет одна особа, которая знает наверно. Незнакомец просил Вас выйти вечером на палубу». Я немного сердилась, что меня вмешали в это дело, а кроме этого, я не встаю с койки на пароходе даже в хорошую погоду.

Так или иначе, я пошла вечером на палубу и познакомилась с незнакомцем по всем правилам заговорщиков. Незнакомец назвался – Б и б е р г а л е м, это был брат известных с-ров Биберталь, ехал он из Ростова на Дону, от Азовско-Донского О.К.. Об этой области есть только сведения в 2-х номерах «Знамя Труда», в №5 и 6. Я думаю, и деятельность этой области самая яркая была в период работы там Бибергаля, так как я до этого не слыхала об Азовско-Донской области, но, несомненно, это был большой узел сосредоточения как крестьянской, так и пролетарской сознательной массы. Они выпустили только по поводу разгона Думы прокламации от Ростовского на Дону Комитета 1/«К рабочим», о деятельности с-ров в 3-ей Думе. Май. №1-907г в 5.000 экз., 2/«К солдатам» о разгоне Думы, Июнь-907г в 3 тысячах экз., 3/«К гражданам» - «Дума разогнана» в 10-ти тысячах экз. и от О.К. прокламации по поводу покушения на полицмейстера Колпикова – в 3-х тысячах экз.

От Таганрогского Окружного Комитета Азовско-Донской Области прокламации:

1/ «К солдатам и казакам», июнь в 4 тысячах экз., 2/ «К рабочим» - в 2-х тысячах экземплярах.

Бибергаля интересовал вопрос относительно организационного их спаивания с Южной областью, так как до сих пор, они, как небольшая область, питались от Украинской области, но работа в Азовско-Донской области, с ее реками, затопами, промысловыми рабочими и речной флотилией приближала их к работе Южной области с ее портовыми и судоходными элементами.

Бибергаль был толковый и интересный работник, с.-р., и целую ночь мы втроем очень оживленно, шепотком проговорили до утра, так как днем выспались от качки.

Он же нас предупредил, что имеет открыточку, которую получил в час отъезда, что Съезд будет не в Одессе, а придется ехать дальше.

Подъезжая к городу, мы вспомнили, что воскресенье и что магазин Проводника будет закрыт, и нам некуда деться, а в гостиницах мы избегали останавливаться из-за тщательной проверки документов. Тогда Бибергаль позвал нас к сестре своей, которая замужем за Доениным. Мы прекрасно провели конец дня и вечер, на малом Лимане в очень интересной с-ровской семье.

Назавтра мы ехали в Кишинев. Еще в Одессе на конспиративной квартире Саккера, я видала массу народу, в том числе Украинского областника Орехова, о нем говорили, что он крупный ж.д. чиновник, отличался во Всероссийской забастовке и теперь на нелегальном положении.

Он был болезненный, очень усталый и даже на Съезде не мог показать себя. Он оказался мужем Зои Абрамович, которая привлекалась по делу Киевского Съезда, теперь она была с ним, вышла под залог, порозовела и была очень хорошая и веселая.

Несмотря на ее дружбу с Ратнером, она меня очень ласково встретила. В Одессе почему-то все говорили о семье Сухомлина Василия Ивановича, что был старый с-р. и у него подрастало семейство, где выделялся своей способностью сын его Васюк, которого так снисходительно все называли.

Васюк так вырос за это время, что голова у него седая и занимает он место в секретариате 2-го Интернационала от П.С-Р. в 1933-34 годах.

В Кишиневе нас всех встречал Кавсана, у него была контора и магазин сельскохозяйственных орудий. Это был очень ценный работник. Румыны его убили при занятии Бессарабии, но этот человек много лет оказывал неизменные заслуги Партии. Живя недалеко от границы, он транспортировал литературу и оружие для Партии. Он переправлял заграницу людей и к нему посылали из Женевы, Парижа революционеров и он их принимал, прятал, одевал и снова отправлял, если они возвращались из России.

Он был деловой, энергичный и добрый, а доброта в подполье главное качество, которым немногие обладают.

Был в Кишиневе Юрий Павлович С т е п а н о в, живой, подвижной и остроумный человек. Профессия адвоката в нем как-то наложила свой отпечаток, а потому иногда его адвокатские приемы вредили ему, но он не унывал. Когда я ночевала у него, он рассказал прекомичный случай, который с ним случился.

Когда он сидел в тюрьме, то Союз адвокатов предложил ему, что они возьмут его под залог, но чтобы он молчал о принадлежности своей к революционной партии. Так как Степанову не предъявили никакого обвинения, то ему и нечего было отрицать, и нечего было его учить. Тогда он написал два письма: одно товарищам-адвокатам: «Дорогие коллеги, я очень рад, что Вы хотите меня взять под залог и т.д., а другое письмо жене, где называет коллег - идиотами, трусами и чтобы жена пошла и взяла у них деньги и т.д.» Положил письма в конверты, перепутав адреса. Когда коллеги получили такое письмо, то можете себе представить, что там было.

Жена, распечатав свое письмо, отнесла его к юристам, но ей там вернули ее письмо…

Степанова все-таки взяли коллеги под залог, но жена со стыда уехала на лето на дачу… Степанов знал весь город, всех охранников и полицию, которая его разыскивала, как лучшего в городе юриста… Все же остальные кишиневцы с-р. были киевские политехники и много было моих знакомых среди них.

С квартирами, ночевками было плохо, так как нас приехало около 30-ти человек и все кишиневцы были под ударом обысков.

Мой попутчик «Сергей Бердянский» предлагал мне остановиться у его тетки, как будто бы была сестра его невесты, Питерской курсистки, что я гостила в Одессе на лимане и что мои родные препоручили присмотреть на юге России дом, так как я больная, и они из-за меня хотели переехать на юг, а в Одессе баснословно дорого, - так я и приехала посмотреть Кишинев с этой целью.

Сергей предупредил, что его дядя глухонемой, главный редактор «Задруга» и интимнейший друг Крушевана и потому о политике не надо ничего говорить.

Я ночевала два раза в этой семье, которая жила исключительно на черносотенные деньги. Меня они приняли, как родную, но что больше всего удивило меня, это глухонемой, у него была редчайшая библиотека, и он был образованнейший человек. Разговаривал он с блокнотом. Те дни, то есть ночи, когда мы возвращались поздно или заседали, мы не ходили в эту семью, а говорили, что ездили виноградники осматривать…

После Съезда, когда нам пришлось разбежаться, я из этого дома в сопровождении кухарки, с домашним печеньем, с попутчиком – Сергеем, в 4 часа ночи преспокойно села в поезд и выехала благополучно.

Съезд тянулся 3-4 дня при очень сложных технических условиях. Первый день и ночь мы заседали в одном особняке-даче, которая принадлежала с-р. врачихе и ее мужу-студенту медику, они были новые люди в Кишиневе.

Дача не была приспособлена для Съезда, а во двор нельзя было выходить. Более суток мы сидели там безвыходно, но это было невыносимо и на другой день к вечеру мы покинули эту дачу.

Ввиду того, что мы чувствовали, что каждую минуту Съезд может оборваться, так как кишиневцы все были на учете, и их не появление всех в городе могло показаться подозрительным, то мы не делали докладов, с мест приступили к обсуждению др. докладов и к выбору на Совет Партии (?).

И действительно, когда оборвался Съезд, протоколы остались в сохранности и вскоре были отпечатаны резолюции под названием: резолюции 6-го Южного Областного Съезда. Одну ночь мы заседали у одной «тургеневской» старушки, очень симпатичной, старой генеральши-народовольки. На Съезде был, кажется. Хаврин, как уполномоченный Ц.К. был Орехов, был Рафаил, был Валентин от Севастополя, от Симферополя – Петрович, Мухин от Одессы и еще масса народа – до з5 человек, но так как мы только заседали, то не успели познакомиться.

Заседали где-то день под навесом в каком-то саду и, наконец, собрались все к 9-ти утра опять же на даче.

Я ночевала у Степанова и в 9 часов шла с ним, обходя десятки маленьких домов и немногих улиц. Это был последний день заседания и вдруг Степанов берет неожиданно меня под руки и говорит: «Смотрите, вон человек – это лучший сыщик, а только что я раскланялся с приставом, они никогда днем в этом районе не бывают. Я отведу собой сыщика, а Вы в одну минуту будьте там и через пять минут, чтобы там никого не было. Это мое мнение, передайте Президиуму Съезда».

Я пришла на Съезд, он начался – там идет какая-то распря, и Президиум не может меня ни выслушать, ни прочесть моей записки. Мухин держит записку, махая рукой, и продолжает кого-то призывать к порядку. Рафаил жестикулирует и, мигая огромными, как у вола, глазами, никого не слушает, говоря громко свое.

Я стою и не знаю, как обратить внимание Мухина на записку, тронула его за пояс, он удивленно посмотрел на меня, и я ему указала на записку.

Наконец ее прочли и сразу сбоку возглас: «Выходим по одному человеку, кишиневцам – остаться. Елизавета Викторовна выйдет первая и увидит сыщика, если его привела». Но владелец воловьих глаз продолжал говорить свой доклад и, кажется, он говорил, пока хозяйка не пришла, чтобы комнату убрать. Я встретила этого человека в 21-ом году, мне его подвел Мухин, но человек начинал вспоминать и со страхом в бычачьих глазах посмотрел на меня и стал тянуться назад. А Мухин ему так ласково припомнил: «А вот это та дама и есть Лиза, помните, когда вы были студентом…» Но тот уже удирал.

Быстро все ехали к Севастополю, будто незнакомые крымчане. Я забегала в Севастополе к Прилежаеву, который тоже был на воле, но, к сожалению, был он на собрании. Вечером была в Ялте и повидала там своих друзей свободных и уцелевших и, наконец, пересев с парохода на лодку, сошла на керченский берег.

Я радовалась Съезду, я радовалась, что все благополучно сошло, что море было спокойное и безбрежное и что я, наконец, объяснилась с этим несчастным Ратнером, ставшим стариком не только волосами, но и телом.

Ратнер не дождался и поехал вслед за мной, но он успел так расстроить лиц, которые ему дали приют, и Л. Суховых, что те устроили ему лекцию, он ее сбито прочел, а на вырученные деньги послали его, куда глаза глядят. Он жил у Арона в комнате Суховых и когда я приехала, то вместо привета у них был написан ужас, что я жива и невредима, вернувшись, как ни в чем не бывало.

Тут уж было ясно, что не мир Ратнер приехал делать, а войну.

Война кончилась тем, что он разыгрывал из себя жертву, а я над ним издевалась. Это может быть так и осталось, если бы он себе не позволил некоторых поступков, которые не говорили против его мужской нравственности. Он своим несчастным видом располагал к себе, но в его поступках было ясно его эротическое заболевание, которое после все больше и больше усиливалось.

Через две недели он стрелялся у нас дома и на мою телеграмму приехать – ответил отказом…

Я опять оговорюсь, что историю романа этого душевнобольного человека на определенной почве я ввожу в свои воспоминания, потому что этому человеку я обязана большими потрясениями в революционной моей работе, которые мне пришлось пережить в 1914 году.


В Керчи становилось все трудней и трудней работать.

Союзы громились, комитетчики не ночевали дома, ко мне днем пришел в квартиру пристав и попросил показать комнату мою, я была дома – у меня сидел приехавший сионист из Ялты, он ехал в Палестину и пришел повидаться. Пристав его остановил, когда он «вышмыгнул» из комнаты и спросил его: «Кто Вы, Ваша фамилия». Я вышла из своей комнаты и очень приветливо сказала: «Это мой ученик и очень даже прилежный». Пристав отдал мне честь, так как я все-таки была очень изящная на вид девушка для Керчи.

В это время к нам приезжал Прилежаев с докладом. Другой свой доклад, который он читал на лодке «Синдикализм и профессиональное движение» был положен основанием в брошюру Белочкина: «Так что же нам надо!»

Белочкин только что женился и переживал хорошее время, ко мне он относился, как к сестре. Вообще ему все тогда улыбалось в жизни, несмотря на плохой фальшивый паспорт, сапог без подметок и маленькую кепи велосипедиста. Но он был молод, красив, учен и много лет сидел в тюрьме за любимое дело. Вот этим настроением и объясняется его псевдоним Белочкин, его жена звалась Бэлла.

Может быть и знаменитое слово «Ленинизм» принадлежал прекрасной даме сердца «Ильича» - блаженной памяти, а не реке Лене в Сибири.

Доклад, лекция Ивана собрала больше ста человек слушателей – это было очень много для Керчи, на улице было заметно оживление полиции еще днем. Мы собирались за городом, в доме Кибальчича, надо было идти в степь, а там над ж.д. мостом пришедшего отводил патрульный в эту усадьбу. Никто не выпускался в город.

Патрульные окружили весь квадрат степи и, когда стемнело, закуривали папироски вдоль степи. Охрану и ответственность за собрание взял на себя Л.Суховых. Комитетчики обслуживали простые функции патрулей. Собрание шло очень интересно, богатый материал профессионального движения, почти свежий, выточенная дикция Прилежаева придавала такому скучному предмету художественную прелесть.

С-Д нервно ждали «самого главного своего оратора», но тот не шел и выступил какой-то малыш, сразу начал с повышенного тона: «завравшийся оратор» /?/

Вдруг крик последних патрульщиков прямо нам через голову: «п о л и ц и я!» Зал-комната был так набит, что они не могли протолпиться к Президиуму, и еще два слова: «сигналы зажглись спичками и вдоль стены погасли папиросы».

Поднялось неистовство и крик, чуть стены не раздвинулись и вдруг чей-то грозный окрик: «смирно, стройся».

Все стихли и стали выходить по двойке во двор и исчезать в темноте. Я в суматохе прислонилась к дверям.

- «Где же бедный Иван?»

В это время старик – Кибальчич, поймав меня в темноте за руку, сказал: «Хорошо я прокомандировал, сразу замолчали».

Когда вышла на крыльцо, то меня ждал Прилежаев и Надя Брославская, она привлекалась по Киевскому Областному Съезду и проездом, выпущенная под залог, была в Керчи. Мы быстро в сопровождении одного ж.д. вышли к вокзалу, будто бы мы его приезжие гости.

Перед глазами на освещенной луною степи двигался конный отряд в человек 35. Мы, ж.д. сады были закрыты тенью Митридата и луна нам не светила.

На мостике при входе в город стоял Лева Суховых и Коля, они первые дали знать сигнальщикам и видели, как отряд разбился на две части и поехал один на вокзал, а другой в степь. Они считали, что нас спасла тень, но и патрули были молодцы. Конечно, в городе было известно, что в степи сходка и что «оратель» приехал.

Прилежаев рад был, что все кончилось удачно, и все время говорил: «это чрезвычайно удачно, но как Вам понравился мой доклад?»

В следующей главе я дам облик этого человека и большого революционера, о котором я уже очень много писала по всяким поводам.

На другой день устроили еще доклад на лодке, куда вмещалось до 25-40 человек, но я не ходила туда и как мои старые тетки говорили: «с меня довольно всего».

После лекции начались обыски и аресты. Были обыски у комитетчиков и у с-д. Наши вышли из работы. Меня вызвали на Съезд профессиональных Союзов в Симферополь.

В Симферополе были уже все арестованы мои прежние друзья и к работе стали подходить «скрывшиеся из Ялты» и мои личные друзья Прилежаев и Постников, который приехал на последнее заседание.

Съезд прошел удачно и, когда перед последним заседанием Рафаил /О.К./ настаивал не собираться, так как сыщиками кишела улица, где в помещении школы мы заседали 2-3 дня, но я и слышать не хотела, что по какой-то глупой причине, вечно последнее заседание не происходило, и от этого получалось какая-то незаконченность в работе.

На Съезде резко обозначился синдикалистский уклон Прилежаева /Тавр. бюро/, нетерпимость Ховрина /У.Ц.К./ и некоторый с-демократизм Рафаила, который несколько перегибал палку насчет аполитичности профессиональных союзов. К концу Съезда Прилежаев выпрямил свою линию в духе партийного взгляда на профессиональное движение и, торжествуя, согласился на №3 «Знамя труда», который постников прочитал на заседании, обращая внимание на статью Н.М. /Н.Ив. Ракитников/, которая полностью сходилась с положениями Прилежаева. К концу был доклад Постникова, он в своих резолюциях встретил поддержку у Ивана.

В №6 «Знамени Труда» от 03.09.1907 года есть сообщение о конференции по профессиональному движению в Симферополе. И там так же, как и у меня, сохранились в памяти указания о наших разногласиях с представителем Ц.К. /Ховрин/ и О.К. /Рафаил/ с одной стороны и Прилежаевым /Тавр. бюро/ с другой стороны.

Конференция вызвала массу откликов в партийных кругах: в №6 «Знамя Труда» редакция напоминает об имеющейся партийной точке зрения на Профессиональные Союзы; дальше – в №8 «Знамя Труда» есть корреспонденция «Крым» с прогрессивной конференции. Автор ее, конечно, Прилежаев. Он расходился резко и с представителем Ц.К. Ховриным и с представителем О.К. Рафаилом и считал их позицию «старо революционной и катастрофической»; наконец, в 313 «Знамя Труда» можно найти резолюции нашей конференции.

Надо отдать справедливость Прилежаеву, что он вышколил, изучил детально профессиональное движение и, не расставаясь с низами, путем сравнения теории с практикой, преподносил Партии итоги своей работы в области политики и будировал мысль в этом направлении.

Могу еще прибавить к истории моих воспоминаний, что в день открытия конференции И.Пр. передал мне газету «Киевскую Мысль», где в хронике было сообщение о самоубийстве Ратнера у нас на даче.

Приятно ли и понятно ли было все то, что делалось на конференции, пусть читатель судит сам!

Я дала телеграмму домой: надо ли приехать. Ратнер после операции сказал: «нет».

Когда я спрашивала своих интимных друзей, что мне делать, то они советовали мне туда ехать…

Да, нелегко это все было!..

Мне надо было вернуться в Керчь. Но, увы! Там за эту неделю были произведены у татарских учителей обыски, также был обыск у Антонова - железнодорожника. Два раза у Арона и тот скрылся, так как у него жил Суховых и приходили с ордером и у него произвести обыск. Свободна оставалась Женя-курсистка и еще один гимназист 7-го класса по имени Леня.

Коля, мой приятель, не ночевал дома и все дежурил на вокзале, когда я, мол, приеду. Хутор и «степной человек» были в сохранности. Мне удалось собрать последнее организационное собрание железнодорожников и там мы решили, что они справятся.

Теперь в 1922-1923гг. я слыхала, что белые власти их всех уничтожили, как и расстреляли Софиевского нашего ялтинца и городского голову Симферополя периода Керенского.

Когда я уезжала, со мной произошло комическое происшествие. Я ехала на вокзал в фаэтоне с вещами и, подъезжая к вокзалу, увидала цепь околоточных у входа … минута-две – и лошадь у подъезда. Пристав берет под козырек, и я думаю, ну... пропала, и еще шаг и он хочет меня взять под локоть, на околоточных я не смотрела, … сердце билось и отдавалось в затылке.

Я оборачиваюсь к приставу и говорю: «мне надо носильщика». Пристав что-то конфузливо пробормотал и крикнул: «носильщик!» и я чувствую сдерживаемый смех на лицах околоточных, но пристав повернулся к ним спиной и крикнул извозчику: «пошел!»

За спинами околоточных из-за двери выглядывая, полусогнувшись, вижу, стоит Коля и манит меня. Я важно, не смотря на знакомых железнодорожников, прохожу на перрон и там, в конце, где темно, подходит Коля и говорит: «я говорил же Вам, что полиция на вокзале, а Вы все-таки поехали!» Но тут подошел с-р. кондуктор и сказал: «это королеву эллинов ждут, пристав и ошибся, в темноте и принял Вас за нее».

- «Хорошо ошибся, а у меня душа в пятки ушла!»…

И вот из-за этого происшествия, я не простилась с Колей, его все железнодорожники гнали с вокзала и рисовали ему картину, как пристав, держа руку у козырька, брал меня под локоть, околоточные все в вытяжку отдавали мне честь, а Коля из-за спины их манил меня к себе…

Мы ехали с железнодорожниками в числе 3-4-х человек, и грустно было, что наше интимное ядро так обезлюдило, все были в бегах.

Я приехала утром в Симферополь, и в тот же день Депо Таврического Бюро командировало меня в Севастополь для партийной работы. А также об этом просил военный работник Буянов, который приехал со специальной целью в Крым.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В