страница9/16
Дата29.01.2019
Размер4.54 Mb.

Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16
Севастополь

Осень - 1907 год
В это время в Севастополе группой социалистов-революционеров, приехавших из Центра, подготовлялось восстание гарнизона и флота.

Мне об этом сказал Буянов В.В. и просил меня ехать вместе с ним. Таврическое Бюро направило меня туда по общепартийным заданиям.

В городе и предместьях, куда распространялась партийная работа, не было ни одного интеллигентного работника, кроме уезжающего и страшно скомпрометированного путейца Александра, фамилию не помню, у его матери была художественная мастерская платьев на Нахимовском проспекте.

Оставшиеся студенты, как местные люди были настолько провалены, что не могли участвовать в партийной жизни. Хотя один из них Леонид К н я з е в, сын директора банка, давший подписку о невыезде, вел все дела в типографии, законспирированной далеко где-то в горах. Я никогда и не узнала, где была эта типография и осталась ли, она цела, после гибели организации – не знаю.

Князев – мягкий, тихий, застенчивый, несколько толстый на вид, человек, примкнул активно к работе только после неудачи восстания.

Вторая Государственная Дума, и выборы в нее, сняла с мест в провинции лиц, около которых группировались с-ры, и в Севастополе не было ни одной старой с-ровской семьи.

Всю организацию возглавлял Рабочий Центр /вместо Городского Комитета/ из 9-11 человек старых партийных социалистов - революционеров. Работа велась огромная; кроме военной организации, которая имела связи с несколькими полками, но не вплоть до партийных ячеек в каждой роте, как думалось партизанщикам, то есть лицам, приехавшим устраивать партизанское выступление Севастополя, вся Черноморская флотилия или вернее флот, все низы – матросы, не считая офицеров, о которых особо скажу, считались с-ровскими.

Была большая городская организация, огромный Союз портовых рабочих и, если мне не изменяет память, то в это время зарегистрированных профессиональных союзов было 13-14 названий, в которых Правления были в большинстве – наши.

Городской пролетариат…. Увы! Он тогда был у социалистов-революционеров, не говоря о том, что трамвайные служащие и железнодорожный союз, охватывающий по территории весь Крым, был к нашим услугам.

Была своя типография, выпускали листки, при мне вышли три номера газеты «Рабочий листок». Помню прекрасно то, что мне хотелось, чтобы наша Севастопольская газета хотя бы отчасти заменила беспартийный «Военный Листок» - Союза солдат и матросов Одесского округа, который прекратил свое существование на №16-ом от 04.06.1907г, когда была арестована типография доктора Архангельского в Симферополе. На «Военном Листке» было всегда помечено следующее: издано типографией Таврического Бюро. Но наша газета получалась серьезнее и литературнее. Знаю, что, выпуская три своих номера за время работы в Севастополе, я получила большую передовицу из Кишиневской тюрьмы с оказией от Константина Суховых, который отбывал там наказание в крепости – по поводу экспроприаторской группы под названием: «свобода внутри нас».

Из Симферополя Прилежаев и Постников прислали руководящие статьи, были и наши Севастопольские статьи, а информацию писали рабочие, были даже и стихи. Три номера нам удалось выпустить, а затем все приостановилось.

Был у нас склад оружия, лаборатория для изготовления снарядов, лаборант этим владеющий и, наконец, большая боевая дружина, где были испытанные боевики, некоторые из них участвовали во взрыве стены Севастопольской тюрьмы 15.07.1907 года. Побег 21-го политического заключенного. См. «Знамя Труда» №2.

Они помогали раньше в побеге Савинкову; этой группой также было за июнь месяц совершено несколько мелких террористических актов, и 14.06 была брошена бомба в Охранное отделение, бросивший бомбу – погиб.

Много упорной, длительной работы было вложено революционерами в Севастопольской бухте. Сколько народу там перебывало, сколько погибло, ушло – учесть нельзя, но Севастополь был гордость с-ровской работы в истории Партии и … и после восстания, произведенного партизанами, об этой гордости с-ровской работы Вы не услышите ни одного слова.

В партийной литературе последние сведения о Севастополе можно прочесть только в № 8-ом «Знамя Труда» от декабря месяца 1907 года, где говорится, что получено извещение «Писаный отчет о состоявшейся 05.10.1907 года в Севастополе Конференции представителей, существующих в Севастопольской партийной организации».

И с этого времени до революции 1917 года нет никаких сведений о Севастопольской с.-ровской работе.

Она исчезла и погибла в несвоевременном и искусственном восстании, которое было санкционировано Ц.Ком.Партии и которое приехали устраивать крайне-революционно и партизанско-заговорщиски настроенные социалисты-революционеры. Теперь из воспоминаний Поливанова я узнаю, какое значение власти придавали небольшой вспышке, происшедшей, вместо восстания, в Брестском полку 14/15 сентября.

Столыпин два раза звонит в течение этой вспышки по телефону Поливанову и не успокаивается рапортом лиц, специально командированных по этому делу и приехавших тотчас же из Севастополя.

Теперь подхожу к описанию лиц, участвовавших в этом восстании. Я уже говорила, что меня познакомили в Симферополе с В.В. Буяновым, он был в то время стройный молодой человек, скромный и застенчивый, но не был так молод, как казался.

Приехав в Севастополь, я узнала от него лично о предполагаемом восстании; он, оказывается, был командирован от своей группы, чтобы навербовать лиц, могущих участвовать в восстании. Помимо меня он посвятил в это дело комитетчика Александра и еще Л.Суховых, который приехал к началу восстания, но не попал в него.

Буянов по приезде привлек в это дело двух военных работников, рабочего Никитина и нелегального Германа, которые, как нельзя лучше, подходили по психологии к партизанщикам и, которые были одарены лучшими качествами боевых революционеров. Оба эти лица входили в «Рабочий Центр», но не поставили его в известность о своих сепаратных действиях, считая полномочия приехавшего Буянова, а также офицера Глинского, которого я еще не видела, вполне достаточными.

Все партизанщики действовали, как уполномоченные Ц.К., но Уполномоченными именовали себя 3-4 человека и поэтому эти последние имели как бы carte blanche на организацию этого восстания, игнорируя совершенно нашего южного Уполномоченного Ц.К. Ховрина, игнорируя О.К. юга, игнорируя Таврическое Бюро и, наконец, местный Комитет.

Вот это отсутствие правильного организационного действия натолкнуло меня на мысль, что среди этой группы, которую сейчас опишу, есть новички, совершенно неправильно толкующие carte blanche, данный им К.К.

Когда буянов познакомил меня и Александра с Глинским, то выслушав их, я спросила: «Вы заменяете Бориса Михайловича /Ховрина/, южного Уполномоченного?»

- «Нет»

- «А Вы его поставили в известность? »

- «нет»

- «А нашу организацию Вы поставили в известность?»



- «нет»

- «Нет, только двух военных работников»

- «Что же Вы от нас хотите?»

- «Помощи»

- «Как же мы можем Вам помочь, когда мы без рабочих – ничто. Вызывайте Бориса Михайловича или мы вызовем его и выслушайте рабочий Центр, он еще ничего не знает».

Глинский расстроился, а Буянов поехал за Ховриным… в Одессу.

В это время приезжали все новые и новые лица – Лебедев, Яковлев, Старинкевич, Максимов, какой-то уполномоченный «Игорь», девушка Людмила Обедова. С ними же приехал один или два /?/ боевика, один как раз тот юноша, который приезжал устраивать экспроприацию в Ялте с Никитенко в 1906 году, фамилии, к сожалению, не знала, а кличку забыла, он за это время принимал участие в организации взрыва стены Севастопольской тюрьмы и во многих боевых актах.

Теперь он сразу же по старым связям вошел помимо Рабочего Центра в боевую дружину, и те его единогласно приняли и «присягнули» ему. Со мной он не видался.

Через боевиков наши рабочие из Комитета узнали, что готовится восстание. Собрали весь Комитет и запросили Александра и меня, знаем ли мы, что готовится восстание какими-то «уполномоченными». Да, мы знаем, но мы вызвали нашего южного Уполномоченного, а пока обсудим, как мы сами к этому восстанию относимся. Рабочие все высказались против восстания, находя, что причины к восстанию нет, нет пафоса восстания. Тихий разгон Думы пришиб революционное настроение, крупные аресты верхов организации, высылки лучших рабочих сделал то, что низы организации становились на свои собственные ноги и своими рабочими руками и головами делали другое дело: они вели в низах свою повседневную социалистическую работу и отнюдь не были настроены к вспышкопускательству.

Рабочие Комитеты упрекали меня даже за то, что я не пресекла первых шагов партизанщиков, но мы все были настолько дисциплинированны в Партии, что звание Уполномоченного Ц.К. заставляло быть внимательным к этим лицам. Но эта внимательность не помешала мне вызвать помимо этой группы Ховрина и рассказать ему о своей бесполезности. Тот не верил, его не ставили в известность и он, негодуя, удивлялся; и когда, наконец, приехал Л. Суховых, и у меня в его присутствии было объяснение со Старинкевичем, где мы наговорили друг другу оскорбительных вещей, то Суховых смеялся надо мной, говоря: «как Вы можете серьезно относится к этой авантюре, которую вряд ли удастся даже начать».

Но помимо того, что я не осмысливала их восстания, я принципиально была сейчас против него и с полным отчаяньем смотрела на их приготовления; я не забыла своего Керченского восстания. Меня они, партизанщики, не слушали, мои предостережения рассматривали, как палки в колесо, и мне оставалось только, молча, страдать.

Несомненно, мое настроение вредило восстанию, но еще больше влияли на боевиков рабочие из «Рабочего Центра», они морально их подавляли и предрекали неудачу. Характерный произошел случай, когда боевая дружина пришла ко мне и просила взять руководство ими вместо приехавшего товарища. Поводом послужило то, что они пришли и рассказывали, что они перебрасывали так ловко бомбы с одной крыши дома на другую и ни одна бомба не взорвалась. Я рассердилась и сказала: «я бы вас всех бы перебросила с одной крыши на другую, может быть, Вы поумнели бы, и не смотрели бы на бомбы, как на игрушку, а как на величайшее несчастье, к которым революционеры должны прибегать, а кроме того вы провалите и восстание, и себя, и приехавших, у вас нет никакой дисциплины». Они после этого разговора пришли назавтра ко мне и просили ими руководить. Я отказалась: «прежде всего - это так не делается, а во-вторых - поздно».

Теперь я хочу сделать маленькие характеристики лицам, участвующим в восстании. Глинский – офицер, самая скромная, обаятельная личность, я с ним близко познакомилась; я даже была с ним одним на многолюдном офицерском собрании, где некоторые офицеры были частью с-ры, частью с-рствующие, это было на квартире черного лицом офицера Никитина. Офицеры были готовы идти с нами, части нет. Но Глинский шел дальше, верой шел… Я ни слова не говорила офицерам против восстания, считая недопустимым им это говорить.

Я еще с глазу на глаз с Глинским выстрадала это восстание и не пошла с ними, так как не верила в него. Глинский говорил: - «Елизавета Викторовна, я ничего не знаю об общепартийной работе сейчас, я дал слово там и я сдержу его…» И он сдержал…

Рабочий Н и к и т и н – севастополец – был просто золотой души человек. Был храбрый революционер, который шел до конца, до смерти без оглядки даже тогда, когда дома оставалась прекрасная почти девушка-жена и двое детей: мальчик и девочка погодки.

Он и Глинский были вместе арестованы и казнены по этому делу. После казни мужа жена Никитина дала цианистый калий обоим детям и, обнявши их, приняла яд. Так сделала жена простого рабочего. Тяжелая это была драма в жизни Севастопольской организации.

Был еще рабочий Герман, я упомянула о нем, он принимал участие в восстании, был арестован и погиб. Он шел, не оглядываясь, не останавливаясь за военщиками, мы называли партизанов военщики, потому что большинство, вернее все приехавшие, кроме женщин, были офицеры или имели опыт в военной работе, да и внешностью, несмотря на штатские одеяния, они напоминали военных, так как имели военную выправку.

Владимир Васильевич Буянов с внешностью англичанина, с горящими большими серыми глазами на бледном лице, очень порядочный был человек, чистоплотный революционер, больше других дисциплинированный в традициях Партии. Я о нем буду еще много писать.

Владимир Васильевич умер в тюрьме у большевиков и мне хочется о нем, нежном и чутком товарище много рассказать… хотя бы после смерти.

Среди военщиков была очень тихая девушка Людмила Обедова, о ней мне после рассказывал Николай Сергеевич Русанов, который до этого восстания занимался в офицерских кружках, но не был посвящен в их деяния; он говорил, что это маленькая женщина, прекрасно говорящая, имела большой успех среди офицеров в смысле их распропагандирования и организации.

Был офицер М а к с и м о в, я мельком его видела, но он был только несколько дней и храбро исполнил возложенное на него поручение.

Наконец, был офицер Владимир Иванович Л е б е д е в. После его имя встречается в истории революционного движения в различных вариантах, но я не могу себя ничем связывать и скажу, что он произвел на меня самое лучшее впечатление. Он был молод, храбр, был яркий революционер, несмотря на свою неопытность в революционной работе, чужд всяких дипломатий и в своей характеристике его Ховрину дала ему очень лестный отзыв. Несмотря на разность их натур – Глинского, Буянова, Лебедева я им симпатизировала, чего они, может быть, не знали.

Дальше следовали уполномоченные Центрального Комитета: Старинкевич Павел Александрович, потом бывший министр Колчака/1918г, он был настойчивый, властный, дерзкий человек и человек способный на любую интригу, которую он привез вместе с идеей восстания.

Ему, несомненно, доложили, что Рабочий Центр и я с Александром не солидаризируемся с ними и он стал рвать и метать и вместо того, чтобы сделать шаги к тому, чтобы примириться с «Р.Ц.», восстание было устроено без осведомления нас, ибо мы не были извещены ни о дне, ни о часе такового.

Когда была арестована вся Б.организация с бомбами и револьверами, мне удалось склонить Старинкевича и собраться с «Раб.Цент.», но «Р.Ц.» не собрался и Старинкевич имел интервью только с «Колей Маленьким», это был лидер с-ровских рабочих, стары с-р., который на вопрос Старинкевича – почему не собрались, сказал: «не собрались потому, что боятся и не знают для чего это восстание из Петербурга и что это за уполномоченные!» Старинкевич больше всего рассердился, откуда Коля знает слово «уполномоченный», когда уже три недели с уст всей организации это название ежеминутно срывалось. Начиная с Корабельной стороны и кончая тюрьмой.

Объяснение ничем не кончилось. Коля Маленький на другой день уехал, ему было все противно, не сделали ни одной попытки идти к рабочим.

Был еще какой-то уполномоченный Ц.К. под кличкой «Игоря». Странный какой-то, носил цветную жилетку коммивояжёра; он, как говорят, гимназисты, валял дурака. Он был так важен, что сам себя боялся. Кто он? Я так и не узнала – был ли он революционер или авантюрист. Ничего положительного о нем не слыхала и после.

Был Иван Иванович Я к о в л е в, по кличке Григорий Васильев, он фигурировал, как уполномоченный Ц.К. Но больше всего он удивлял своим молчанием и усвоенным качеством, которое прививал военщикам Азеф, а именно, качеством кастового преимущества военщиков над нами «штатскими» с-рами. Это качество говорило не в пользу его владельца, но, несомненно, он был не трус, потому что вел себя геройски, - пошел в полк, но молчание не всегда ведь золото. Правда?

-

Все военщики действовали, как единая сговоренная и интимно связанная группа. У некоторых кроме «военного» было что-то другое, что сразу же бросалось в глаза.



Это другое – была вера в свое дело, это другое – вера в революцию, ее пафос, ее правда в ее истину, в ее неизбежность…

Как чистых «военщиков» я не могла их принять, но за то другое в них – хотела с ним погибнуть.

Группа небольшая, такая разно личная, она в целом являла лучший образец храбрости и жертвенности революционера, настолько лучшие сумели покрыть худших. Как невольно напрашивается на сравнение замечание, сделанное каким-то французским адмиралом про Лебедева, что храбрость его на французском фронте граничила с безумием.

Вот эта храбрость, храбрость, граничащая с безумием, была присуща многим лицам в этой группе и, как бы они после этого не делали иначе в пользу или во вред этой самой революции, но того, что было в это время в этой группе – второй раз в жизни не переживается и не бывает.

Лично я их всех не знала, я не знала их революционного прошлого, и было ли оно у них, не знаю. Но мне легко о них говорить со стороны, потому что я не была с ними в восстании, не участвовала в нем и под конец не могла даже помочь. Правда, я шла с ними со ступеньки на ступеньку туда, куда шли они, но была как живое воплощение протеста против их деяния, на которое они так геройски пошли и по которому погибли тоже геройски: Глинский, Никитин, боевик, приехавший из Центра и, наконец, вся местная боевая дружина в 17-18 человек.

Об этом восстании есть несколько слов в романе Ролшина «То, чего не было». Ролшин написал это со слов участников восстания, где воспроизведен только один момент вхождения трех революционеров в казармы Брестского полка, но это, конечно, не все.

Восстанию предшествовал целый ряд собраний, на двух я была.

На первое меня пригласили, там был путеец Александр, был и Ховрин, кроме военщиков. Собрание было в Балаклове. Мы все приехали поздно, т.е. к 11-12 часам дня. На собрании военные работники делали подсчет своих сил – говорили: Никитин и Глинский. Я, Александр и Ховрин задавали им вопросы, которые нам, казалось, относились уже к стратегии восстания: «какой гарнизон, его численность, какие ваши части, имеете ли Вы карту частей, наконец, - Ваши реальные силы?» Эти вопросы раздражали военщиков, и собрание кроме информации ничего не успело заслушать. Затем, найдя неудобным долго заседать в горах, мы разбились на две группы и после обеда сошлись на пристани, сели в фелюгу и хотели попасть через залив в открытое море, где не качает, но не могли из-за качки выбраться, так как многих и меня укачало.

Вернулись в Севастополь все будто бы незнакомые, усталые и злые.

После этого Александр уже уехал, очутилась я одна, как представительница от Городской организации. Комитетчики-рабочие были в величайшем недоумении, что же творится и что им ничего не говорят.

Наконец, я была на последнем, скажу, историческом собрании всех военных работников на берегу моря, далеко за Севастополем. На это собрание позвал меня Глинский, они меня не звали. Глинский меня поджидал у Собора, кажется, Собор назывался «Памяти Севастопольской обороны» и там еще показал мне, как прежде стреляли из длинных чугунных пушек, наполненных порохом, который воспламенялся маленьким пистоном.

Он был страшно похудевшим и уставшим, - больше мы не виделись.

На этом собрании все военщики, за исключением В.И. Лебедева, подняли руку за восстание… И старый, испытанный и испытавший многое на себе Ховрин /Ал.Ал./ поднял руку за восстание, зажжённый их верой.

Я не голосовала совершенно, так как не была приглашена, а «Рабочий Центр» представляли из себя тот же Герман и Никитин, так как они действительно состояли в «Р.Ц.».

Буянов, Глинский, Никитин – все вместе или по-разному, или по-одинаковому – вся группа была на восстании.

Я ушла прочь...

Прошел еще день, я и рабочие хотели сговориться с военщиками, но тщетно искали их – никого и нигде нельзя было найти.

Дальше события пошли своим чередом.

Я вижу из окна, я жила на улице около тюрьмы, как ведут закованных в ручные и ножные кандалы матросов-боевиков. Фамилии я их не знала, но еще вчера они готовились к восстанию. Я с ними была в прекрасных отношениях, там были два, которые назывались оба «Колями». С ними я в свободное время занималась по-французски и по истории. Матросов боевиков вели туда человек пять-шесть в первой партии, их вели в гору, к тюрьме на смерть.

Толпа на улице шептала, матросов-смертников ведут.


-
Настал канун восстания, около 14-15 сентября.

Об этом восстании имеется письмо в №15 «Знамя Труда» от 16.05.1909г, осужденных на смерть солдат, бежавших через пролом в стене в числе 6-ти человек, два были пришедшие офицеры, а четыре подписавших это письмо по имени С. Толковский, Боганов, Крахмальный и Джемухадзе.

Они написали свое письмо так: «Товарищи, мы будем помирать, как богатыри. Последние слова гордо крикнем: «Здравствуй, свобода!»». Всех их я лично знала, знала их как безудержных революционеров. Из этого письма видно, с каким горячим и революционным материалом имели дело военщики и как непростительно, легкомысленно утилизировали его.

-
Совет заседал где-то в горах. В частях готовились, стало известно рабочим, они пришли ко мне. Наконец, и я не выдержала, собрала Центр, и мы пошли искать их в горы. Меня во всем сопровождал рабочий Жарков, очень хороший организатор, у которого я жила. Он был в Рабочем Центре. Напрасно ходили, никого не нашли. Ночь подошла, и мы никого не видели.

Телефон, телеграф, водокачка, железная дорога и трамвай были извещены, т.е. их представители, входившие к нам в Рабочий Центр, всю ночь оставались на дежурстве на случай, если понадобиться их помощь. Надо отдать всем рабочим справедливость, что никто не отвернулся от военщиков, но военщики нас не хотели знать.

К вечеру этого же дня солдаты некоторых полков были возвращены из лагерей на зимние квартиры, и это меняло стратегию восстания.

Нас волновало то, что повстанцы могут этого не знать, но они не появлялись.

К нам прибежали солдаты, спрашивая, где «Комитет восстания». Мы не знали. Я ходила ночью в минную роту (кажется саперы) по их вызову и сказала, что вчерашнее решение о восстании, о котором они знали, не отменено и потому остается в силе, но нас, как штатских, не уведомили…

На рассвете флот ушел в море и остановился там, вдали на рейде, будто угроза какая-то нам. Флот был наш оплот, он находился в ведении Буянова. Но, почему-то кто-то перемешал карты, карты повстанцев. Все мы стояли у окна в ту ночь до утра. Ничего не говорилось о восстании.

К утру вышли на улицу. Там по дороге к тюрьме я увидала, мимо ведомых, закованных и окровавленных Глинского и Никитина в штатском одеянии, их вели с Северных батарей, куда они пробирались. Там их схватили, кто-то их выдал. Карта их была бита. Они узнали меня, а мне они показались уже другими.

Дальше события развертываются быстрым темпом. В другом месте, к утру на рассвете случилось вот что: В.И. Лебедев, Ив.Иви. Яковлев и Максимов – все офицеры – вошли в Брестский полк; их видно ждали. Направо стояли все офицеры этого полка в полном вооружении и в немом ужасе. Эти трое вошедших, лицом к лицу с теми другими, скомандовали роте: «Стройся!»… и, увидя, полную растерянность лучшей роты, связанную или с неудачно брошенной бомбой – неразорвавшейся, как сигнал восстания, или слишком ранним часом, когда многие во дворе мылись и были без рубах, или, наконец, необычайным присутствием всех своих офицеров, стоящих там, напротив, друг перед другом и, увидя, что рота зашевелилась и не пошла, эти три вошедших лица немедленно прошли через огромный двор здания Бресткого полка и ушли через пролом в стене в поле…

С ними ушло еще два солдата, наши с-ры…

Может, есть какая-нибудь маленькая неточность в деталях в моем рассказе, потому что каждый солдат из этого полка рассказывал с разными вариантами, но вход и выход в полк этих революционеров был геройский.

Мне рассказывали потом офицеры этого полка, совсем чужие и не знавшие, что я с-р., что храбрость этих трех революционеров их парализовала настолько, что молча они глядели, ничего не видя перед собой минут пять…

Где были Старинкевич и «Игорь» - я не знаю. Ночью того же дня, далеко за городом, я видела Буянова. Лицо было старое и еще белее. Его карта тоже была бита. Флот вышел в море неожиданно. Ему не пришлось идти на условленное судно, может этим он и спасся. Он не хотел этого спасения… Как раненый зверь он метался всю ночь у берега. Он видел, как поднимались облака пара над судами, как отплывали могучие суда от него прочь. Ясно было, что кто-то мешает их карты. Не судьба ли только? В состоянии величайшего отчаяния и одиночества он метался всю ночь взад и вперед, и не было предела его душевной муки, когда он увидел, что флот остановился на рейде, как угроза Севастополю.

Утром его встретил наш с-р. и забрал к себе почти насильно…

Я не знала провокатора по их делу, я даже не смела думать о верхушке. Всю неудачу я объясняла местной не конспирацией, но нельзя было дела огромного восстания, связанного десятками нитей с воинскими частями, замкнуть в группе лиц, сидящих за чайным столом.

Провал боевиков я относила за счет их экспансивности и удальства.

То, что мы все, не считая военной организации, еще около месяца работали в Севастополе, говорило за то, что внутреннего освещения не было, а была неудача из-за собственной громоздкости и невозможности до конца конспирировать.

Но для меня ясно было, что они были внешне кем-то освещены. Эта мысль было мною высказана на заседании Центрального Комитета П.С.Р. в Выборге, где я делала вместе с И.А. Прилежаевым доклад о положении Севастополя до восстания, о результатах-ликвидации восстания, о разгроме всей организации, расстрелах и, наконец, о моральном ударе, полученном нами. Это и есть тот рукописный доклад о конференции, о котором упоминается в № 18 «Знамя Труда». И хорошо помню, что Азеф, который председательствовал на этом собрании, меня переспросил: «Вы говорите об осведомлении извне, что Вы под этим подразумеваете?» Больше меня никто об этом не спросил, и вопрос замялся сам собой. Вообще Азеф на этом собрании меня тщательно поддерживал репликами (в промежутках глотая бульдегом). Это меня очень подбадривало, я очень стеснялась всех, около меня сидящих.

Весь Центральный Комитет и Гершуни были для меня недосягаемой величиной. И я помню свой письменный доклад о фактическом положении организации и гарнизона я читала дрожащим тоненьким голоском и, если бы не Прилежаев, то не знаю, как бы я тогда справилась с этим делом.

С большим интересом был выслушан наш доклад. Гершуни, Ракитников, доктор Рудин и еще другие члены Ц.К. и, конечно, Азеф нас поддержали в положении о недопустимости партизанских выступлений на местах без санкции местных организаций и дальше…

Дальше вошел в комнату Карпович и собрание оборвалось…

Эта резолюция меня поставила в несколько неприятную позицию к военной организации при Ц.К. (раньше ее всячески поддерживал Азеф, чего он на том заседании не проявлял). Виктора Чернова на собрании не было. Благодаря этой резолюции между мной и группой бывшей в Севастополе установились натянутые отношения.

Но личные мои симпатии к этим лицам, как революционерам, не могли измениться, и я не могу не отдать чести революционному долгу и мужеству тех, кто их являл.

Уехала оттуда я не с поднятой головой, потому что там, внизу, на карте России в Севастополе было столько жертв нами положено, что разве дело в резолюции, тебя удовлетворяющей, и потому еще, что ошибки партии я несла на себе в равной доли со всеми.

Много еще других чувств было у меня в душе в связи с только что сделанным визитом, а так как я хочу быть откровенной, то не могу не упомянуть о каком-то действительном душевном состоянии, которое я испытывала тогда: с одной стороны, все очень милые, хорошие, трогательно внимательные, а с другой, такие ошибки, как севастопольское восстание, трагические и печальные результаты которого коснулись нас всех в одинаковой степени.

Собственно, для чего эти ошибки?! Когда мы все не в первом классе гимназии и грамматике, кажется, в отношении правописания могли бы научиться.

Чувство досады, недоумения и раздражения вызывали эти ошибки, и нельзя было всю ответственность возлагать на военщиков, как нельзя винить во всем подполье.

Из всей группы военщиков у меня продолжались интимные отношения с Буяновым, о котором хочу сказать несколько слов в его некролог.


-
Я встречала еще Буянова в Москве в 1910 году, куда он приезжал по очень конспиративному делу. Мы его встретили и позволили себе маленькую роскошь – провести несколько часов с Буяновым. Наша группа работала по очень конспиративным делам. На мою долю тогда приходилось устройство побега всем женщинам-каторжанкам в Сибири. Мы тогда были в сети сыщиков, так что свидание с Буяновым где-то в гостинице у Николаевского вокзала было делом большого риска, но мы сделали все, чтобы не подвергать Буянова никакой опасности. Лично у меня было такое впечатление, что Буянов шел на смерть. Дали мы ему еще очень хороший паспорт и попрощались навсегда…

-
Далее идут годы, идет революция, я в тюрьме, он в тюрьме и наоборот; наконец, я встречаю Буянова только в 1920 году, когда его вместе с другими с-рами выпустили из Бутырок в ночь встречи Нового года.

Прошла почти целая жизнь революционера.

Я увидела, что его строгое, несколько английское лицо, было испещрено натуральной оспой.

- «Что с Вами?»

- «Я после Якутки таскал тифозных раненых, работая в Союзе Городов по разгрузке в Петрограде Николаевской станции во время революции, заразился черной оспой» - сказал он мне.

Конечно, Буянов не был санитаром, но когда во время революции все санитары сделались врачами, то приходилось таскать на себе тифозных.

Он мне протянул руку, на руке не было пальца.

«Это что?» - спросила я его.

«Это я его потерял там, за полярным кругом, где я пробыл около трех лет – ссылку в Якутке по освещению Азефа мне дали». Да, Азеф много мог освятить в личности Буянова.

Как брата я его рассматривала и оба мы уже посидели. Уже раньше я знала, что вскоре после моего пребывания в Выборге военная организация была ликвидирована охранкой, как выяснено потом, при содействии Азефа. Азеф всегда поддерживал всевозможные выступления и военщикам он всячески протежировал; дорого обошлась им эта протекция.

***
В последний раз, накануне отъезда заграницу в 1921 году, в течение месяца я виделась с Буяновым почти ежедневно. Он рассказал мне всю свою длинную, тяжелую жизнь по тюрьмам и в революционной работе. Слишком 20 лет он отдавал все свои силы, разум, знания и опыт революции. В один вечер он рассказал о своей удивительной жизни и так образно, легко, что мы, все сидящие за стаканом холодного морковного чая шли этапами с ним по Сибири , жили с ним в ужасной тесноте в мешке со щенками, в невыносимом холоде при морозе в 50 градусов, когда наутро из-под снега идут белые, как из самовара пары дыханья спрятавшихся собак от холода в сугробах снега. Мы шли с ним в рощу, где весной олени теряют серые рога, чтобы снова ими к осени одеться. Мы шли с ним вниз по бурным речкам, где белые песцы сменялись серыми волками, где лучший друг - собака человека своим дыханием греет его по ночам.

У него не было личной жизни, кроме горячо любимой матери, которой он всю жизнь причинял невероятные страдания своими страданиями. Несмотря на вечное сиденье в тюрьмах ему почти что удалось закончить свое высшее образование. Он массу читал, знал великолепно книгу, литературу. Кроме целого ряда общественных организаций, В.В. работал в «Задруге» в ее отделении в Питере с большим интересом и пафосом он относился к своей работе, не имеющей прямого отношения к революции.

Смелый, ловкий, решительный – он шел вперед без упрека, когда струпья покрывали оспой лицо его или когда ночь наступала за полярным кругом. Там он прожил свыше года.

На Севере, за полярным кругом, где год имеет только день и ночь, там немногие остались, сердцем добры и чисты разумом своим…

Прожив тяжелую Якутку-ссылку в том месте, где оканчивается жизнь, Буянов уже снова не только в революционной работе, а спасает раненых и дальше, дальше до своей кончины он в работе по спасению раненой партии соц. - рев. большевиками.

Я не буду теперь говорить о его работе в Партии в последнее время, еще рано об этом говорить.
***
Своими воспоминаниями о погибшем В.В. Буянове и о поездке в Выборг – я несколько отступила от описания Севастопольской организации уже после восстания и о новых шагах военщиков, предпринятых ими еще в Севастополе…

После восстания вся организация была разгромлена и растеряна; нам с трудом удалось собрать конференцию. Коля - Маленький отсутствовал. Жарков, у которого я продолжала жить, был как на углях. Был еще очень хороший рабочий Комитета с голубыми глазами, Алексей, имеющий 6-7 маленьких голубоглазых ребятишек от 2-9 лет, которых мать усаживала на скамеечки и давала им кашу, причем все они пели: «а у нас семеро ребят, все на лавочке сидят, кашку манную едят»…

Алексей взял все снаряды и оружие в свой дом, чтобы очистить другие квартиры; впоследствии он был арестован, жена его показала склад бомб, рассчитывая на снисхождение, однако он получил каторгу и простил, кажется, жену.

-
Через несколько дней вернулись бывшие солдаты, они 6 дней скрывались около Ялты и, наконец, вернулись опять в Севастополь. Наши рабочие-центровики моментально их одели и выпроводили.

С матросами связь была потеряна, и матери арестованных боевиков приходили и угрожали жене Жаркова.

Нехорошо было, опасно и недолговечно. Несколько человек из Рабочего Комитета гонялись за экспроприациями и после неудачи Виктор железнодорожник, прекрасный работник, плакал, как дитя.

Приехал Прилежаев от Таврического Бюро выслушать нас и предложил собрать конференцию оставшихся партийных организаций; там уже не из кого было собрать общее собрание организации.

Из 47-50 человек активных работников собрания мы смогли собрать 9-8 человек не больше. На этом собрании был Л.Князев, все резко нападали на военщиков. На этом же собрании решили делегировать меня в Финляндию для выяснения всего инцидента.

Князев всячески хлопотал с моим отъездом, даже заказал мне в с-ровском магазине без денег костюм. Я сидела и готовила доклад, а так как у меня должны были быть собраны сведения о гарнизоне Севастополя, то мне пришлось один вечер посвятить офицерскому собранию, но это были гости, а не собрание.

В ту же ночь или на другой день у офицера Никитина, где мы собирались, был обыск. Князев обещал принести деньги или в воскресенье или в понедельник, а я, не отрываясь от письменного стола, писала свой доклад. За два дня до этого приехал из Питера молодой человек от «военщиков». Он был одет как хороший апаша с бульвара св. Михаила и ничем себя не выявлял.

Так как мы не склонны были его посвящать в детали работы, то казалось, он ничем собственно еще и не успел заняться.

Уходил, приходил, раз пригласил куда-то в ресторан Жаркова, но все это было совершенно незаметно.

В воскресенье сижу и пишу доклад, вдруг входит Постников, который был в Таврическом Бюро.

- «В чем дело?»

- «Князев на вокзале арестован»

- «Как так?»

- «Да, он был по поручению в Симферополе, мы ехали вместе, его арестовали, а я, если бы не встретил питерского молодого человека (этого самого, что я говорила, его звали Ленечка), то не нашел бы никого». Ленечка тут же и Жарков с ним».

«Идем, тов. Постников» – говорят они. Я не обратила внимания ни на их уход, ни на приезд Постникова, нельзя было втиснуть в Севастополе всю работу в кулак и всем ведать, и продолжала кончать доклад.

Минут через сорок возвращается Постников и говорит: «И так, Вы едете, все выяснено, да и выяснять ничего не пришлось».

- «То есть, что выяснять?»

- «А у Вас был конфликт с Рабочим Комитетом!»

- «Когда?»

- «А вот Князев приехал и говорит, что рабочие просят приехать Таврическое Бюро, чтобы лишить Вас права на представительство от Севастополя, но на собрании только что, никто ни слова не говорил о Вас, а спросили, верно ли, что Таврическое Бюро послало Прилежаева по делу восстания в Центр и не будет ли чего плохого, если товарищ Нина (я) поедет. Я им растолковал, что все равно товарища Нину Тавр. Бюро посылает, но если тов. Нина выражает мнение Севастопольской организации, то они могут также дать ей свой мандат и т.д. Рабочие отвечают, конечно, кто же лучше их знает, да это не мн….»

Для меня это было колоссальным ударом… Как, что, откуда?!

Я видела заискивающее лицо сегодня Жаркова. Я много времени уделила этому человеку, я дни и ночи вместе с ним отдавала партийной работе. У меня была с ним дружба, я один раз резко напала на него и не позволила идти на экспроприацию после восстания, но я не думала, что он рассердился на меня и мне изменил.

Покуда Постников о том, о другом рассказывал, прибежал Женечка, он очень учтиво галантно просил свезти его личное письмо в Питер и передать кому-нибудь из военщиков. Личное, интимное письмо, которое совершенно неопасно везти…

Пришел Л.суховых и ушел с Постниковым на ночевку, я не могла с ними говорить… Прибежал Жарков, и просил не уходить, потому что, кое-кто хочет со мной проститься…

Ушла на улицу. Горькая обида душила меня. Зашла к матери Александра, она просила взять корзину винограда сыну в Питер. Условились, что принесет завтра на вокзал к 7-ми часам.

Шла по улице, моросил дождь. Была совершенно одна, совсем одинокая, не хотела никого видеть. Была у жены Никитина, насилу нашла, ее не было дома. Темнело, пошла на берег моря в сквер «Южная бухта». С двух сторон виднелись батареи Северные и Южные. Они закрывали вход в бухту. С Севера батареи, перекидными снарядами можно было обстреливать любой пункт города – там были арестованы Глинский и Никитин. Да, если бы восстание пошло в гору, было бы другое.

Восстание пошло в тюрьму и ушло с «наездниками» в революцию, которые едут на нас, так жестоко, но справедливо я называла посланцев «Леничками». И для меня многое стало ясно…

Я спустилась совсем к воде и села на камни, где волны не били. Прошел только год, как я приехала из заграницы и ушла по горло в работу, находясь на крымском полуострове, и во что я превратилась? Жизнь моя – elle est belle? – Нет.

Согнутая, усталая, оплеванная, никому ненужная сидела я на камнях… Вернулась в 2 часа ночи домой и, как больная, заснула вся мокрая от слабости в испарине.

В четыре часа ночи кто-то постучался в дверь: «Кто?» - «Я, Жарков, можно?» - «Да».

Он вошел с зажжённой лампой и одетый в рабочую куртку, я не видала его никогда таким.

- «Что?»

- «Я пришел проститься, я пришел просить прощения, мы ждали вчера Вас вечером, вы не пришли. Вы рассердились, я не могу уйти на работу, не сказав Вам, что я виноват один. Меня Леничка водил в ресторан, он ругал Вас, говорил баба, мне стыдно, что я поверил и что вчера собрал Центр. Я знал, что Князев едет в Симферополь, но скрыл от вас, я подлец, простите меня!»

- «Почему Князев поехал, Вы не знаете?»

- «Ему Леничка привез письмо от «военщиков», чтобы Вы не ехали».

- «Почему вы помогли Леничке, скажите правду, я не рассержусь?»

- «Жена боялась, что меня арестуют и хотела, чтобы я оставил работу, я и решил, чтобы Вы уехали и таким образом вышли из организации, тогда она перестанет ругаться».

- «Эх, голова Вы, голова, я не сержусь на Вас»

- «Ну, а за бабу, что так я Вас называл, простите, да?»

- « Я за «бабу» только Вас больше люблю и все сегодня же забуду. Кланяйтесь всем».

Жарков простился и, вытирая капающие слезы, ушел на завод.

Гудок гудел.

Я встала, оделась, пришла к жене Жаркова, попрощалась с ней и все свои вещи и постель оставила ей для детей.

Мне было глубоко грустно и еще тяжелее от объяснения с Жарковым.

Какая – гадость, все это!..

Впервые я столкнулась с партийной интригой…

Ну, довольно об этом.


-
Ехала такая печальная в вагоне, что Постников говорил, что вид у меня был, как у побитой собаки.

А разве меня не побили?

За это время получила три телеграммы от Ховрина, чтобы ехала в Одессу, но ни сил, ни денег не было, я не знала, что он хотел вместе со мной ехать в Финляндию.

Прилежаев отъехал накануне и я, заполучив деньги в Симферополе, через Киев отправилась в Питер.

В Киеве мне отец купил пальто, дома обласкали и ни в чем не упрекали… В Питере остановилась у сестры и оставила корзину с виноградом, в которое было спрятано письмо для военщиков. Уходя к Прилежаеву, я просила сестру вынуть письмо, если придут за виноградом, а также взять себе несколько гроздей, как мне позволила владелица корзины.

Приезжаю к Прилежаеву, там записка: « не мог остаться, приезжайте завтра в Териоки, буду встречать».

У Прилежаева не было паспорта, и он не мог нигде в городе получить ночевку. Адресов у меня никаких нет, так как все было взято Прилежаевым. Вернулась к сестре, у нее невероятно расстроенное лицо.

- «Что такое?»

- «Вот гадость, что за письмо ты везешь?»

- «Откуда ты знаешь?»

- «Я вскрыла корзину, конверт промок, я сняла мокрый конверт и вдруг мои глаза остановились на такой фразе: «эта женщина – демагог и с ней нелегко справиться»».

- «Где письмо?»

- «В печке»

- «Сгорело?»

- «Нет»

- «Дай сюда!»



Читаю дальше: .. я хотел ее скомпрометировать, хотел, как вы советовали сделать, но ничего не вышло, действуйте сами и оспаривайте ее представительство…, так как общего собрания ей не удалось устроить.

Сестра стоит негодующая и возмущенная около меня.

Она в течение 7-ми месяцев ходила ко мне на свидание в Предварилку, после носила передачи Волошенко и еще кому-то. Ее муж угнетал ее невероятно за это. Он был крупная шишка в Путейском мире и шел через Мясоедова-Иванова в министры и то, что сестра помогала заключенным, от него скрывалось. Через меня сестра «обожала» революционеров и вдруг такое письмо. Такая гадость.

Я говорю: «Валя, это писал один дурак, сожги письмо, потому что это его скомпрометирует больше, чем меня».

Утром Прилежаев в Териоках встречал меня первым поездом, страшно волновался ночью, что я не приеду, если не получила его записки.

Мы тщетно искали явку. Магазин писчебумажный, где была явка, был закрыт. Дача Денисевичей или спала, или была пуста, так как ставни были закрыты. Семья Денисевичей состояла из старой революционерки-матери, отца известного с-р. адвоката Денисевича и нескольких с.рствующих дочерей-барышень. На одной, очень красивенькой женился Леонид Андреев, она была молодой вдовой, это и есть вторая и последняя жена Леонида Андреева. Была девочка еще по имени Ия. Эта девочка закончила свою политическую карьеру в качестве следователя Чеки по с-р. делам, я писала о ней в своей статье «21-ый год». В этой же даче жила одно лето сестра Вас.Ив. Сухомлина, О.Е.Калбасина по мужу Федорова.

Около них жили две девицы из Организационного Бюро: Валерия Соловьева и Елена Филиппова, которой я писала в Ялту, она была кроме того приближена к старику Мих.Мих., который работал по боевым делам. История этой дачи, в которой происходили всевозможного рода события дня того времени, очень продолжительно длинная, и она неоднократно будет появляться в моих воспоминаниях.

Снегу было масса, и мы еле ворочали ногами в снегу в поисках с-ров. Жена Прилежаева была в отчаянии, так как ее муж все искал их, не обращая на нее никакого внимания…, она не видела полгода.

Вдруг Прилежаев прибегает и говорит: «знаете, Ховрина встретил на лестнице одного отеля, иду, а он навстречу; он едет с нами в Выборг».

Прибежал Ховрин: «почему не приезжали, я звал Вас, я Вам завтра все расскажу». – «Я тоже расскажу». Ивану я успела все рассказать и он, видя мое огорчение, придумывал анекдоты на тех «военщиков», которые удирали после восстания, причем один общепартийную организацию называл «гимназическими затеями». Но это были Старинкевич и господин с кличкой «Игорь» или Ив.Ив., первые два нигде не участвовали.

Приехали в Выборг в половине 12 ночи. Прилежаев ушел с женой к себе, а я с Ховриным, не получив отдельного номера, читали мой доклад. Я рассказала ему все, что пережила, обиду кровную и грязь интриги…

Ховрин настаивал, чтобы я сказала про письмо Ц.К., он не терпел лжи. Я же не хотела, пусть останется при них эта гадость, ведь не все же это делали, а это ляжет грязным пятном на всех военщиков. Ховрин говорил: «знаешь, это не так просто, они и меня тут изображают трусом, их поддерживают два члена Ц.К.»

- «Ну, и черт с ними!»

Благодаря связям Ховрина, Прилежаева, а также жившего там Лазаркевича, нас приняли, как говорят в Великороссии «по парадному».

Хотя Прилежаев дурил и говорил, что по черному ходу можно скорей попасть в правительственные круги, но мы и так попали.

Меня все время Прилежаев поддерживал, мы им покажем…, а Ховрин, как отец был… Неверно, я была не одинокая!


-

Я писала уже о заседании, о полном доверии, выраженном нам Ц.Ком., но это было не все.

«Военщики» устроили собрание на квартире Рубакина, и так как резолюция Ц.К. высекла их, то они устроили мне там такую встречу, что лучше я не буду о ней подробно писать.

Среди шипящих, свистящих, озлобленных и нечеловеческих лиц я видела за председательским столом грезовскую головку М.Н.Урбан, которая стала после женой Лебедева, которая расширенными и испуганными глазами смотрела на своих военщиков, которые каждую мою фразу сопровождали криками, смешками и возгласами. Знаю, что там не было Буянова, он был в Питере, не видела там и Лебедева, который привел меня, но он мне после говорил, что он не был на этом собрании.

Неистовствовал какой-то Серж, совершенно мне незнакомый, в каком-то сером штатском костюме. Через много лет я узнала, что это был Мстиславский, но никогда он, работая в «Заветах» не упомянул, что знает меня. Может я ошиблась…

Я ушла во время этого собрания, не упомянув ни слова о письме, которое так их рекомендовало… Через года полтора «Леничка» опять ходил в Париже по бульвару св.Михеля и просил мне передать сердечный привет.

Князев через три-четыре месяца был в Симферополе, не смотрел мне в глаза, а на прощание несколько раз целовал мне руку.

Я не сердилась никогда на него: доброго, мягкого, расположенного к полноте человека, ведь его легко можно было уговорить.

Позднее он ездил в Аргентину или Бразилию с Яном и женой, а также крестьянскими работниками (при Таврическом Бюро); там он арендовал плантацию, саранча съела весь урожай и все они снова вернулись в Россию. За принадлежность к Партии, кажется, все три получили каторгу.

Больше я его не встречала.

В это время Центральный Комитет Партии находился в Выборге. Благодаря сочувствию финской красной гвардии, революционная организация предоставила с.рам массу квартир и услуг со стороны руководителей этих организаций. В Финляндии Центральным нашим органом издавалось «Знамя Труда», он стал выходить после партийных Известий, которых вышло 10 номеров.

При Центральном комитете было Организационное Бюро, куда входили лучшие, способные, энергичные и молодые, в сравнении с цекистами, с.-ры. Там был В.В. Руднев, после городской голова Москвы, Ульянов Н.Ал., теперь профессор геологии в Лозанне и Леонович. В организационном Бюро работал Антип Савин. В этот коллектив входили вечно разъезжающий по России Ховрин Алексей Алексеевич, под кличкой Борис Михайлович и Юрий Николаевич Коварский, под кличкой Николай Яковлевич. О Коварском есть первые сведения в №46 Р.Р. в рубрике правительственных гонений о том, что 05.05.1904г в Житомире арестован И.Коварский, сотрудник газеты «Волынь».

Я имела дело только с В.В. Рудневым в Териоках, который произвел самое лучшее впечатление уменьем обращаться с людьми, с внешней корректностью, которая и располагает и в то же время не вызывает на излишнюю фамильярность или откровенность. Его жена сидела в Петропавловской крепости. У него была умная голова и большой лоб, пышные волосы покрывали эту голову, но через десять лет, когда я увидала этого человека в 17-ом году от молодости и волос ничего не осталось. Жизнь революционеру дается нелегко!..

Видала мельком Леоновича, хорошее добродушное лицо было у него.


-

Членов Ц.К. я видала только в Выборге, сначала на заседании, а затем, имея свидание еще с Гершуни, где видела и Азефа.

Перед нашим заседанием забежал молодой, белокурый, но с проседью господин, он слегка косил одним глазом. Это был В.М. Чернов. Он наспех поздоровался и настолько быстро, что я подумала, он меня не заметил, и очень была удивлена, когда приехав к Чернову в отель «Алласио», увидела, что он меня знает. Чернов сказал: «Я знал Вас, я не то с Вами, не то с Прилежаевым познакомился в Выборге». Конечно, там он не мог меня не заметить, потому что он был второй член Ц.К. и знал детально ту сторону. Им он не изменил, как Азеф, который на моем собрании всячески топил военщиков и очень грубо встретил Старинкевича, который прибыл на вторую часть нашего заседания совершенно исступленный, так как он только что сам где-то заседал…

Чернова освободили от нашего заседания, чтобы он шел и «писал», а может быть, он заседал в это время с военщиками, чтобы им помочь выйти из неловкого положения, так как, несомненно, он видел в них и геройство, и революционность и жертвенность.

Когда Чернов ушел, то в кулуарах нашего собрания говорили: «наверно рыбу пошел ловить», зная его страсть к рыбной ловле.

Он не производил тогда впечатление лидера, а веселым видом располагал к себе. Под веселостью скрывалась какая-то застенчивость. И теперь, зная его очень хорошо, скажу, что застенчивость и внешняя равность – это неотъемлемые качества Чернова, который сейчас по праву занимает место лидера в нашей Партии из-за своей головы.

Потом шел Гершуни, - он так не похож на своих партнеров, что хочется всех их уничтожить. Он был блондин, у него были синие глаза, темные-претемные и можно даже сказать очень красивые и над ними черные мефистопольские брови. Очень обходительный, ласковый человек. На вид можно сказать, что это молодой профессор, а не «Капустин», который в арестантской блузе отбывал каторгу. «Капустиным» он именовался на Съезде Партии, после побега из тюрьмы в бочке от капусты.

На собрании он очень внимательным был и не сходил с места. Все члены Ц.К. были очень убиты и глубоко расстроены всем случившимся в Севастополе. Не было ни звука недоверия или переспрашивания, или недоумения, почему так вышло.

Мы все понимали ошибку, сделанную Партией, и нам нечего было скрывать что-либо друг перед другом. Не помню всех, кто там были, несомненно, был там Аргунов, был Ракитников и еще 2-3 человека. На собрании присутствовало около 9-11 человек, все члены Ц.К.

Теперь опишу А з е ф а Ивана Николаевича. Фотографии его совершенно правильно передают его физиономию. Только на фотографии нет ни его цвета, ни его веса. Вес очень большой – восемь пудов, а может быть и больше. Как женщина, я замечаю мелочи: Азеф не мог сидеть на кресле, поставив рядом ноги, и он расставлял их и его беременный живот лежал между ногами на кресле. Было противно и не эстетично. Несмотря на то, что он подбадривал меня, я не очаровалась им, как пишут советские гимназистки. Яркие щеки, страстные губы, чувственный рот широко заканчивали его орангутанское лицо. Волосы были черные, щетинистые и ежиком стояли на круглом черепе. Думаю, что на счет «дамского вопроса», он был ловкач.

Я видела его у Гершуни.

К Гершуни я ходила по поводу принятия Л. Суховых, С. Постникова и себя в Боевую организацию. Последним импульсом для меня лично послужила казнь «неизвестных», т.е. Гронского и Штифтара и неудача в Севастополе… Я не вижу и не могу говорить о многих причинах, которые толкают революционеров на террористический акт, это как бы предел нашей революционной работы и каждый должен приготовить себя тогда на этот подвиг.

Мне Гершуни сказал, что ему об этом говорил Прилежаев, и что в первых двух случаях Б.О. дало положительный ответ.

Я занята была своими мыслями об этих двух товарищах, которые мне были столь близки и дороги и которые меня так берегли и охраняли весь этот страшный год, и я не слушала Гершуни, тогда он, видя это, еще раз говорил: «Вас мы решили не брать в Б.О.», потом страшно сконфузился и стал неудачно поправляться, думая, что меня обидел, и опять, смущаясь, заговорил:

- «Вы нужны для общепартийной работы, но только доверяйте мне, что за этим у меня лично ничего нет, доверяете, да?»

- «Да, доверяю»

Я доверяла Гершуни потому, что он искренно, не зная меня, считал, что для общепартийной организации я нужна.

Меня мог хорошо рекомендовать в Б.Орг. только Лазаркевич, но я предполагаю, он не хотел этого и не рекомендовал. И я была нисколько не обижена и не огорчена, потому что я и тогда и теперь слишком тщательно относилась к террористам и может быть, у меня действительно нет моральных и душевных качеств лучших террористов…

Мне не хотелось дальше продолжать разговор с Гершуни и я стала уходить, а он все больше и больше смущался. Ну, да это понятно!

Я еще на прощание сказала ему несколько хороших слов, и мы очень искренно расстались. В это время кто-то открыл ключом дверь и грузно шел по коридору в нашу комнату, но я уже через гостиную выходила в переднюю. Забыв сумочку, я вернулась вместе с Гершуни в кабинет. Там сидел Азеф: «А уезжаете, ну, всего Вам хорошего… », потом приподнялся и на прощание меня поцеловал.

Тогда я впервые почувствовала отвращение к установившемуся у нас обычаю целоваться с приезжающими и отъезжающими.

В тот же день я спросила Лазаркевича: «Кто такой этот неприятный толстый господин?». Но Лазаркевич был им настолько увлечен, работая с ним в Б.О., что у него не хватало слов для лучшей оценки Азефа, и он сказал: «Это замечательный человек!»


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Е. В. Постникова Записки революционерки Архангельск 2015 Постникова Е. В