• Эрнест Цветков и его Наука Радости вместо предисловия
  • "Гений Жизнетворчества, или Наука Радости"
  • Философия Studio ЦЭ – Психономика. Содержание Абсурд как источник радости
  • Сцены из жизни циника: I. Я и моя любимая
  • III. История Дзопика 1. Скверная история, или исповедь в сквере 2. страдания Дзопика IV. Письмо циника самому себе
  • Гномы Глома О студии Абсурд как источник радости
  • Апология Абсурда, или почему я написал эту книгу
  • Сцены из жизни циника I . Я и моя любимая 1. Прострация циника



  • страница1/8
    Дата24.08.2018
    Размер1.92 Mb.

    Эрнест Цветков Исцеление Абсурдом


      1   2   3   4   5   6   7   8


    Эрнест Цветков
    Исцеление Абсурдом

    От издательства
    Я написал эту книгу потому, что обнаружил один замечательный факт: люди живут абсурдом, в абсурде, пытаются с этим абсурдом бороться, в результате чего все их попытки превращаются в одну большую и нудную пытку.

    А с абсурдом бороться не надо. Его надо просто принять – как данность нашего существования. Принять безо всякой тщеты мудрования, "переосмыслений", суесловия и постичь, что в таком принятии кроется, а заодно и раскрывается так называемый секрет счастья.

    Эрнест Цветков

    Эрнест Цветков и его Наука Радости

    вместо предисловия

    Эрнест Анатольевич Цветков – врач-психотерапевт, психоаналитик, психолог. Доктор медицинских наук. Профессор медицинской психологии и психотерапии. Писатель, член Союза писателей. Сам себя называет "практикующим философом жизни". Автор 16 книг, среди которых такие как - «В поисках утраченного Я», «Тайные пружины человеческой психики», «Трансформация психэ», «Психоактивный словарь», «Конструктор реальности», «Досье на человека», «Великий менеджер», «Ловушка для человека», «Терапия Сюр», «Режиссура судьбы», "Имагинатор" и др.

    Когда мы говорим – доктор Цветков, мы имеем в виду, что он врач и, более того, профессиональный врач-психотерапевт с довольно солидным и интенсивным стажем работы в области душесловия. По окончании Московского медицинского института им. Н.А. Семашко по специальности "лечебное дело", он стажировался в области психиатрии, после чего продолжил стажировку по психоаналитической психотерапии у лучших учителей США и Великобретании. Получив основательное образование в указанных областях, доктор Цветков разработал и развил собственную, авторскую программу психического здоровья и личностной эволюции – "Психономика".

    Выйдя за рамки узко специализированных подходов, Э.А. Цветков стал тем, чье имя уже более десяти лет знакомо миллионам читателей и телезрителей по его выступлениям, семинарам и книгам, посвященным вечным, и в то же время животрепещуще-актуальным темам судьбы человеческой, путей развития индивидуальности, поиска и нахождения человеком своего места в мире, своего предназначения, своей профессиональной, душевно-духовной и семейной реализации.

    Серия "Гений Жизнетворчества, или Наука Радости" представляет собой реализацию авторского проекта доктора Эрнеста Анатольевича Цветкова, посвященного раскрытию таинственных механизмов самопостижения, обретению своей опоры, своего предназначения, раскрытию своих ресурсов.

    Особенностью книг доктора Цветкова Э. А. является то, что они содержат в себе живой материал его тренингов, лекций, консультаций, и потому представляют собой интерес, прежде всего практический, способный дать эффект «немедленного действия». Вместе с тем, подобное свойство не мешает им обладать исследовательской глубиной и основательностью научных знаний в сочетании с несомненным их литературным достоинством. Многие читатели с легкостью узнают неподражаемый стиль и оригинальную манеру письма автора, создавшего своеобразный жанр, в котором органично сочетаются экспрессивные формы художественного выражения и точная выверенность формулировок ученого.

    Система доктора Эрнеста Цветкова является сугубо авторской, индивидуальной. Написанное им –оригинальный, свежий материал, который уже прочно утвердился на фундаменте лучших образцов духовной литературы (отсюда вполне понятным становится сравнение его с Ричардом Бахом, но не в плане подражания, а именно в плане неподражаемости и значимости написанного). И весьма выразительным является тот факт, что, не смотря на весьма обильные тиражи его публикаций, без перерыва выходящих вот уже в течение тринадцати лет, книги Эрнеста Цветкова с энтузиазмом воспринимаются и сегодня представителями самых разных читательских аудиторий, где можно встретить и умудренного академика, и маститого политика, и свободного художника, и рефлектирующего психолога, и простого жителя глубинки. Потому что они в той же степени глубоки, в какой и доступны для восприятия.
    Книга "Исцеление Абсурдом" своим названием говорит сама за себя и представляет автора в его обычной необычной манере – неповторимой, парадоксальной, неожиданной. Её можно читать и как конкретное пособие по психологической трансформации, и как захватывающее повествование, наполненное конкретными примерами из самой, что называется, гущи жизни, и как провокационный философский трактат, способный подорвать изнутри чуть подгнившие устои косного сознания и побудить читающий его ум к серии феерических озарений.

    Раздел "Абсурд как источник радости" начинается с автобиографического рассказа о том, как студент-медик, второкурсник - провел простой, но необычный эксперимент с мозгом при помощи электроэнцефалографа, пережил богатую гамму чувств и уверился в том, что жизнь насквозь абсурдна, испытав при этом то, что мы осмелимся назвать просветлением.

    Раздел "Житейские иллюстрации" представляет собой корпус историй, собранных автором в результате своих бесед и наблюдений, и представляет возможность двоякого прочтения – либо как выдержек из одной общей Истории Болезни пациента по имени Человек, либо – как захватывающей повести со своими извилистыми сюжетами, мастерски выполненными диалогами и психологическими портретами.

    Раздел "Детские вопросы, или философские провокации" легко и изящно опрокидывает наше стереотипное самовосприятие, воспитанное на банальных и унылых шаблонах тупиковой морали Лохотропа (о нём – в следующем разделе).

    Раздел "Психокибер" подается как конкретная психотехника, базирующаяся на идее Гурдлжиева и Успенского, о множественности человеческой личности. Кроме того, автор разработал специальный психокибернетический опросник, который позволит вам за несколько минут определить свой "психокибернетический тип" и на основе такого определения обнаружить – как свои уязвимые места, так и индивидуальные точки своей силы. В этом же разделе представлен текст "Перемещение Реальностей" – текст-медитация о том, что такое Лохотроп, о том, как выйти из-под его влияния, и о том, как подружиться с ангелами.

    Раздел "Гномы Глома" продолжает традицию, начатую в книге "Имагинатор" и рассказывает о приключениях – внутренних и внешних - героя повествования, прототипом которого стал реальный человек, наставник и духовный учитель автора. Мы возьмем на себя смелость определить жанр данного раздела как – психотехническая повесть.



    Для тех, кто пожелает начать, продолжить или усовершенствовать свою практику по программе "Гений Жизнетворчества" непосредственно под руководством самого автора, может обратиться к более внимательному прочтению приложения – Философия Studio ЦЭ – Психономика.
    Содержание
    Абсурд как источник радости

    Апология абсурда, или почему я написал эту книгу

    Две истории о нас
    Житейские иллюстрации

    I. Страница странствий

    II. Одержимая девушка

    III. Посетитель с набросками
    Сцены из жизни циника:

    I. Я и моя любимая

    1. Прострация циника

    2. Обыденность циника

    3. Я и моя любимая

    4. О, эти глаза!

    5. ведьма

    6. Нетрезвая девушка

    7. Романтика циника

    8. Утро циника

    9. Старичок

    10. Мозгопровод, или кредо циника

    11. Метафизика циника

    12. И вот…

    13. Сага бедной Лизы

    14. Ночь фантасмагорий
    II. Добрые соседи

    1. Яблоко

    2. Зеркало

    3. Коллизия

    4. Муха

    5. муж

    6. Юная дева и щи

    7. Блины ли?

    8. Переживания Влады

    9. На лестничной площадке

    10. Еще раз Сутяпкин

    11. Случай у платформы

    12. Волшебное зеркало

    13. Собиратель бутылок

    14. сага о Вите Слюнивом

    15. Пустая комната (интерьер)

    16. Комната
    III. История Дзопика

    1. Скверная история, или исповедь в сквере

    2. страдания Дзопика
    IV. Письмо циника самому себе
    Детские вопросы, или философские провокации

    Почему и зачем?

    Философская провокация №1

    Философская провокация №2

    Выход из Уловления

    Об утраченных иллюзиях
    Психокибер

    1. Модель 4-12, или четыре ума внутри одного черепа

    2. Психокибернетический опросник

    3. Идентификация психокибернетических центров

    Так кто же Хозяин?

    Психологическая программа "Исцеление Абсурдом" рекомендует

    Перемещение реальностей:

    1. Детство как целительный фактор

    2. Я выхожу из-под влияния Лохотропа

    3. Я покидаю Лохотроп и нахожу Друзей

    4. Виток преображения
    Гномы Глома
    О студии

    Абсурд как источник радости

    Один человек небольшого роста сказал: "Я согласен на все, только бы быть хоть капельку повыше".

    Только он это сказал, как смотрит – стоит перед ним волшебница.

    - Чего ты хочешь? – говорит волшебница.

    А человек небольшого роста стоит и от страха ничего сказать не может.

    - Ну! – говорит волшебница.

    А человек небольшого роста стоит и молчит.

    Волшебница исчезла.

    Тут человек небольшого роста начал плакать и кусать себе ногти. Сначала на руках все ногти сгрыз, а потом на ногах.
    Даниил Хармс. Басня.

    Апология Абсурда, или почему я написал эту книгу
    Я написал эту книгу потому, что обнаружил один замечательный факт: люди живут абсурдом, в абсурде, пытаются с этим абсурдом бороться, в результате чего все их попытки превращаются в одну большую и нудную пытку.

    А с абсурдом бороться не надо. Его надо просто принять – как данность нашего существования. Принять безо всякой тщеты мудрования, "переосмыслений", суесловия и постичь, что в таком принятии кроется, а заодно и раскрывается так называемый секрет счастья.

    Об абсурде человеческого бытия писали еще экзистенциалисты, в частности, Альбер Камю и Жан Поль Сартр. Но они усматривали в нем трагедию и надрыв. Я же вижу в нем Источник Радости. А кошмаром он становится лишь тогда, когда его хотят насильственно преодолеть, маниакально поддерживая и пестуя чувство собственной значимости, и претендуя на обладание свободой воли.
    Вопрос о свободе воли в разные времена решался по разному. Но так и не решился – правда, до тех пор, пока Бенджамин Либе не поставил свой знаменитый эксперимент, результаты которого подтвердили данные аналогичных опытов Корнхубера. И, таким образом, нужда в спекулятивных философских умопостроениях отпала сама собой.

    Представим следующую ситуацию.

    Некий человек лежит на кушетке, подсоединенный к электроэнцефалографу, регистрирующему все изменения активности его мозга.

    Экспериментатор просит его сообщать о своем решении согнуть указательный палец и одновременно проделать это.

    Идея, в общем-то, проста. Мы принимаем решение согнуть палец – мы сгибаем палец – и прибор в данный момент отмечает изменения, происходящие в нашем мозге. Мы так и привыкли думать – мы принимаем решение и в соответствии с ним начинаем действовать.

    Но, независимо от того, как мы действуем, в действительности все случилось не так, как мы думаем.

    И вот, что случилось в действительности.

    Электроэнцефалограф фиксировал изменения активности мозга, показывающее наличие физического движения не в момент его совершения и не в тот момент, когда о нем объявлялось (а в эксперименте эти два момента совпадают), но за секунду или даже – полторы до этого!

    Выходит, что наша уверенность касательно свободы наших волевых актов и осознанных решений оказывается химерой.

    Движение пальца вызывалось не нашим намерением, но сигналом, который мы даже не осознавали.

    Так, что заявление, будто человек является хозяином своих решений, желаний и намерений, мягко говоря, не сооттствует реальности. Оно – просто фантазм.

    Получается, что если причина человеческих поступков и существует, то она не находится в самом человеке, а расположена где-то за его пределами.

    Данный вывод высвечивает положение, что так называемые выборы человека, а месте с ними, его решения и действия отнюдь не свободны.
    Я узнал об экспериментах Корнхубера-Либе, будучи второкурсником мединститута от нашего ассистента кафедры физиологии. И первым моим (конечно, если в выражениях быть более точным, то следует сказать – так называемым моим) побуждением было отправиться в лабораторию кафедры и повторить опыты.

    Был сентябрьский день. Мы – несколько студентов и вышеуказанный ассистент расположились в крохотной комнатушке, с обозначенной на ее двери вывеской "Лаборатория". Поочередно подсоединяли друг друга к датчикам электроэнцефалографа и тихо изумлялись тому, как на наших глазах повторялись результаты знаменитых экспериментов.
    В тот же вечер я пережил богатейшую в своем разнообразии гамму чувств. Вначале, как уже было сказано, я изумился. Изумление исходило от переживания исследователя и носило характер этакого научного восторга, восхищения ученого, радующегося красоте создаваемых им комбинаций.

    Но вскоре на смену первому ликованию удовлетворенного любопытства пришло чувство некоторой огорошенности – как же так? неужели, все случающееся, происходящее со мной, от меня не зависит? и, в таком случае, где я сам?

    Я возвращался домой, и вокруг меня шевелился незнакомый, непривычный мир, в котором фигурки прохожих уравнивались с проезжавшими машинами, ибо, по существу, меж ними не было никакой разницы – и те, и те не принадлежали себе.

    Вся система привитой мне, еще со школьной поры идеологии, рухнула в одночасье. И я шел через гудящий город, разгребая ногами ее обломки.

    Я шел и думал – а кто, собственно, идет? и почему это идет куда-то? и самое главное – кто об этом сейчас думает? или – не кто, а что?

    Вместе с идеологией самоутверждения рухнули, рассыпались в прах и мои собственные высокомерно-амбициозные самопредставления наподобие: "я все смогу, стоит только захотеть", "я – сам творец своего счастья и своей судьбы", "все, что происходит со мной, зависит только от меня". Все эти пафосные шаблоны, обильные россыпи которых я затем встречал в залихватски наструганных нью-эйджевских книжках про "путь к себе", оказались просто малоумным лепетом, ахинеей, слабым гипнотическим утешением для менеджеров среднего звена и киснущих от невостребованности и неудовлетворенности, домохозяек.

    Впрочем, когда я учился на втором курсе, на дворе махровой плесенью еще разрастался советский застой, и нью-эйджевские манифестации в страну не проникали. Но наша атеистическая пропаганда их вполне успешно заменяла. И мы, и они строили одну и ту же вавилонскую башню, только с разных сторон.
    Огорошенность медленно и тихо перерастала в печаль, делая голову гулкой, а рот пересохшим. Как же так – неужели я, просто такой вот замечательный парень Эрнест Цветков, студент-медик с гордым и вдумчивым взором небожителя, оказываюсь не примечательной и во всех отношениях интересной личностью, а обыкновенной марионеткой, у которой ни выборов нет, ни решений? И есть ли вообще у меня что-либо?!

    Печаль периодически оживлялась внутренней борьбой, поскольку я не хотел мириться с новым порядком представлений и всячески старался его опрокинуть, потому что он опрокидывал меня.

    Я протестовал и отчаянно сопротивлялся, бубня куда-то внутрь себя: "нет-нет, это все не правда… я – волевой и целеустремленный человек… я добьюсь всего, чего пожелаю… надо только стараться, пытаться, и все получится… а эксперименты ровным счетом ничего не доказывают"…

    Но весь казус состоял в том, что самым что ни на есть ровным счетом, эксперименты весьма убедительно доказывали и показывали всю фиктивность и иллюзорность моих эгоцентрических настроений.

    И, в конце концов, устав бороться и печалиться, я (раньше бы сказал – принял решение) почувствовал желание отпустить всю эту ситуацию и насладиться малыми радостями – неторопливым ужином, неторопливой сигаретой, неторопливым чтением, затянувшимся далеко за полночь, на уютной софе.
    Сам, незаметно для себя, я в тот вечер, переходящий в ночь, сделался тихо-радостным, спокойным и невозмутимым.

    За окном пошел дождик.

    Оторвавшись от чтения, я раскрыл форточку с ощущением, будто распахнул перед собой мир, и сам распахнулся перед ним.

    В тот миг во мне произошло какое-то реальное и сильное изменение. Я не мог его еще четко сформулировать, но я узнал его. Если передавать его теми средствами для описания мира, которыми я располагал тогда, то наиболее уместным здесь оказалось бы слово "раскрытие" – вместе с его нюансами и оттенками – "отворение", "открывание", "откровение", "открытие".

    В одно мгновенье в ту ночную минуту с меня слетела шелуха моих мнений и представлений о себе, которые, вдруг, сделались столь незначительными, мелкими и комичными, что я расстался с ними легко и радостно.

    Так с раскрытой в ночной сентябрь форточкой, я и улегся спать – успокоенный и умиротворенный. Проснувшись налегке, я без суетливости собрался и отправился в институт. Дорога. Фигурки людей. Машины. Толпа. Метро. Гул. Шевеление города. На все это я смотрел иным взглядом. Все это теперь не существовало само по себе, но реализовало влияние каких-то неведомых и невидимых импульсов, сил, энергий.

    Я пробирался сквозь гудящий улей мегаполиса с мыслью, что и меня ведет некая сила, недоступная моему осознанию, но имеющая свободный доступ ко всем моим тайным механизмам управления. Новое мировоззрение оказывало на меня явно благотворное воздействие. Так, например, в тех ситуациях, где раньше я распалялся, недоумевал, горячился, терзался, мучился, теперь я сохранял внутреннюю отрешенность и невозмутимость. Но в последней ничего общего не было с инерцией апатии и равнодушия. Скорее, наоборот. Восприятие стало даже более обостренным. И ушло, свалилось, отвалилось бремя ложной озабоченности и псевдоответственности.

    Осознания отсутствия во мне свободной воли первым делом внесло изменение в стилистику моих отношений с окружающими людьми. В этой сфере произошла своеобразная рокировка: мой интерес к людям возрос, а зависимость от их мнения и реакций значительно понизилась. Я бы сказал, что оба этих отношения расположились в позиции обратной пропорциональности.

    Если кто-то говорил мне слова нелицеприятные, то я смотрел на говорящего и думал: "А, ведь это не он говорит. Он так не считает, просто некий импульс, не осознаваемый им самим, заставляет его произносить подобное". Я смотрел на рот говорящего, внимательно наблюдая за тем, как он то открывается, то закрывается. Я смотрел на него с осознанием – "бедолага не ведает, что творит".

    Подобный способ восприятия других людей постепенно привел меня к тому, что я перестал испытывать чувство обиды. И вскоре, годам к двадцати двум мне стало вс равно, что обо мне говорят, что обо мне думают, а любимым выражением для меня стала пушкинская строка "хвалу и клевету приемли равнодушно".

    Разумеется, я отнюдь не был, что называется "чист" и свободен от соблазнов самомнения, самооценки и оценки окружающих. Но в основном, я чувствовал внутри себя спокойно, научившись быстро охлаждать, готовый разгорячиться пыл, выработанной для себя формулой: "Ведь никто из нас себе не принадлежит. Так чего распаляться и всерьез относиться к происходящему"?

    На третьем курсе я прочитал в ксерокопиях Гурджиева и Успенского, в писаниях которых обнаружил довольно явственное соответствие своим мыслям и умонастроениям. Гурджиевская идея о том, что люди суть машины оказалась для меня знакомой и очевидной настолько, что я воспринял ее как нечто такое, что было знакомо мне еще с детства.


    И не знаю почему, но подобная идея изрядно меня веселила. Мой характер вообще здоров поменялся – начиная с того сентября, когда я пережил гамму чувств – от сумрачного уныния до переживания, определяемого мною как раскрытие. Мой характер стал радостным, или, точнее – окрашенным радостным мироощущением, которое не омрачалось ничем. Никакие события, ситуации, перипетии не могли выбить меня из того состояния, которое я проецировал на мир. Мир же я воспринимал как полнейший абсурд. И это веселило.

    И меня ничуть не смущало, что в одном и том же учебном заведении, например, преподавали психиатрию и "научный коммунизм". Последний я изучал с оглядкой на первую, вспоминая определения бреда и паранойи.

    До абсурдности мира я добрался без помощи экзистенциалистов. И, хотя Камю и Сартра я тогда прочитал, влияния они на меня не оказали. По складу своего ума я отдавал предпочтение естественным наукам, гуманитарные же дисциплины воспринимая как или слишком субъективные, или абстрактно-спекулятивные.

    Мои выводы об абсурдности мира исходили из представления о том, что машина, называющая себя человеком, раздуваясь от чувства собственной важности, пытается изобразить из себя нечто значительное и практически эксклюзивное. Я смотрел на этот спектакль и тихо внутри себя хохотал. К счастью, у меня хватило чувства меры и здравого смысла, чтобы не сделаться циником. Можно было бы еще добавить – и мизантропом, но такое добавление, как раз, противоречит самой идее, которую я исповедовал. Совсем наоборот – осознание человеческой машинности, обусловленности и запрограммированности быстро и эффективно исцеляет от недуга человеконенавистничества и впредь не дает ему развиться даже в самых слабых формах.

    Я смотрел, как важничали некоторые наши местночтимые преподаватели-"светила", как надувались спесью тщеславные юноши и преисполнялись апломбом холящие себя барышни-медички, ощущающие элитарными особами на основании того, что за ними чинно ухаживали бородатые гости из дружественных арабских эмиратов.

    Шло время, но тщеславные юноши звездный небосклон славы так и не покорили. А те барышни сейчас рыдают истерическими слезами под гнетом все тех же бородатых мужей из дружественных эмиратов. Для кого-то из них я стал психотерапевтом, к которому ходят на прием.

    Спесь не приводит к счастью. Спесь счастье разрушает.
    Вместе с тем, наслаждаясь своим благоденствием, я сам пребывал в ловушке.

    Да – как мне казалось, я был отрешен от мышиной возни человекомашин. Да, я смеялся над этой возней и радовался себе – тому, который не возится. Я спокойно признавал себя такой же машиной, как и остальных. Меня не пугал абсурд окружающего, но даже веселил. Я жил легко и необременительно. Но ловушка, в которую я попал, заключалась в том, что во мне, все-таки, присутствовали цинизм и скрытое высокомерие. Я не сам тогда до этого додумался. На это мне указал Георгий Леонтьевич Омов. О нем я более подробно написал в книжке "Имагинатор".

    Он только сказал тогда:

    - Пока в тебе нет сострадания, в тебе нет свободы. А сострадания в тебе пока нет. Нет любви и сочувствия.

    - Кому же я должен сострадать и сочувствовать – машинам, раздувающимся от собственной спеси?

    - Во-первых, не должен. Запомни – ты никому ничего не должен. Даже себе. Там, где долженствование – всегда насилие, потому что долг – это принуждение. Исходи из естественной потребности своей совести. А у совести одна потребность, она же единственная и главная – любить и сострадать.

    - Хорошо. Но каким образом я могу любить машину, начиненную апломбом?

    - А это во-вторых. Сам по себе человек не машина. Он просто захвачен во власть машины. Раньше это состояние называли одержимостью. Но и сейчас данное слово остается как актуальный термин не только в языке богословов, но и в глоссарии психиатров. Одержимость означает, что кто-то или что-то тебя держит, удерживает, содержит в плену своего захвата. Это что-то проникает, внедряется в тебя, и оно начинает тебя удерживать, а ты, в свою очередь, начинаешь удерживать его. Представь себе, что ты заразился гриппом. Что в данном случае происходит? Вирус внедрился в тебя. Там он проникает в твои клетки. Затем впрыскивает в эти самые клетки свою информацию, носителем которой является его ДНК. Таким образом, вирус захватывает тебя. Он делает тебя средой своего обитания и размножения. Он начинает держать тебя в своей власти. Организм же твой может ответить двояко: либо он запустит программу по изгнанию и уничтожению вируса и выздоровеет, либо покорится ему, сдастся и погибнет. Это то, что происходит с биологическим вирусом. Но ведь существуют и вирусы психические – те, которые традиционно называли бесами, или демонами.


    Мне стало как-то неловко и жутковато. Я не привык к такого рода рассуждениям. Шел тогда 1984-й год. И подобные темы в стране "научного коммунизма" не только не приветствовались, но тщательно отслеживались сексотами и находились под прицелом соответствующего комитета. Советская машина "промывания мозгов" всяческими ухищрениями отчуждала своих подопечных от религиозно ориентированного мышления. Люди спасали душу диссиденством, пьянством, природой и классической литературой. Религиозное же сознание преподносилось как умопомрачение.

    У Эдгара По есть рассказ, в котором некий путник останавливается на ночлег возле одной психиатрической больницы, где подвизался его давнишний друг в качестве врача. Он заходит. Ему оказывают радушный прием и приглашают отужинать вместе с персоналом. Но вскоре за своими сотрапезниками гость начинает замечать определенные странности, постепенно становящиеся все более и более выраженными. Он недоумевает. А случилось следующее: пациенты клиники устроили бунт, захватили власть в свои руки, переоделись в одежду врачей и персонала, которых вместо себя заключили под замок. История заканчивается благополучно. В конце концов, всё вернулось на свои места, и все вернулись на свои места.

    Рассказ оказался пророческим относительно семидесятилетнего периода правления советского персонала.

    Пора моего студенчества, пусть и к его окончанию, но попадала на этот период. Поэтому я с некоторым смущением воспринимал такие слова, как "Бог", "дьявол", "демоны", "бесы", хотя и чувствовал в них правду.

    Как бы то ни было, но Георгий Леонтьевич развернул меня к метафизической действительности таким образом, что я узрел в ней действительность подлинную. И моя последующая деятельность в качестве психотерапевта и психолога проходила всегда с оглядкой на эту сферу.

    В этом и состоит суть отличия психономики от классической психологии.



    Две истории о нас

    Абсурд – это противоречие между нашими устремлениями и реальностью.

    В его основе заложен конфликт между двумя точками зрения – так называемой внутренней и внешней. И само противоречие заключается в том, что наши проявления для нас имеют один смысл, в то время, как для окружающих – совсем иной.

    Другие зачастую оценивают наши действия по-другому, нежели мы.

    Таким образом, происходит столкновение между разнополярными измерениями наших намерений и окружающей среды, называемое абсурдом.

    Подобные схемы оппозиций, или мимодействий давно легли в основу сценариев классических комедий положения:

    "хотели, как лучше, а получилось как всегда",

    "пробрался в темноте на свое место в кинотеатре, обнял подружку, но оказалось, что перепутал ряд".
    Стало быть, если продолжить идею повествовательно-сценарного подхода к жизни, то проблема обнаруживает себя в том, что о любом человеке можно рассказать две совершенно различные истории. Первая – это восприятие им самим самого себя. Вторая – история о нем других людей. Эти истории не совпадают, и подобное состояние я определяю как конфликт расщепленного существования. Такой конфликт порождает драмы, неврозы, трагедии, разочарования.

    Итак, перед нами:



    ИСТОРИЯ № 1

    История, которую я рассказываю сам о себе.

    Это:


    ИСТОРИЯ № 2

    История, которую рассказывают другие обо мне.

    Это:


    Мое представление о себе

    Мое мнение о себе

    Моя самооценка

    Система моих ценностей и смыслов

    Мои намерения

    Мои желания

    Мои ожидания

    Мой взгляд на мир

    Мое восприятие себя в мире


    Представления других обо мне

    Мнение других обо мне

    Оценка меня другими

    Система ценностей и смыслов других

    Намерения других в отношении меня

    Желания других в отношении меня

    Ожидания других по поводу меня

    Взгляд других на мир

    Восприятие других моего места в мире


    История №1 ↔ История №2 =

    Драма (Комедия) Абсурда =

    Конфликт Расщепленного Существования

    Говоря о вышеназванных историях, мы подразумеваем не только их повествовательный план, соотносящийся с идеей "рассказа", но и понятие, подразумевающее наличие неких событий. Так, например, если мы хотим поведать о том, что с нами случилось, произошло, мы заявляем: "Тут со мной приключилась такая-то история…", необязательно при этом, имея в виду выдумку, но желая передать так называемый "факт действительности", кажущийся нам значительным и примечательным.

    Но вот здесь и начинают случаться подстерегающие нас неожиданности, таящие в себе зерна абсурда.

    А дело в том, что, когда мы смотрим на себя изнутри, представляя собственную историю, то нам кажется, что все события происходят вокруг нас, а свое "я", свои желания, планы, намерения, проекты, мечты, цели – мы помещаем в некий центр происходящего, задавая ему статус смысловой и повышенной значимости. В наших историях мы становимся главными персонажами. Но это лишь – личная точка зрения, являющаяся центром только собственной внутренней истории. И, если посмотреть на нее в перспективе, то она – вовсе не центральна, поскольку стоит только сдвинуться в сторону иного – наружного видения, ситуация совершенным образом меняется: оказывается, мы только одни из многих, персонажи, чье существование зависит от множества сил, влияний, воздействий, эпизодические фигуры, вписанные в заданные нам сценарии и роли.

    Как мы отметили – схлестывания и перехлесты этих двух точек зрения (воззрения) рождают средоточие абсурда, в котором самым абсурдным, пожалуй, является то, что это и есть основа любой человеческой ситуации.

    Любая человеческая ситуация, независимо от того, где она проявляется – в семье, в родственных отношениях, на работе, личных знакомствах – по сути своей абсурдна – поскольку замешана на столкновениях, напряжениях и противоречиях.



    И, чем быстрее мы данное положение осознаем и примем, тем скорее выберемся из мучительных тупиков собственной несостоятельности, величина которой сообразна величине апломба, гордыни и тщеславных попыток нашего нелепого самоутверждения.
    Ниже приводятся два раздела, которые помогут вам сдвинуться с замороженной позиции, в которой вас удерживает нарциссически законсервированное эго, заковавшее вас в схеме машинного роботизма внушенных вам представлений о собственной важности, значимости и значительности. Эти разделы – "Житейские иллюстрации" и "Философские провокации".

    Житейские иллюстрации

    Житейские иллюстрации – это собрание коротких рассказов, составленное мною на основе бесед с моими посетителями. В этом смысле они представляют из себя документальный биографический материал, который может восприниматься как самодостаточный корпус жанровых новелл, так и система фрагментов из пространного текста того, что врачи называют anamnesis vitae (анамнез жизни) и anamnesis morbi (анамнез борлезни). Впрочем, оба восприятия не противоречат друг другу. Что же касается фантастических сюжетов и поворотов обстоятельств в некоторых отрывках, то читатель вполне способен интерпретировать их сообразно собственной стилистике своего мировосприятия. Лично я не особенно озадачиваю себя проведением границы между так называемым реальным и так называемым ирреальным, никакого противопоставления между ними не делая.

    И действительно – разве я стану возражать против того, чтобы какие-то события своей жизни, например, связанные с волнующими чувствами, встречами, приключениями, назову "поистине фантастическими" или "поистине волшебными"?

    И в данном случае совсем неважно, метафора подобное восклицание или строгое определение, поскольку единственно реальная реальность – реальность "моего" переживания признает в таком наименовании правду. А правда вовсе не нуждается в правоте, точно также, как она не нуждается и в доказательствах. Ибо доказанная правда – это не правда. а всего лишь сумма доказательств.

    Можно было бы данные тексты назвать чем-то вроде "из записок доктора" или "из докторского архива", но подобные названия обязывают придерживаться "рамок жанра", в котором расхожая фигура этого самого "доктора" становится главным рассказчиком и, соответственно, основным персонажем, а таковая позиция в "житейских иллюстрациях" отсутствует. В них первостепенным повествователем предстает абсурдистски-сюрреалистическая кокофония жизним, которая, все-таки, в конечном итоге, разворачивается в полифонию Промысла.

    Читатели, знакомые с книгами "Я умер вчера" или "Досье на человека", вероятно, узнают приводимые здесь сцены. Но их не следует воспринимать как автоматическое перенесение текста из одного печатного пространства в другое. Новая композиция повествования, снимающая беллетризованный налет прежних вариантов представляемой истории, в настоящем виде становится гораздо ближе к документальной регистрации событий, нежели к художественному комбинированию сочиняемых сюжетных схем.

    В таком видении и предлагаются нынешние "житейские иллюстрации".

    I

    Страница странствий

    Нью-Йорк – Лондон.
    Стандартный, с прожилками гнусавости, объявляющий тон "Attention! Flight number…" разнесся по залу дворца, именуемого аэропортом Кеннеди, и этот холодный, равнодушный призыв невольно заставил организоваться разрозненную людскую массу.

    Пройдя через жернова таможни, паспортного контроля и прочих формальностей, я примостился в одном из кресел и беззаботно покуривал сигарету, мысленно прощаясь с Нью-Йорком, фантастическим спрутом, этаким Вавилоном двадцатого века. Это было мое третье посещение гиганта, и я уже чувствовал себя в его бездонном жерле вполне свободно, легко ориентируясь в его немыслимых ритмах, и плавно, естественно вписываясь в них. Также привыкший к ритмам далеких переездов и перелетов, я научился не суетиться и не уставать от извечной сутолоки, сопровождающей подобного рода странствия по миру. И в этот раз я не позволил увлечь себя инстинкту толпы, мысленно отделился от нее и спокойно дожидался той минуты, когда очередь поредеет и можно будет спокойно пройти в самолет.

    Лайнер зажужжал, завибрировал, и вскоре его грузное тело оторвалось от земли. Я привычно расслабился и прикрыл глаза. В подобных ситуациях я всегда вспоминал уроки по внутренней концентрации. И теперь, погружаясь в медитативное состояние, я как бы издалека воспринимал различные раздражители. Вот проплыла мимо милая стюардессса, элегантно покачивая попкой.

    - What would you like?

    - Water, please.

    - Anything else?

    - No, thanks.

    Она лучится доброжелательностью, и утонченная дымка Issey miyake окутывает ее изысканно сексуальные жесты, настолько изысканные, что почти и не воспринимающиеся как сексуальные. Я, погрузившись в релаксацию, отвечаю полуавтоматически, однако, мозг мой, натренированный профессией, не только смотрит, но и наблюдает. Вот ее очаровательные матовые глаза скашиваются вниз и влево – значит в данный момент она переживает какие-то ощущения. Сейчас она предпочитает что-то чувствовать. Но что? Она поблескивает улыбкой, приоткрывая соблазнительную щелочку между свежими губами, но зрачки сужены – стало быть, ощущения, которые она испытывает, нельзя назвать приятными.

    - You OK?

    - Pardon me?

    - Nothing. Nothing special. Sorry.

    Она задерживает на мне взгляд. Зрачки слегка расширяются. «И зачем я к ней прицепился ?» – думаю я и легонько выпрыгиваю из своей медитации, пролетаю через монотонный гул турбин и растворяюсь в таинственной тишине сна, в глубину которой еще прокрадывается странное бормотание соседки старухи «evil… evil is coming soon», но и оно вскоре затихает.

    Сон глубок, черен и пуст. Сон – нора, куда можно нырнуть, спрятавшись от чужих посягательств, влияний, претензий, уйти в глухую защиту и не пускать никого. И свободно плавать в этом пространстве, куда никому не дано проникнуть. И я парил невесомо в этой исцеляющей пустоте.

    Но случается и так, что в самых глубоководных пучинах промелькнет, фосфорически высвечиваясь, какой-нибудь скат, да и нарушит своим электрическим появлением покой затаившегося мира. И так случилось, что в глубоководном сне моем промелькнули, подрагивая этакие непрошенные рыбки в образе странной старушки, отстраненно бормочущей свое «evil… evil is coming soon». И нечто тревожное проникло, проползло сквозь мою защиту. Я вынырнул на поверхность и вновь очутился в кресле салона. Голова слегка звенела, словно тонким отдаленным эхом вторила гулко гудящим турбинам. Соседка старушка, раскидав причудливые букли, мирно спала, и через ее приоткрытый рот тонко прорывался посапывающий дискант.

    «Ну надо же? – с интересом подумал я, - И с какой стати она мне приснилась»?
    Лондон.

    Аккуратный домик в Хэмпстеде уютно устроился среди обособленной тишины на спрятанной от суетливого потока Марсфилд Гарденс. Здесь, в доме-музее Фрейда проходит семинар по социальному психоанализу. Докладчик рассуждает о тенденции к возрастанию агрессии в обществе, демонстрируя добросовестные выкладки, и прибегает к тщательно отобранным цитатам. Его выступление отличается добротностью и научной компетентностью. Но все-таки, среди версий, гипотез, виртуозных логико-психологических построений и убедительных доводов мелькает этакое маленькое белое пятнышко – вопрос, а почему собственно, зло в обществе возрастает и столь активно распространяется?

    И в чем кроется проблема – в клинической патологии или в фатальной предрешенности человеческого бытия?
    Бэрридж Роуд, Ист Сайд, Лондон.

    Увлеченный насыщенной атмосферой семинара, я в состоянии глубокой концентрации добрался до своего жилища, трехэтажного дома, где я занимал мансарду. Перед мысленным взором пробегали образы идей, и я с тем наслаждением, которое может приносить интеллектуальная деятельность, осознавал поток своего думания. Я думал и осознавал себя думающим, почти осязаемо ощущал это, и в то же время весь этот процесс воспринимался мной как некая медитация, впрочем, я и полагал, что занятие любым творчеством представляет собой медитативный акт. От того любое мое действие и ощущение себя доставляло мне удовольствие и приносило чувство спокойной удовлетворенности.

    Ощутив голод, я съел несколько пончиков и выпил стакан молока, после чего решил подняться к себе в комнату, чтобы поработать над теми вопросами, которые, как мне показалось, не нашли достаточного освещения на семинаре – они представлялись мне не столько темными, сколько туманными.

    Уже поднимаясь по ступенькам узенькой лестницы, я понимал, что возможно, решение и не придет прямо так сразу, но в данном случае важен был не столько сам результат, как его поиск, разработка оптимальной модели, способной привести к определенному и четкому заключению. И, кроме того, разве можно упустить такую счастливую возможность посидеть за столом среди вороха бумаг, заметок, тезисов, что-то набрасывать, править, выслеживать ускользающую мысль и, изредка поглядывать в окно на водяную пыль моросящего дождя?

    Я подошел к столу, предвкушая вожделенный миг, сел в кресло, взял карандаш и лист чистой бумаги, но в это время заметил конверт, лежавший чуть поодаль. Видимо, хозяин дома, разбираясь с почтой, отнес его наверх, так как на нем было указано мое имя.

    Я быстро распечатал письмо, полагая, что оно может оказаться сообщением из психоаналитического общества, но обнаружил всего лишь несколько строчек довольно странного содержания: «Если вы хотите получить ответы на интересующие вас вопросы, будьте сегодня в семь часов в Сохо, в конце Поланд Стрит. Я знаю нечто».

    Это была вся информация и, видимо, ее автор пожелал остаться анонимом.

    Однако события начинают развиваться, как в романе, - подумалось мне. Я почему-то сразу исключил возможность розыгрыша – некому разыгрывать, так как в Лондоне у меня не было ни друзей, ни знакомых, а если бы даже таковые и объявились, то конечно, подобным образом шутить бы не стали.

    С другой стороны, ситуация действительно складывалась не совсем обычным образом и представлялась такой, что ее не могла объяснить ни одна версия, впрочем при таких обстоятельствах и какой бы то ни было версии трудно возникнуть.

    В подобных условиях я всегда руководствовался двумя правилами. Одно из них принадлежало Наполеону – «Главное ввязаться в бой, а там посмотрим». Вторым была древняя китайская мудрость: «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть».

    Что ж, как бы там ни было, и чтобы это ни значило, надо собираться и ехать. А там посмотрим.
    Станция Гипси Хилл – вокзал Виктория.

    Плавно покачиваясь, к перрону подошла электричка. Я вошел внутрь полупустого вагона и занял место у окна. Вскоре поезд дрогнул и, набирая скорость, заскользил сквозь смутный мист. Капельки дождя покрыли стекло, и мир снаружи казался нечетким, размытым, смазанным. Движение поезда убаюкивало, и я почувствовал, что мои ощущения и восприятие также становятся размытыми и смазанными. Я ощутил, что начинаю погружаться в некое дремотное оцепенение, чем-то сродни легкому трансу. Но в этот момент я, вдруг, заметил ту самую старуху, с которой рядом летел. Она медленно шла вдоль вагона и, когда поравнялась со мной, я услышал ее странное, но уже знакомое бормотание «evil… evil…evil… evil is coming soon». Я мгновенно вышел из своего сонного оцепенения и посмотрел в сторону старухи. Та продолжала идти, пока не заняла место в самом углу, возле тамбура, раскрыв какую-то миниатюрную книжонку, и продолжала что-то нашептывать под свой уныло нависающий над тонкой синюшной губой, нос.


    Вокзал Виктория – Сохо.

    Этот путь я проделал пешком, неторопливо погружаясь в замысловатые лабиринты лондонских улиц. Протискиваясь сквозь плотную толпу, я добрался до Пикадили Циркус, там выкурил сигарету и затем шагнул в знаменитый своим прошлым и настоящим, квартал. В этот момент я почувствовал себя неким безымянным камешком, медленно погружающимся на дно темного водоема. Также медленно и неизбежно, сквозь водоросли красных фонарей, притонов, накуренных бритых и накрашенных существ я погружался на дно общества, пока не добрался до условленного места на Поланд Стрит.

    Словно пьяные тени, скользили мимо проститутки и здоровенные парни, в чьих зрачках таилась пугающая неизвестность. Мне стало немного не по себе, слегка замутило – не то чтобы это был страх, но разумные опасения были, ведь я попал в совершенно чужой, фантастический мир, чьи законы причудливы и чреваты для незнакомца, каковым я и являлся. Сохо, разумеется, менее опасен, чем Гарлем, но кто его знает…

    Однако вскоре ко мне подошел мужчина средних лет, внешне отличающийся от здешних обитателей. Он чуть наклонился и произнес по-русски:

    - Вы, как я понял, Эрнест?

    - Да. А вы, как я понял, тот, кто назначил мне встречу?

    - Правильно, - мужчина удовлетворенно кивнул.

    - Однако, я, признаться, несколько отвык от нашей речи…

    - Я тоже.

    - Вы русский?

    - Да. Но я уже около десяти лет живу здесь.

    - Эмиграция?

    - В своем роде, - уклончиво ответил мужчина.

    - Вы живете в Сохо?

    - Неподалеку. На Риджент Стрит.

    - Довольно солидно…

    - Но мне нравится бывать в этих местах. Нет-нет, во мне нет дурных наклонностей. Я, видите ли, в своем роде свободный философ. Однажды я задался вопросом – а почему, собственно, существует грязь человеческая и вообще, каков удельный вес грязи в самом человеческом существовании? С тех пор я решил изучать жизнь отбросов, подонков и прочей нечисти, которая занимает определенные этажи здания, именуемого человечеством. Как-то я просто подсчитал одну вещь и выяснил в результате этого подсчета нечто интересное – оказывается, почти все время своего существования человечество провело в войнах. Если же подсчитать общее количество мирных лет, то оно окажется ничтожно малым. О чем это может говорить? Я пока еще не делал никаких выводов. Но я знаю факт, который говорит сам за себя.

    Хорошо, но откуда вы узнали о моем существовании и чем, собственно, я могу вам быть полезен?

    - Понимаю, понимаю ваше нетерпение, молодой человек. Но коль уж вы пришли, не спешите уходить. Я исколесил весь мир и научился такому, что взгляду постороннему может показаться весьма удивительным и даже неправдоподобным. Что же касается вашей персоны, милейший, то я вас просто увидел. Есть такое внутреннее видение, так называемое психическое зрение, слышали?

    - Слышал, но не слишком во все это верю.

    - И не надо верить, и не надо, - простодушно ответил загадочный собеседник, - когда вы с этим столкнетесь, то у вас и вопроса такого не встанет – верить или не верить. Вы просто с этим столкнетесь и примите это как данность. Вот и все. И никакой веры. Разве вы задумываетесь над тем, верить или не верить в силу земного притяжения, когда спотыкаетесь и падаете? Ну да не в этом суть. Суть - в другом.

    Тон незнакомца принял при этом заговорщицкий оттенок. Он наклонился к самому моему уху и быстро зашептал:

    - Суть в другом… совершенно другом… я, знаете ли, исколесил весь мир… и однажды я видел, видел, видел… я убедился в его существовании… я убедился, что оно существует, именно в его концентрированном, персонифицированном виде. Все дело в том, что оно воплощено. И я сталкивался с его воплощением.

    - Но о чем вы говорите? Что существует?

    - Зло, - коротко бросил странный субъект, - зло, молодой человек, и я его видел. – При этих словах он слегка отстранился, и я ненароком заглянул в его глаза. Тусклые и безжизненные, они ничего не выражали. Только холодок пустоты сквозил из полуприкрытых век.
    Лондон – Москва.

    "Я не верю в мистику, - убеждал себя я, - но как объяснить ту встречу в Сохо? Объяснить практически нельзя. Но с другой стороны, если случается какое-нибудь событие, то ясно, что у этого события существует какая-то причина. Описание этой причины и есть объяснение. Однако, описание причины, ускользающей из цепочки очевидных логических связей, принято называть мистикой".

    Я усмехнулся про себя, и, решив отложить философские раздумья до лучших времен, заснул спокойным крепким сном.

    II

    Одержимая девушка
    Но данная ситуация помогла мне по другому – не узко клинически – обратить внимание на один случай, с которым мне пришлось столкнуться около полугода спустя.

    На прием пришла девушка, характером жалоб и поведением напоминающая личность с истерическими расстройствами - у нее возникали неожиданные приступы, когда все тело начинает ломать, скручивать, появляются ужимки и гримасы. Начало подобного пароксизма продолжается в стремительных судорогах, пробегающих от головы к ногам, в паху появляется сильное жжение, а в солнечном сплетении словно вырастает раскаленный клубок, жар от которого поднимается вверх и вползает в голову. Вся эта картина сопровождается глухими стонами, переходящими в яростное рычание, глазные яблоки вылезают из орбит и закатываются под лоб. А через несколько минут пронзительный хохот сотрясает ее измученное туловище, гримасы и ужимки еще сильнее мнут лицо, как каучукувую маску. Отключения сознания при этом не происходит, что позволяет исключить возможность эпилептического припадка. Но интересно другое... Практически у каждого психиатра, которого я знал или знаю, существуют такие случаи, которые трудно, почти или даже вовсе невозможно объяснить только лишь с точки зрения психиатрии. Этому случаю, пожалуй, можно было бы дать классическое обоснование, если бы не одно но. Все дело в том, что, когда я принялся выяснять у нее историю ее заболевания, она рассказала, что никогда в жизни не страдала подобными состояниями до тех пор, пока не присоединилась к одной группе, которая увлекалась различного рода оккультными экспериментами. Воодушевленная возможностью пощекотать свою нервную систему, восторженная девица пылко погрузилась в сатанинские мистерии и медитации на знаменитом числе 666, которые сопровождала практикой по вызыванию духов с помощью различных заклинаний. Вначале духи не приходили, а полуночные таинства заканчивались милыми сексуальныи потасовками, в которых, однако, и проглядывали элементы таинственного символизма, но в одну прекрасную ночь, когда полная луна тихо нависла над земными страстями, поклонница темного культа, устроившись перед магическим зеркалом, вдруг ощутила озноб, пробежавший по спине. В следующую секунду из зеркала выпрыгнула юркая тень и скользнула в сторону заклинательницы. Почти в это же мгновение она почувствовала, что тело ее неестественным образом выгибается, а сознание куда-то уплывает. Испытывая жуткий страх, она хотела закричать и прийти в себя, стряхнув это наваждение, но будто парализованная, она не смогла издать ни звука. И тут ей показалось, что кто-то входит к ней внутрь. В это время с ней и случился первый приступ.

    Здесь, конечно, можно предположить, что некие предрасполагающие личностные особенности привели ее в конце концов к тому состоянию, в котором она и обратилась за помощью. Такое предположить можно, если бы были эти особенности. Да ведь дело в том, что никаких таких особенностей не было, о чем говорят и свидетельства родителей, которые знали дочь как натуру уравновешенную, спокойную, даже в период властного пубертата, и уж никоим образом не склонную к различного рода демонстративным реакциям или к поведению, которое у окружающих может вызвать некоторое недоумение. Единственным экстраординарным событием в жизни молодой особы явились ее игры с тремя шестерками.

    Увы, я не смог ей помочь. Медицина отступила перед этим натиском Неведомого.



    III

    Посетитель с набросками
    Выпал снег, который, впрочем, быстро начал таять. Промозглая слякоть всхлипывала и пузырилась. И с шипящим шуршанием проносились шины по дорогам, разбрасывая фонтаны грязных ошметок. Пасмурный день наползал на город, медленно заполняя переулки и подкрадываясь к окнам. Хорошо быть в такую погоду дома, погрузившись в уютное кресло своего кабинета, попивать горячий чай с лимончиком и перелистывать старые книги или же собственные записи. А быть может, и просто глядеть в окно, блуждая рассеянным взглядом среди наплывов ненастья. Есть в том некое особенное удовольствие – время от времени погружать свою душу в легкую меланхолию или смаковать собственную скуку.

    Я прислушивался к звукам падающих капель, шуршанию шин, изредка вскипающему в магической тесноте московских двориков, и не спеша перелистывал старые свои тетради.



    Рим. И тут же память высвечивает залитый солнцем день, но почему-то свободный от ученых штудий. Республиканский форум – завороженная в камнях энергия Древнего Рима, излучает свою потаенную силу. И очарование, смешанное с трепетом, проникает в тебя, когда ты медленно-медленно идешь от Храма Сатурна по Виа Сакра, то есть Священной Дороге, через весь Форум и выходишь в арку Тита прямо на Колизей, который обрушивает на тебя свое вселенское безмолвие.

    А вот эти листочки – семинары в Иерусалиме. Там тоже есть своя знаменитая Виа. Только зовется она по другому – Долороза. Дорога Скорби. Последний путь Христа, по которому он нес свой крест, вздымаясь на Голгофу.

    Еще одно воспоминание. Выдался знойный день, воздух дрожал и плавился. В машине с кондиционером это не ощущалось, но в окна было видно, как вибрировал раскаленный воздух. И, когда мы вышли из машины и направились к двум зеленым холмикам с тесной ложбинкой между ними и одиноко растущей пальмой, я удивился – зачем? И тут я ощутил резкий порыв горячего сухого ветра совсем рядом с собой, хотя в округе кустарники оставались неподвижными. Лишь пальма в ложбинке дрогнула и слегка покачнулась. «Эти вот два холмика, - указал мой спутник, - и есть тот самый Армагеддон, место, где в соответствии с Писанием произойдет последняя схватка между силами добра и зла. Вы помните Апокалипсис»? «Разумеется». Еще раз рванул раскаленный ветер, легко ударив в лицо.

    А эта вот папочка – психоаналитические штудии. Всплывают в памяти красные кирпичи уютной тихой Филадельфии, окутанной зеленью…

    И окутанный воспоминаниями, притих я в своем кресле у окна, и ни о чем мне не хотелось думать. Да и не было мыслей никаких. И будто бы остановилось время, растянулось у теплого порога и, свернувшись калачиком, как верный и преданный пес, заснуло. Но день идет себе потихонечку и идет – настырным неустанным путником… и я чувствую это и знаю, что скоро явится посетитель.

    Телефонный звонок стремительно пробирается в кабинет.

    - Да-да.


    - Алло, это Эрнест Анатольевич?

    - Я слушаю.

    - Это ***. Мы договорились о встрече. Вы не передумали?

    - Нет. Приходите в назначенное время.

    - Спасибо.

    - До встречи.

    Абонент – по голосу чувствуется – напряжен, тревожен. Такое ощущение, словно он марионетка, и кто-то играет им. Я слегка поморщился – не пристало психотерапевту размышлять подобным образом. Разве не понятно, что управляет им? Как и всеми нами – собственное подсознание, игра психодинамических сил, противоборство потоков влечений. Конечно – да, и все-таки… и все-таки здесь происходит что-то не совсем ясное.

    Я давно начал задумываться над тем, что вокруг не все постижимо в поведении людей. … А минуты сыпались, как мелкий дождик, накапливаясь в лужицы часов. Вот и назначенный час.

    - Итак, я готов выслушать все, что вы мне скажете или расскажете. Не волнуйтесь и говорите все, что вам захочется. Ничего не критикуйте из того, что вам придет на ум.

    - Все дело в том, что мне непонятно происходящее со мной. Что со мной?

    И он замолчал.

    Я тоже молчал.

    Наше нависшее молчание стало казаться каким-то видом отрешенности.

    Наконец, посетитель выбрался из вакуума немоты и сказал:

    - Доктор, я лучше передам вам кое-какие мои наброски. Там все сказано. Можете с ними делать все, что пожелаете. Можете вставить в какую-нибудь из своих книг. А я когда-нибудь зайду за отзывом.

    Посетитель за отзывом так и не зашел. А я сейчас привожу эти наброски, озаглавленные как "Сцены из жизни циника".



    Сцены из жизни циника
    I. Я и моя любимая
    1. Прострация циника
    Я сижу на кухне за одиноким столом и мусолю остатки иссохшихся, но ранее проклятых для меня вопросов – что происходит и почему, и как это могло произойти? И как случилось, что?..

    Занятие в высшей степени бессмысленное столь же, сколь и бесполезное.

    Потому что любой личный вопрос сводится в конце концов к беспомощному риторическому вопрошанию – что и за что?

    Которую ноябрьскую ночь я блуждаю своим замусоленным и осоловевшим взглядом по черному квадрату окна, за которым простирается ночь, и в снежных натисках крадется притихший город.

    Будто там, за этим окном в расслаивающихся черно-фиолетовых наплывах ищу ответа.

    И рассеянно бренчу ложечкой о края остывшего стакана, взметая рой чаинок в этой искусственной буре. Почему-то мне вспомнилась Катерина из «Грозы» с ее вдохновенным «Ах, почему я не птица?».

    А я вот и не сожалею нисколько, что никакая я не птица.

    Да и какая я к черту птица, а тем более и важная?!

    Я обыкновенная чаинка в таком вот стакане. Кто-то неведомый взмахнет ложечкой, и я выплываю на поверхность, кружа и взметаясь в своих липовых волнениях и страстишках. Забудется неведомый некто, и чувствую, как иду ко дну, поднимая безмолвные вопли на всю вселенную – караул! беда!

    Утешаюсь лишь тем, что не я один такой. Наш брат российский так называемый, тво-орческий человек, любит понадорвать пупочек свой в таких вот исступленных мазохистических бдениях.

    Так удобно. Ты кричишь о мировой скорби или людском безумии, и никто не заподозрит, что ты, милый мой, немножечко не в своем уме. Просто сочтут, что у тебя «платформа такая», а, быть может, еще и присвоят почетное звание правдоискателя и истинопоклонника.

    Моя ситуация банальнее, а тем, следовательно, и мучительнее для меня.

    Просто моя жизнь оборвалась.

    Оборвалась и полетела по инерции в какую-то пустоту. Я живу по инерции. Будто случайная и брошенная вагонетка-малолитражка, которую просто так, без злого умысла, да и вообще без всякого умысла, пнул подгулявший верзила стрелочник. И едет себе эта вагонетка, едет безмозглая, пока не воткнется в тупик.

    Телефон, друг мой, враг мой, предал меня. Замолчал намертво. Несколько дней сидел, не отходя – вдруг объявится кто-нибудь. Никого.

    А ведь были, были времена… телефон чихал, плевался, стонал, распираемый жданными и нежданными абонентами.

    И я тот час срывался и летел, несся, очертя голову, чтобы приземлиться благополучно в какой-нибудь шумной компашке, где звонкие голоса сливались с галдящим звоном бутылок, напоенных горячительным содержимым, где прозрачный хмель неторопливой попойки царстовавал вместе с булькающим коньячком, салатом оливье и ароматными женщинами, чье поведение столь же легко, как и твое летящее настроение. И на следующий день встречает тебя тихое утро в обличии длинноволосой нимфы, гордой обладательницы крепких ляжек, прошедших далеко не в одной постели и не одно боевое крещение. Ты чмокаешь ее в теплый дремлющий зад и, выбиваясь из-под шуршащей простыни, устремляешься к серебристо поблескивающему графинчику, без спешки и сухих судорожных взглатываний наполняешь прохладной, но жгучей влагой пузатую рюмашку и, ловко подцепив маринованный груздь, отправляешь все это внутрь себя.

    Эти похмельные рассветы имеют свою прелесть и ничего общего не имеют с тяжелым, по достоевски придавленным похмельным синдромом коммунально-портвейновой окраски. Ты вновь устремляешься к своей пробуждающейся белозадой фемине, сопящей и распираемой вожделением и погружаешься в ее развратные телеса.

    И – обрыв.

    Жизнь сорвалась с накатанной колеи и плавно заскользила в какой-то немыслимой пустоте.


    2. Обыденность циника
    Бесшумная снежинка залетела в полуоткрытую форточку и растворилась в сизых табачных наплывах, скопившихся под потолком. В комнате, поскрипывая кроватью, в полусонном бормотанье ворочается девушка, ее зовут Лиза, а я называю ее – Бедная Лиза, как у Карамзина, моя нынешняя спутница жизни, вяловатая особа, с тайной страстью исповедующая декаданс и вегетарианство.

    Впрочем, есть в этом нечто глумливо сладострастное – любить поклонницу декаданса и вегетарианства.

    Сейчас, сейчас, родная, душечка моя воздушная, додумаю свою очередную неврастеническую горькую думку и приду к тебе, к твоему смазливому и пресноводному взгляду, к твоему прохладному слюнявому ротику и влажному неглубокому дыханию.

    Одиночество заползло ко мне за пазуху и свернулось там клубком. Мир отвернулся от меня и радует теперь других. Ну и пусть радует… А я выливаю остатки чая в свою иссушенную сигаретами глотку и подкрадываюсь к девушке, чья вялая фантазия дает себе сейчас волю в таинственных лабиринтах сновидения.

    Я на цыпочках подхожу к скомканной фигурке, прикрытой полунаброшенными тенями и одеялом, осторожно касаюсь коленом нашей низкой кровати и нависаю над ней. На мгновенье ее дыхание притихло, словно повисло на невидимом волоске, но тут же ее растопыренный ротик издал тонкопохрапывающий дискант.

    Я приблизился к ее лицу, обрамленному в оправу химических кудряшек, и почему-то мне показалось, что тьма вокруг сгустилась, и в этой плотной завесе ночи мелькнуло наваждение. Страстный импульс пронзил воздух спальни и вошел в меня, заставив сердце подкатиться к горлу.

    Тут она открывает вспыхнувшие изумлением и предчувствием глаза.

    Ее зрачки, подернутые лунным блеском, в этот момент просочившимся сквозь тьму, устремляются прямо на меня.

    Она изумленно бормочет:

    - Ты, что – какая любовь в три часа ночи?

    Я пожимаю плечами и иду на диван.

    Утром она от меня уходит.

    На мой вопрос, зачем она это делает, она отвечает, что ей необходимо самоопределиться.

    Что ж, я опять остаюсь один.

    И предаюсь воспоминаниям.

    Тихо и блаженно плаваю я в водах воспоминаний, как эмбрион в околоплодных водах. Меня слегка покачивает, и я безмятежно жмурясь, погружаюсь в какое-то нирваническое оцепенение.

    Череда отрывочных ассоциаций, словно стайка рыб прошествовала мимо меня – долго ли, коротко ли?

    Где-то отдаленно тикают часы, но ритм времени не улавливает мой засыпающий мозг. Сон сознания снимает границы с времени и выпускает на волю безвременное, вневременное. Мне хорошо, и я чувствую себя младенцем в колыбели.

    А может быть, вообще все то, что со мной произошло – все это сон? И теперь я пробуждаюсь, и рассеиваются последние остатки студенистых сновидений?..

    И, как только я подумал об этом, я ощутил, что снова куда-то проваливаюсь, лечу, набирая скорость… пытаясь ухватиться за мелькающие вокруг калейдоскопом, цветовые пятна, вспышки, полосочки. Я пролетаю сквозь это разноцветное марево и погружаюсь в тихий омут воспоминаний об опытах своей первой серьезной любви.



      1   2   3   4   5   6   7   8

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Эрнест Цветков Исцеление Абсурдом