страница6/10
Дата27.10.2018
Размер2.84 Mb.

Геннадий казанцев блондин с мягкой кожей


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

БЛОНДИН С МЯГКОЙ КОЖЕЙ



(Полиграфическая история)

1
В один из ветреных апрельских дней, когда весна прочно обосновалась

на улочках небольшого степного городка химиков и ей уже был не страшен

разбойничий посвист Северного ледовитого океана, воздушные массы которого порой почти беспрепятственно достигают до перекопского перешейка, в кабинет Сергея Каленчука, сотрудника местной газеты, кто-то

осторожно, но вместе с тем настойчиво постучал.

– Входите! – обрадовался молодой человек, не привыкший к томительному

напряжению полного одиночества и временной неспособностью решить два извечных проблемных вопроса: «С чего начать?» и «Что делать?».

Однако вместо ожидаемого посетителя или посетительницы в возрасте от двадцати и хотя бы до сорока лет, на пороге его насквозь продуваемого помещения показалась толстенькая седовласая старушка, ветхость которой сразу бросилась в глаза.

Молодому человеку, а точнее сказать «новоиспечённому» журналисту,

ещё не приходилось близко общаться с такими древними существами, и он

вначале даже не смог на глаз определить, сколько же времени женщина борется с капризами северокрымской погоды, но всё-таки про себя отметил: «Не менее восьмидесяти или семидесяти пяти вёсен».

– Здравствуйте! – скромно проронила вошедшая женщина и, почтительно

сжав губы, моментально, как статуя, замерла у двери, сплошь покрытой тёмными пятнами, образовавшимися вследствие отслоения старой пересохшей краски.

Видя минутное замешательство молодого человека, она обеспокоено спросила:

– Может, вы заняты?

– Нет! Нет! Нет! Ничуть! – поспешно воскликнул Сергей. – Чем могу

быть полезен? К сожалению, газета уже завтра появится в продаже,

поэтому ваш материал, если он, конечно, будет воспринят редактором,

напечатают лишь в следующем номере.

Закончив столь длительную тираду, Сергей Каленчук облегчёно вздохнул.

Кажется, он справился со своей не совсем приятной задачей.

Дело в том, что при самой первой беседе его первый гражданский непосредственный руководитель Геннадий Аркадьевич Ингеров весьма

строгим даже категоричным тоном предупредил, что он ни в коем случае

не должен связывать себе руки обязательствами с престарелой и настырной гвардией воздыхателей по прежним порядкам, особенно с теми, кто придёт в редакцию, ведя под уздцы ещё более потрёпанную годами лошадёнку по

кличке «Пегас».

Редактор газеты даже дал более уточнённое указание:

– Гони нудных стихотворцев тире рифмоплётов, не взирая на их титулы,

в три шеи. Как только они ступят ногой на порог твоего кабинета. И не

вздумай откладывать процесс выпроваживания ходоков на поздние сроки,

ежели при этом совесть будет тебе подсказывать совсем другое решение,

выгоняй и её. Но учти, с подобным декадансом всё-таки надо вести себя

любезно, вежливо и мудро, иначе они вспомнят о порохе в пороховницах,

который у отдельных горе-литераторов ещё полностью не высыпался…

… Между тем после амбициозных и пылких слов Сергея Каленчука

послышался мягкий журчащий голос, временами перемежающийся со

старческой хрипотцой и осторожным похмыкиванием:

– Я, собственно говоря, пришла… кхм.. к вам… кхм… с необычным

ходатайством.

– Однако мы не занимаемся…, – попробовал возразить молодой журналист,

ещё не зная содержания просьбы, но уже подготавливая благодатную почву

для основательного отказа, потому что не ожидал получить от старушки

каких-либо существенных сведений.

– Простите, что я вас перебиваю. Это не совсем ординарная ситуация, речь идёт о совершенно правдивой истории, происшедшей с одной уважаемой женщиной, – голос старушки сначала приобрёл мягкое журчание, сменившееся потом на достаточно прочную твёрдость.

Сергей тут же понял, что от появившейся бабки ему, человеку с податливым покладистым характером, отвязаться будет сложно. И он отогнал

прочь блаженные мысли о скорейшем «выпроваживании» почтенной визитерши. Скривив лицо в извинительной улыбке, молодой человек постарался не слишком грубо задеть её, наверняка, с годами пошатавшиеся

нервы.


– Ну, слушаю вас... э… э…

– Валентина Прокофьевна, – мгновенно с услужливой миной на морщинистом лице подсказала старушка, – я – Лысенко Валентина Прокофьевна. Позвольте теперь, молодой человек, выяснить, как вас-то звать-величать?

– Сергей.

– А по отчеству?

– Уважаемая Валентина Прокофьевна, для вас я – просто Сергей. Ну,

какова же ваша история?

– Речь пойдёт не обо мне…

– Да, да, да! Я это уже слышал, рассказывайте дальше. Только побыстрей, – нетерпеливо прервал вошедшую старушку Каленчук.

Старушка глубоко вздохнула, будто собираясь на старости лет выполнять

сложное правительственное задание.

В этот момент Сергей, уже в значительной степени умудрённый обычным житейским опытом, с беспокойством подумал – «скорей всего беседа потянется со скоростью улитки о какой-нибудь парализованной знакомой,

которую в наши непростые дни никто не празднует».

И точно – мягкий журчащий голос настойчиво подтвердил его невесёлые

догадки:


– Я хочу поведать о мытарствах…

«Боже, – про себя искренне завозмущался Сергей, – почему первый рабочий день должен был обязательно начаться с прихода маразматической клячи? На худой конец, могла же ко мне заглянуть некая поклонница Эрато или Сапфо с очаровательными романтическими глазками, как у той смазливой девчонки, которая повстречалась утром у входа в редакцию. Неужели местная красотка работает в типографии, что размещается в одном здании с нами? Надо непременно выяснить».

Однако монотонное и мерное журчание, прерываемое упомянутым хмыканьем и покашливанием, постепенно разрушили эти внезапно

набежавшие раздумья, уже было принимавшие вид радужной мечты.

– …общественность… кхм… должна знать о беспримерных лишениях пережитых Тамарой.

– Что? – наконец, очнулся Сергей. – Простите, какой Тамарой?

– Так звали мою подругу, – скорей обиженно, чем удивлённо посмотрела на него посетительница.

– А почему звали?

– Разве я вам непонятно рассказывала? Её теперь нет в живых, - на обличье Валентины Прокофьевны одновременно упали и нескрываемый укор, и откровенное огорчение, словно он, Сергей, являлся ответственным за смерть её знакомой. Глубоко запавшие глаза старушки, выветрившиеся от постоянного воздействия северокрымских «пассатов и муссонов», заметно

дрогнули и повлажнели.

Она замолчала, а Каленчук уже больше не решился беспокоить утомлённое женское сердце неудачными вопросами, которые, как он не старался себя сдерживать, походили на звук издаваемый обыкновенным молотком при забивании гвоздей.

Впрочем, спешить ему было некуда, Сергей уже знал, что пятница для немногочисленного персонала редакции практически служила выходным

днём, ибо сам шеф с утра отправлялся на совершение продолжительного

ритуала по обходу многочисленных друзей и знакомых, которых, кстати, сам Сергей приобретал с превеликим трудом, хотя бывшая служба в штабе

черноморского флота требовала от него знакомства с широким кругом людей.

Но всё-таки в течение долгих пяти минут стоически выдержав утомительное начало рассказа Валентины Прокофьевны, угнетающе подействовавшего на его психику, Каленчук не преминул заметить:

– «Присивашье» выходит только один раз в неделю…

– О да! Прекрасно понимаю ваш намёк, – озабоченно заторопилась изливать дальше свои накопившиеся чувства Валентина Прокофьевна, бестактно прервав умное высказывание молодого человека, напоминавшее подготовку

всего корабельного вооружения к решающему поединку, - я каждую субботу с волнением ожидаю очередной номер газеты. Особенно мне нравятся короткие рассказы некоего писателя И.Н.Горева. Правда, люди утверждают, что их сочиняет ваш редактор... кхм… Я долго думала, прежде чем отправиться сюда. Ночи не спала… кхм.… Пусть он напишет о Тамаре…

кхм.… Как вы считаете, он согласится? А то теперь газета «гонит» одну

сплошную рекламу.… Читать неинтересно. Молодой человек, а, может быть, вы возьмётесь? Кому нужно бестолковое восхваление от какой-то Инги

Владиславовны? Или тех же мобильных телефонов? Когда мы, пенсионеры,

купить их не в силах. Это настоящее помутнение разума власть имущих! У

людей денег нет на хлеб насущный и молоко, вы же помещаете нам советы брать товары по заоблачным ценам. Мы, люди старшего поколения, прошедшие ужасы и лишения военных лет… кхм…

«Началось, – с тоской и отчаянием подумал Сергей, – наверное, мне не удастся долго удержать напускную вежливость. Не предложить ли этой бабке открытым текстом покинуть мой кабинет? К чему ещё напрасно сюсюкать?»

Однако он пока лишь только немного повысил голос, прогнав долой заискивающую вкрадчивость и любезность:

– Как вы считаете, телепрограмма на очередную неделю в газете нужна?

– Естественно.

– Вот вам одна страница! Кроме того, различные данные должностных лиц мэрии, к примеру, о сроках подачи горячей воды и так далее?

– Само собой разумеется.

– А разве жителям города не нужно знать постановления горсовета?

– Но об этом никто не говорит!

– Вот вам ещё две страницы. Две газетные полосы! К примеру, вы знаете

стоимость одного номера «Присивашья»? – усилил наступательную патетику

Каленчук.

– Ну… кхм.

– Умножьте эту цену на тираж и число неделей в месяце. Как раз только-только хватит на зарплату бухгалтеру, компьютерщице и одному журналисту,

к примеру, мне! – торжествующе объявил Сергей, удивлённый собственной непоколебимой логичностью.

– Но я имею в виду судьбу героической женщины, а вы строите меркантильные…

– Позвольте! Выслушайте меня ещё капельку. В редакции есть редактор,

уборщица, рабочий по ремонту и человек в ранге инженера, обслуживающий аппаратуру. Кто им будет платить деньги? Прибавьте сюда налоги… Вода,

свет, связь, отопление, короче говоря, всё требует финансовых затрат. Если

мы не будем, как вы выразились «гнать» прибыльную для нас рекламу, то

газету смело можно закрывать.

– Извините, при прежней власти «Присивашье» выходило пять раз в неделю. И ничего. На налоги никто не жаловался. Я не прошу весь номер посвятить Тамаре. Пусть будет небольшая заметка. Ведь, ваш И. Н. Горев пишет такие замечательные рассказы! – упорствовала настойчивая старушка.

– Кем вы работали раньше? – чуточку успокоился Сергей и перешёл на более миролюбивый тон.

– В последние годы перед выходом на пенсию была заведующей родильным отделением. Через мои руки прошло без малого десять тысяч младенцев.

– И за такой благородный труд вам вознаграждалось по достоинству? Ваш

оклад позволял вам вести безбедную жизнь?

– Не совсем, но… кхм.

Сергей обнаружил, что престарелая женщина начинала странно хмыкать при всяком волнении, вольно или невольно возникающим в её голове, поэтому, услышав очередной необычный звук, постарался вести себя ещё сдержаннее:

– Вот видите, Валентина Прокофьевна. Львиную долю ваших личных

доходов забирало государство. На различные газеты, книги, журналы, клубы, библиотеки и так далее.

– Ещё раз прошу извинения, но за моё земное существование мне довелось

выслушать немало всевозможных политинформаций и различного рода лекций. Убеждать меня не надо! А Тамара – действительно сверхординарная женщина. Только дайте мне возможность рассказать о ней. Выслушайте и

вы всё поймёте… кхм. Пожалуйста?

Старушка жалобно взглянула на сидящего молодого человека и умоляюще

прижала сухонькие желтоватые ладошки к полной груди.

Тут вдруг Сергей в свою очередь впервые внимательно посмотрел на нее, в

угодливой позе застывшую около входных дверей, начал было продолжать собственные разглагольствования, чтобы исполнить строгое предписание

шефа, но неожиданно осёкся:

– Боже мой, – громко ужаснулся молодой человек, – какой я болван! Какой недотёпа! Валентина Прокофьевна, великодушно простите меня. Я здесь теоретически работаю всего лишь второй день, практически – первый. До

этого служил в армии и уволен по сокращению месяц тому назад. Честно

признаюсь, в таком щекотливом положении оказался в первый раз. Ведь,

раньше меня окружали физически сильные молодые люди. Вот куда может завести грубая военная неотёсанность: даже сесть вам не предложил. Ещё раз прошу, если сможете, – простите!

Сергей стремительно бросился к старому пыльному табурету, одиноко ютившемуся в углу кабинета, по пути схватил с грязного стола, с незапамятных пор заляпанного чернильными кляксами, какую-то потрёпанную газету и, ожесточённо её скомкав, вытер сидение, а потом аккуратно поставил его посреди комнаты неподалеку от своего рабочего места.

– Присаживайтесь, уважаемая Валентина Прокофьевна. Поверьте, у меня не было и нет особого желания читать вам назидательные морали. Слава Богу, период моего временного затмения прошёл. Настанет час и пройдёт эпоха, как вы говорите, всеобщего помутнения разума.

Он зло покосился на замызганный стол, наполовину заваленный помятыми

рваными газетами и письменными принадлежностями, давно пришедшими в негодность:

– Да, да! Пройдет и разрушительное безвременье. Кстати, оно почти уже заканчивается. Рано или поздно власть одержит справедливость, коррупция

долго дурачить народ не сможет. И мой кабинет тоже – больше не будет годами находиться в зачуханном состоянии.… Только всё это случится не

по воле начальников и вождей, а по необходимости, вызванной собственным

сознанием. Даже если хотите – конкуренцией, здоровой нормальной конкуренцией. И на государственной работе не будут держать людей, не

способных навести элементарный порядок.

И тут в голове дисциплинированного молодого человека пронеслась спасительная мысль: редактор говорил ему не только о выпроваживании

неугодных посетителей, но и о проявлении определенной вежливости.

Кроме того, надо учесть, что старушка в когорте графоманов явно не состояла.

Во всяком случае, выслушать любого человека – его первейшая обязанность, а как поступить в дальнейшем – дело вторичное.

Немного пораскинув мозгами, он, привыкшей на военной службе,

в основном, исполнять задумки вышестоящего командования, с огорчением отметил, равнодушие и черствость, эти две ранние ласточки невежества и хамства, уже начали вить в его душе уютное гнёздышко.

В этот критический момент внутренний голос своевременно подсказал

Каленчуку выход из создавшейся ситуации: «Не теряй чувство собственного достоинства, окажи старушке максимум внимания и ты приобретешь людское уважение!»

Тогда Сергей во второй раз пристально оглядел вошедшую пожилую женщину.

На Валентине Прокофьевне было надето поношенное, но старательно ухоженное пальто кремового цвета, сшитого из драпа времён застойного периода восьмидесятых годов прошлого столетия; чёрные лакированные туфли, относящиеся к мутному периоду начала хищнической перестройки

экономики, когда под видом кожи мелкие дельцы продавали любую подходящую дешевую ткань, густо выкрашенную эмалью; пушистые старушечьи волосы увенчивались красивым светло-коричневым беретом всего лишь четырёхлетней давности, то есть изготовленным, возможно, в

третьем тысячелетии.

Пока он, тщательно рассматривая посетительницу, одновременно размышлял, каким же образом повести себя дальше, та жеманно присела на краешек табурета, раскрыла блестящий полиэтиленовый пакет с изображением начавшей угасать российской певицы Маши Распутиной и победоносно водрузила на его обшарпанный стол изящную четырёхгранную бутылку с броской этикеткой.

– Возьмите, Сергей. Через несколько дней будет Благовещенье. Я хочу поздравить вас с этим основным христианским праздником.

– Боже мой! Немедленно уберите! – густо покраснел Сергей от негодования на самого себя – столько времени «мурыжил» бабку, что она приняла его за спесивого вымогателя.

Молодой человек даже оглянулся, словно разыскивая подсказку, чем доказать ей свою непричастность к гадкой шайке мздоимцев, однако на стене, кроме выцветшего польского календаря за прошлый год ничего не было.

В результате такого действия в бесшабашную голову Каленчука, ещё до отказа заполненную двумя типами кратких военных изречений: «так точно» и «никак нет», и пока не привыкшую к основательным и серьёзным раздумьям, вместе с напористыми сивашскими сквозняками залетела мысль, по отношению к возникшей ситуации двуликая, как римский бог Янус. От чего

в кабинете выгорела глянцевая зарубежная бумага, если он находится на северной стороне и недоступен для лучей яркого южного солнца?

Надо признать, что данная мысль никак не соответствовала текущему моменту.

А Валентина Прокофьевна, не ведая ветреных помыслов молодого журналиста, скромно улыбнулась:

– Это – «Медофф». Марочная. Одна из соседок работает на рынке в лаборатории за контролем качества мяса. Ей все равно приносят. Водочка – дармовая. Люди утверждают, якобы она настояна на ста лечебных травах.

Пейте себе на здоровье! Лечитесь.

Огорошенный непредвиденной ситуацией Сергей в ответ смог пролепетать лишь пару банальных слов:

– Спасибо зарядке – здоровье в порядке.

Но эта ничего не значащая фраза вернула разум Каленчука в нормальное состояние, его голос принял прежнее уверенное звучание, и в нём не было намёка, как на снобизм, так и на непрошеную застенчивость.

И бутылка спиртного не имела к этому изменению никакого отношения.

– Валентина Прокофьевна, о чём вы хотели мне поведать?

Старушка тоже, немного успокоившись, сразу взялась излагать свою историю, и, судя, как по ходу рассказа временами взволнованно подрагивала её левая половина лица и раздавалось частое хмыканье, повествование было ей глубоко не безразличным:

– Судьба преподнесла Тамаре сплошные мучения и тернии. Я, ведь, не спроста появилась здесь в канун церковного праздника, Правда, очень

мучилась, переживала, – складно ли у меня получится… Короче говоря, мы с подругой родились в Благовещенске. Знаете ли, это своеобразный дальневосточный студенческий город, который стоит на берегу Амура…

Сергей Каленчук в течение долгих двух часов утвердительно кивал головой, давая понять, что и волнительное журчание её голоса, и сама история его чрезвычайно заинтересовали.

Если старушка обращалась непосредственно к нему с различными вопросами, то он немногословно произносил: «да, слышал», или «да, видел»,

или «нет, не знаю». И лишь однажды в средине неторопливого описания событий Сергей недоверчиво поднял брови, подвергнув сомнению утверждение, что китайский город, стоявший на другом берегу Амура, является теперь прекраснейшим процветающим городом с небоскрёбами и многочисленными неоновыми огнями. И совсем нахмурился после её фразы: «у нас советскую власть облили грязью, а коммунистический Китай живет и здравствует».

У него на этот счёт имелось совсем противоположное мнение…

Мало-помалу энергия Валентины Прокофьевны стала терять высокий первоначальный уровень задора, почувствовалось приближение финала длительного монолога, но именно в этот момент Сергей вдруг ощутил, что изложенная история возбуждает в нем неподдельное любопытство.

Года два назад втайне от окружающих он попытался записать собственные наблюдения о событиях, происшедших в стране за последнее десятилетие. Ему показалось, что старушка удивительно и точно подметила их крайнюю исключительность.

От внимания Сергея не ускользнул факт пребывания Валентины Прокофьевны почти во всех «горячих» точках мира, существовавших во второй половине двадцатого столетия. Где только не носил изменчивый рок весьма трудолюбивую «медичку», она работала и на Кубе, и в Эфиопии, и в Афганистане, и во Вьетнаме.

Первого любимого человека, давшего ей возможность родить единственного ребенка, она потеряла ещё в Северной Корее, второго – в джунглях Анголы.

Фортуна свела эту замечательную женщину со многими известными в те годы людьми. Среди них были видные политики, боевые генералы, народные артисты.

А то, что случилось с ней после распада Советского Союза, глубоко потрясло молодого человека. В конце концов, потеряв взрослую дочь,

собственное жильё и все свои сбережения, женщина оказалась вынужденной ютиться в полуразрушенном малосемейном общежитии вместе с такими же, как она, несчастными людьми – крымскими татарами, вернувшимися на родину после долгих лет депортации.

И тогда молодой человек основное внимание сосредоточил на жизни самой Валентины Прокофьевны. Очень уж неординарной выглядела её собственная судьба.

Но для этого надо было тактично завершить историю о Тамаре, ровеснице

старушки. Тут Сергей, стараясь быть не особенно навязчивым, тихо попросил:

– Остановитесь, пожалуйста, поподробней на описании героического подвига или поступка вашей подруги, ради чего вы появились в редакции.

Валентина Прокофьевна с удивлением округлила выцветшие голубые глаза и укоризненно покачала седой пушистой головой:

– Серёжа, разве вы не заметили, что вся жизнь Тамары – сплошное проявление героизма? Вам приходилось почти с пелёнок пользоваться костылями?

– Нет, – виновато изрек молодой человек.

– Вот видите! У неё – не жизнь, а бесконечные слёзы. Во всяком случае, я бы ревела все дни напролёт. Только, если Тамара плакала, то тайком от всех.

При этом она являлась заводилой многих институтских мероприятий. Была гордая и упорная. Какой ещё подвиг от неё вы требуете?

Внимательно слушая посетительницу, он непроизвольно начал отбрасывать из памяти любые подробности, связанные с Тамарой, но, поняв, что такое поведение не могло пройти незамеченным, Сергей решил исправить ситуацию:

– Вы не сказали, где сейчас живёт Тамара? Тоже в Северокрымске?

Накрашенные брови старушки быстро метнулись вверх, в блеклых глазах появились искорки нехорошего блеска, в них вновь всколыхнулась волна глубокого недоверия.

К счастью, Сергей уже понял совершенную ошибку и усиленно искал выхода из дурацкого казуса, созданного непродуманным опрометчивым вопросом.

Наконец, до него дошло, что до настоящего журналиста ему ещё далеко.

Но умудрённая опытом старушка поняла внутренне состояние Сергея.

– Я же вам упоминала, Тамара давно умела, - чуть слышно прошептала она и этот укоризненный шепот прозвучал для Каленчука оглушительным ударом по черепной коробке.

– Простите меня, Валентина Прокофьевна, в очередной раз прошу, великодушно простите. Откровенно сказать, я слишком увлёкся вашими личными воспоминаниями.

– Что мои воспоминания! Я – здоровая русская женщина, не инвалид.

– Не знаю, захочет ли редактор напечатать что-либо о вашей подруге, но я обязательно возьмусь за перо. Пока не представляю, будет ли это простая заметка, краткий очерк или нечто существенное. Например, пространное описание.… Хочу поделиться с вами секретом, я уже когда-то мечтал написать повесть о непростых судьбах простых людей, которые жили в перестроечное время. Судьба многих из них – не подвиг, скорей всего опыт или целая наука о человеческом выживании в условиях адского экономического хаоса. Сейчас пишут о чём угодно: с кем, простите, спит известный российский или украинский певец, где покупает платья восходящая молодая кинозвезда, чем кормит шавку сверхсексапильная модельерша с мировым именем. Пишут об извращенцах, многожёнцах, ворах, бандюгах, о стриптизёрах и стриптизёршах, только нет ни одной книжки о простом нормальном среднем человеке, который в тюрьме не сидел, никого не насиловал, а тихо мирно прожил ни один десяток лет со своей единственной женой. Но чтоб такую книгу читали, нужен талант, нужно написать её от чистого сердца и с величайшим умом. Не знаю, получится у меня или нет, всё-таки я возьмусь…

Тут Сергей мимоходом глянул на часы и непомерно ужаснулся:

– Боже мой, рабочий день давно закончился! Я здесь заговорил вас своей чепухой. Наверное, вы проголодались и поскорей желаете попасть домой?

Ещё раз прошу извинить меня за бестактное поведение. Давайте продолжим нашу беседу в понедельник? Может быть, вы припомните множество других интересных случаев из жизни Тамары и своей личной?…

Когда Валентина Прокофьевна вышла из кабинета, Сергей с раскаянием подумал: надо всегда жить собственным умом и беспрекословно не следовать каждому указанию начальника.

Зачем он устроил позорную экзекуцию такой славной и милой старушке?
2
– Снова меня хочешь перед всем городом опозорить? Эта тряпка на тебе,

как дерюжный мешок! – строго заявила Антонина Игнатьевна, негодующим взором придирчиво осматривая дочь, худенькую двадцатидвухлетнюю девушку с карими миндалевидными глазами.

– Мать, мне уже осточертело: то – не идёт, это – не к лицу! Куда твои очи смотрели при покупке? В собственную задницу что ли?

– Хами, хами матери. А кто платье откромсал? В такой рогоже можешь сидеть дома, я с тобой на улицу не выйду!

– Ой, ой, ой! Огорчила.… Хватит! Наелась я твоими дурацкими советами по горло.

– Разве тебе желают худа?

– А ты не изводи меня чертовски обрыдлыми поучениями! Посчитай, сколько мне лет! Может, снова в школу отправишь? В первый класс. Только,

скорей всего, я сама буду вынуждена пойти…. К врачу. Потому что после

каждого курса воспитательной работы нужно за больничным обращаться.

– Мне надоело горло надрывать по любому пустяку!

– У человека не только горло может болеть, но и душа.

– Не смеши людей! Душа, видите ли, у ней разболелась. Бюллетень захотела. Да ты сама меня до психушки доведёшь!

– Мать! Я сказала, – хватит мне полоскать нервные окончания. Вон, все девки из моего класса давно замужем, а я из-за тебя даже в задрипанный сельскохозяйственный институт не смогла попасть. Вечно ходишь в долгах, как в шелках. Деньги надо было копить, советчица старорежимная! Лучше бы тебе совсем меня не рожать!

– Оксана! – мать взволнованно бросила на стол мокрое кухонное полотенце, вместо того, чтобы повесить его сушить на специальную капроновый шнур, натянутый через всю кухню. Затем отрешенным взглядом уставилась в окно.

– Что, Оксана? Кроме того, я из-за тебя Петьку Остапенко бросила, а он теперь два магазина держит.… Заладила старую отцовскую песню: береги честь смолоду, береги честь смолоду! – продолжала кричать Оксана, не обращая внимания на горестные материнские вздохи. – Отец со своей честностью еле-еле до капитана дослужился и сразу помер. Много он добра оставил на капитанскую дочку?

– Постыдись!

– Не смей, постыдись, нельзя. У тебя других фраз в лексиконе нет. Как в

детском мультике! Допоздна не гуляй, на танцы не ходи…

– Оксана…

– Хватит! Не люблю, когда меня перебивают. Мне не пять лет. А зачем Филиппчука выгнала из квартиры?

– Тот не ухажёр, который в пьяном состоянии…

– Ну, давай, давай, давай! Что ещё придумаешь?

– Ничего, – устало промолвила Антонина Игнатьевна, – нельзя так с матерью обращаться. Не хочу с тобой больше вести разговор.

– Нет уж! Если сказала «а», то говори «б».

– Да ты фактически уже стала «б», – не выдержав нервного напряжения, истошно завопила Антонина Игнатьевна. – Через день в двенадцать часов ночи домой волочешься!

– Тебе: Остапенко – молодой, Филиппчук – старый и …пьянь беспробудная, хотя он пьёт не больше, чем другие.… Надоело! Стану теперь жить только своим умом! – Оксана тоже снова перешла на крик и выбежала в прихожую, – не указывай больше, во сколько и с кем мне приходить в свой собственный дом! И вообще, лучше в общагу уйти, чем выслушивать твои взбалмошные, почти безрассудные оскорбления. Или на квартиру к Райке Кваниной, её муж вот-вот в Киев на заработки уедет…

…Рассерженная Оксана громко хлопнула дверью, опрометью выскочила на улицу и потом, немного успокоившись, неторопливо зашагала к центру города. Ей понадобилось ещё некоторое время, чтобы отойти от очередной перебранки.

По правде сказать, прошедшая размолвка явилась для неё пустым сотрясением воздуха и не задевала уязвлённое самолюбие девушки.

Как, например, месяц или два месяца назад.

Она теперь наотрез отказалась поступать согласно суесловным советам

уже не молодой матери. Оксане лишь захотелось по привычке выговориться, спустить пар, вызванный мелочными въедливыми придирками родительницы и ещё раз напомнить ей, что всё, сделанное Антониной Игнатьевной в течение целой жизни, оказалось сплошной нескончаемой ошибкой.

Неужели она, Оксана, симпатичная стройная девушка, на которую абсолютно каждый прохожий мужского пола бросает чересчур пытливый взор, но которая засиделась в девках из-за дурного материнского характера, станет и до сих пор терпеть её ежедневные морально устаревшие наставления? Это же форменное издевательство над личностью!

Город – не деревня, где на каждом углу – то сеновал, то куча соломы.

Здесь, если парня в дом не затащишь, вряд ли он будет потом за тобой ухаживать? Не станешь, ведь, целоваться прямо на перекрёстке улицы Менделеева с улицей Калинина – двух самых оживлённых магистралях нашего городишка! При чем, мне не семнадцать лет и для обыкновенных поцелуев я давно перезрела. Да, моя мать в старые времена бегала за своим капитаном, как собачка, целый год. Но разве можно нынче этим гордиться?

Теперь даже по телеку показывают, что любая стоящая девушка должна уметь лечь в постель через пять минут знакомства. А у неё, у Оксаны, по сути

даже обняться негде! Конечно, она обладает авантажной внешностью, красота – настоящий божий дар, однако сейчас любая уродина может размалевать морду, как ей заблагорассудится. Так что божий дар – ни к чему!

Если деньги в кошельке есть, из тебя в модных салонах копию самой известной кинозвезды сделают.

У матери в башке – одна древняя дефективная психология: порядочная девушка обязательно должна быть похожа на дверь с надёжным замком, кто ключик упорно и старательно подберёт, тот и откроет. Да сейчас ни один умный мужик долго возиться перед закрытыми воротами не станет! В какую

красивую обшивку их не наряди.

Вон сколько «ночных бабочек» тусуется вечерами перед городским дворцом культуры! В каждую живую дверюшку стучись – сама распахнётся!

Тут же однокомнатный карцер с настоящей Бабой-Ягой, от которой самый решительный женишок в ужас придёт. Архаизм плюс абсолютизм!…

Пока Оксана вальяжной походкой шагала к центру Северокрымска, где

возле «белого дома» ей была назначена очередная встреча одним очень ценным «кадром», девушка многое передумала. Конечно, эти мысли, как и

продолжительная ссора с матерью, решающего значения не имели, всё катилось, вроде бы по инерции, Оксане хотелось лишь одного, чтобы вредной

родительнице лишний раз икнулось перед сном. Кроме того, они давали

окончательную разрядку отрицательной энергии, накопившейся вследствие

ненавистной ежедневной перебранки…

Естественно, Оксана, наученная горьким опытом, повела себя с приглянувшимся человеком не по материнским канонам, а согласно убедительным рекомендациям, почерпнутым в одном из женских журналов. То ли в «Даше», то ли в «Лизе» – она сейчас уже не помнит.

И этот действительно первый любовный роман начался с того знаменательного дня, когда в их учреждении появился новый руководитель.

Архиважное событие произошло ещё в апреле, она точно помнит совершенно изумительную дату – всемирный день космонавтики. Будто её саму запустили тогда на космическую орбиту.

Оксана по Зодиаку была Девой и гороскоп, словно специально для неё вынес совершенно магический вердикт, который наподобие волшебного приказа начал незамедлительным образом претворяться в жизнь.

Разумеется, она сама тоже внесла в исполнение весомую лепту. Вот что вещали его строки: «В среду у вас откроется третий глаз и обострится шестое чувство. Так что будьте начеку! При создании новых взаимоотношений используйте любую ситуацию, вы будете вне конкуренции».

Эти слова, воздушно и легко скользнув по клавиатуре неискушенного сердечка, прозвучали, как разноголосое продолжительное глиссандо или как

прекраснейшие стихи, написанные талантливым поэтом исключительно для

Оксаны, но, самое главное, они безукоризненно привели её в объятия долгожданного любимого человека.

Вот и не верь теперь гороскопам!

Начав приятное погружение в тёплое море красивых воспоминаний,

девушка решительно выкинула из головы последние отголоски домашней

ругани, мечтательно улыбнулась и теперь уже целиком отдалась самым сладчайшим мыслям, связанным с предстоящей встречей.
3
В городке, жилища которого круглый год продувались настырными сивашскими сквозняками, Сергей Каленчук оказался благодаря протекции Игонина Анатолия Ивановича, двоюродного брата покойного отца.

Его дядя бессменно вот уже второй десяток лет находился на высокой должности вице-мэра, то есть первого заместителя городского головы

Северокрымска и являл из себя именно ту личность, которая, достигнув определённого положения в обществе, напрочь отбрасывает честолюбивые мечты и, несмотря на имеющийся довольно высокий личный потенциал, верой и правдой прислуживает своим постоянно меняющимся руководителям.

Может быть, поэтому коммунальное хозяйство Северокрымска в отличие от других крымских городов сумело неплохо сохраниться. Оно выжило и в «загнивающих» условиях «застольного» периода, и в условиях тяжелой поступи «криминальной перестройки», разваливающей на пути всё, что не могло быть использовано для стремительного обогащения бывших постоянных обитателей тюремных камер, и в условиях успешного процветания нынешних коррупционеров, не признающих, кроме запаха денег, иных других свежих демократических веяний.

Даже в самые глухие «беспросветные годы» горожане получали горячую воду, хотя и не каждый день, но с соблюдением неукоснительно выполняющегося графика её подачи.

Именно Анатолий Иванович порекомендовал Ингерову принять на работу молодого родственника, подающего кое-какие литературные надежды, однако после очередного сокращения флота оставшегося не у дел. Игонин знал о странном юношеском увлечении Сергея – «кропать» всевозможные

оды и сонеты, а также сочинять неправдоподобные истории…

Вечером в пятницу, завершив продолжительную беседу с Валентиной Прокофьевной, Сергей появился у своего «высокопоставленного» протеже.

Тот его радушно принял, но не удержался от повторения ранее высказанной идеи:

– Поработаешь в редакции «Присивашья» месяцев шесть, приглядишься к народу, За это время я тебе гарантирую подобрать место в горисполкоме. Скоро на заслуженный отдых отправляется заведующий организационным отделом. Думаю, что мэр меня поддержит. Сколько ты получал, служа на

флоте?

– Ну,… – замялся Сергей.



– Можешь не говорить, приблизительно сам знаю. На «государевой» службе будешь получать поболе. Естественно, со временем. А пока я здесь, тебя ни один чиновник пальцем тронуть не посмеет. Не коснутся никакие штатные изменения.

– Я…


– Ты же при штабе флота крутился. Чего тут якать? Адаптация пройдёт нормально.

– Служа в отделе общественных связей флота,… – едва успел вставить пару слов Сергей, как тут же был вновь прерван напористым и многословным дядей.

– Значит, дело тебе знакомое. Узнаешь местную руководящую и предпринимательскую элиту. Жильё подыскал?

– У одной бабки. У неё четыре комнаты, одна выделена мне в полное распоряжение.

– Отлично! Старая?

– Древняя. Пятьдесят два года. Она на льготной пенсии.

– Чего ты везёшь? Какая, к едрене фене, бабка? С ней ещё запросто можно флирт закрутить. Даже тебе. А мне совершить, так сказать, адюльтер, то есть акт супружеской неверности, – довольно всхохотнул полный, как колобок, Анатолий Иванович, – скажи, как зовут эту бабку, может на огонёк загляну.

– Викжель. Маркиза Карловна Викжель.

– О, знаю такую. Лет десять назад была первоклассной шлюшкой. Главное, безотказной. Так что не стесняйся, бери любовные уроки. Это никогда не поздно. Кстати, некоторое время она даже у нас в «белом доме» работала,

секретаршей у директора фонда занятости, моего лепшего приятеля. А ещё

раньше в пору своей молодости Маркиза вкалывала на местной химии. Её сослали сюда на перевоспитание за какие-то мелкие махинации, потом она

осталась работать на бромном заводе. В общем, прошла огонь и воду.

– Анатолий Иванович, – с обидой проговорил Сергей, – будто в нашем городе все девчонки вымерли, как бронтозаврихи или мамонтши.

– Хе! Тогда ещё проще: у Маркизы есть две дочки, обе – красавицы расписные. Правда, у обоих отцы неизвестны даже для самой матери, но…

– Дядя, мне всего лишь двадцать восемь, – снова не выдержал Сергей, перебив словоохотливого дядю, – дайте хоть по-настоящему на белый свет взглянуть! В штабе флота раньше десяти вечера домой не отпускали. То

комиссии, то проверки.

– Не вешай мне лапшу! Догадываюсь, почему поздно со службы возвращался. Ты же – дзюдоист, атлет, вылитый дискобол. Такого красавца

любая баба не упустит. Неужто их в Севастополе не было? Короче, не стесняйся, ежели чего – помогу одну из дочек сосватать.

– Бог мой, Анатолий Иванович, вы отстали от жизни минимум лет на пять!

Обе дочки и Фредерина, и Анжелина – в Киеве, обе давно замужем! При чём

Вышли за деньги, поэтому-то Маркиза Карловна, в принципе, не бедствует. Не похожа на бедноту, даже при первом рассмотрении. Она и сама теперь женщина деловая и очень серьёзная, истинная немка. Арийка.

– Ха-ха-ха! – зашелся в оглушительном смехе Игонин, хватаясь обеими руками за полный живот, точно его «трудовая мозоль» сейчас оторвётся и взлетит к потолку. – Ой, умора! Отыскал в Северокрымске истинную арийку»! Да её отец – обыкновенный одесский беспризорник. Говорят,

в двадцатые годы прошлого века в детдоме при железной дороге содержался.

Отсюда – фамилия Карл Викжель. Так раньше назывался сокращенно

Всероссийский Союз железнодорожников, а имя ему дали подчиненные

Железного Феликса, то есть Дзержинского, в честь Карла Маркса. Он и

дочку назвал Марксиной. В те годы, до смерти Сталина, начальника концкоммунистического лагеря, на свет появились тысячи различных

Энгельсин, Вилен, Революций и даже Экономик. Теперь кое-каким, ещё не слишком древним бедняжкам приходится срочно менять прежние партийные клички на новые. Кстати, учти, Маркиза Карловна категорически не воспринимает былой советский период.

– Это я успел заметить. Вчера соседский мальчонка назвал её тётей, так Маркиза Карловна на полном серьёзе сказала его матери, видимо, не слишком зажиточной женщине: «Объясни своему оборвышу, что я ему – Маркиза Карловна. Какая ещё тётя?». Потом, увидев меня, поясняюще добавила: «Пора очищаться от накипи совкового плебейского обращения, эпоха правления недовоспитанных коммуняк закончилась». А сегодня утром зашла в мою комнату, впрочем, не постучавшись, и тоже на полном серьёзе попросила помочь ей отыскать в родне дворянские корни.

– Тут каждый по-своему с ума сходит. Смотри, как усиленно крестятся бывшие парт вожди, нынче отхватившие от государственной кормушки кусок сладкого пирога. А Маркиза в целом – женщина хоть куда, не плохая. Дурного не посоветует. Если ей ещё космическую операцию в созвездии хари сделать, то за перший сорт сойдет, – Анатолий Иванович снова схватился за живот и смеялся так долго и заразительно, что Сергей невольно хихикнул заодно с дядей.

– Шучу, конечно, – произнёс, в конце концов, Игонин, вытирая слёзы с одутловатого старческого лица, – ладно, поживёшь у Маркизы пару-тройку месяцев, затем я помогу тебе купить однокомнатную квартирку поближе к моему коттеджу, а уж после этого, наверное, надо будет обзаводиться собственной хозяйкой.

– Анатолий Иванович, хватит вам издеваться…

– Молчи, салабон, я тоже во флоте служил. И звание у меня теперь повыше твоего,…так сказать, военное наследие советского прошлого. Не забывай наше уральское присловье: «в тридцать лет жены нет и не будет». А без жены под старость – не туды и не сюды. Здешние девки, ты правильно заметил, все как на подбор, не чета вашим севастопольским мымрам. Стройные, красивые, непорочные, а, главное, умные…

… В понедельник доброе лицо Валентины Прокофьевны, окруженное светлым нимбом седых волос, вновь засияло в мрачном кабинете Каленчука, внеся в помещение нечто особенное. Неземное, духовное. Сергей в свою очередь тоже постарался навести в нём кое-какой порядок: содрал со стены старый календарь, спрятал в шкаф смятые газеты и накрыл стол чистым листом ватмана.

Старушка, не мешкая, протянула молодому человеку синюю ученическую тетрадочку, исписанную мелким неровным почерком, и небольшую записную книжку, которая оказалась её старым дневником. В нем было вложено несколько старых черно-белых фотографий, пожелтевших от длительного хранения.

– Передаю вам, Сергей, как кто-то выразился, тезисы своих чистосердечных откровений, а также хочу показать дневник, который вела в молодости. Тетрадочку я разделила на две части. В первой – листа четыре или три, я кратко упомянула о себе, ибо свою жизнь считаю неразрывно связанной с жизнью Тамары, собственно, открыла перед вами своё сердце. Как на исповеди. Вторая часть, то есть почти вся тетрадь, посвящена жизни моей подруги.… Вот, посмотрите на фотографии. На них всюду и везде присутствует Тамара. Конечно, снимки уже помутнели и плохо передают очарование и обаятельность подруги детства... На первой фотографии мы стоим возле здания строящейся школы. Обратите внимание, Тамара держит лопату. Она после перенесённого полиомиелита на всю жизнь осталась инвалидом: раньше эта болезнь вообще не поддавалась лечению. Но, несмотря на это, Тамара работала, как могла, наравне со всеми. Такая уж была она упорная и настырная…

…Сергей теперь с удвоенным вниманием слушал конец истории, и ему теперь уже нравился журчащий успокаивающий голос Валентины Прокофьевны, иногда переходящий в непроизвольное дребезжание. В такие мгновения молодой человек очень боялся, что старушка может ненароком расплакаться, а он, мужлан с въевшейся в кости морской строевой выправкой, и мозгами, высушенными флотскими инструкциями и наставлениями, в данной ситуации ни чем не сможет ей помочь.

«Хотя почему? – задумался Каленчук. – Ведь, я твёрдо решил рассказать людям, прежде всего о ней самой, ну и, конечно, упомянуть о подруге. Может статься, мое повествование скрасит жизнь Валентине Прокофьевне, этой доброй и скромной женщине? Пусть не роман, но, во всяком случае, пространное описание должно получится, тем более, кое-какие наброски уже у меня есть».

И вдруг непростые судьбы двух русских женщин, органически вписавшись в его начатое, но неоконченное произведение, предстали перед ним, словно две раскрытые ладони, по которым можно будет без труда прочитать собственную задумку.

Он не мог не внимать зову протянутых навстречу дружеских рук, нежданно-негаданно возникших в его пылком воображении и умоляющих поведать современную женскую долю в назидание потомкам.

В этот момент Сергей твёрдо уверовал в свои литературные способности.

И уже перед глазами молодого человека возникло название будущей повести.

Конечно, она будет называться «Линии судьбы» или… «Линия жизни»…

А Валентина Прокофьевна продолжала увлеченно комментировать старые снимки:

– А здесь мы с Тамарой в аудитории Благовещенского медицинского

института. Тогда ей было особенно плохо. Сами понимаете, с одной стороны – страстная молодость, с другой стороны – проклятая хромота, скрипучие костыли. Хотя никто из однокурсников ни разу не обозвал её хромоножкой.

К чести сказать, Тамара вела себя достойно. Достаточно упомянуть, что ни одна студенческая вечеринка не проходила без её участия. Ни одна!

– Простите, какая у вас была специализация?

– Врач-лечебник. О, вам, молодым, – оживилась Валентина Прокофьевна

и её голос, вдруг ставший немного монотонным, вновь зажурчал весело и бодро, – по всей вероятности, не привелось слышать о такой профессии. А

в те годы врач мог принимать роды, делать рентгеновские снимки, бороться с радикулитом, то есть, как нынче говорят, лечебник был специалистом широкого профиля. Я, например, по началу трудилась рентгенологом, а потом, после соответствующих курсов, стала акушером.

– А Тамара?

– Кадровики сделали ей медвежью услугу: заставили перебирать бумаги в ординаторской, в основном, истории болезней. Но через полгода нудного врепрепровождения, не требующего высшего образования, она категорически воспротивилась воле своего начальства, считающего её назначение проявлением заботы. Тамара дошла до самого министра, но добилась перевода в ортопедию. Впоследствии моя подруга выросла в известного врача-ортопеда. Стала делать весьма сложные операции, даже готовилась к защите докторской диссертации. К ому времени она уже перебралась в Санкт-Петербург, где сама легла под скальпель и вскоре смогла навсегда распрощаться с ненавистными костылями. Стала ходить с тростью.

– Что-то вы не рассказываете о вашей личной жизни, – тактично намекнул Сергей, изо всех сил стараясь, чтобы Валентина Прокофьевна не поняла его истинного намерения. Пусть будущее произведение явится для старушки наподобие неожиданного сюрприза-подарка.

– Она изложена в первой части ученической тетради, – довольно сухо промолвила старушка и, даже не заметив стеснительной просьбы молодого человека, вновь принялась рассказывать о Тамаре, – ах да, я забыла упомянуть, что подруга стала закоренелой холостячкой. Где-то в средине

семидесятых годов я робко посоветовала ей родить ребёночка. Куда там!

Было столько возмущения: «Что я тебе, проститутка? С кем попало лягу?»

На эту щепетильную тему мы больше не разговаривали. Ей стукнуло уже

тридцать семь лет … кхм.

Старушка заволновалась, глянула на крохотные ручные часики и с твердостью сказала:

– Всё! Извините, моё время истекает. Дальнейшую судьбу подруги вы узнаете из этой синей тетрадочки.

Когда Валентина Прокофьевна покинула кабинет, Сергей туже на сто процентов был уверен, что напишет повесть, в которой она будет главным действующим лицом. Тамара его уже больше не интересовала и он, не читая,

отправил записки в «долгий ящик», то есть просто засунул в стопку каких-то

книг в стареньком шкафчике со скрипучими дверцами.

Точно так же Сергей когда-то поступил со своими первыми литературными опытами, потому что случайно услышал мнение одного провинциального «мастистого» писателя, выступающего по севастопольскому телевидению: «Во времена кризисов писатели пишут плохо, а читатели читают плохо. У талантов, как правило, в кризисные годы нет денег, чтобы напечатать свои чересчур умные мысли, а у наиболее усердных читателей нет денег, чтобы покупать серьёзные книги. В любую смутную пору или эпоху, чтобы уйти от

дикой реальной действительности, люди интересуются только сказками о прекрасной жизни, всяческой фантастической чушью или неправдоподобными детективными историями».

Сейчас Сергей даже обрадовался, что не сотворил огромную глупость – не

вынес на всеобщее обозрение своё уродливое детище. В тот момент он, конечно, был не готов к созидательной, по-настоящему творческой работе. Из скоропалительной затеи не могло получиться какой-либо путевой вещи.

Теперь сложилась совершенно иная ситуация. Появился опыт, как жизненный, так и писательский. Кроме того, Валентина Прокофьевна изменила его мышление в лучшую сторону, Сергей словно очнулся от состояния литературного анабиоза и всё своё внимание сконцентрировал на новой претенциозной идее…

Между тем работа в редакции оказалась на редкость спокойной. Основной материал газеты готовил сам Геннадий Аркадьевич Ингеров. Роль Сергея сводилась на первых порах к минимуму: откопать в жизни местных провинциалов незаурядное «горячее» событие, заслуживающее внимания, в общем-то, инфантильных подписчиков. А вот «отпаривать жареный факт» и доводить его до необходимой кондиции, чтобы усладить не слишком «требовательные умственные желудки статистической массы средних читателей» брался уже сам главный редактор.

В результате такой рутинной деятельности в газете появлялась публикация за подписью «ГАИ», если дело касалось событий на автодорогах, или за подписью «Геро И. Н.», если речь шла о пьяницах и наркоманах, а в большинстве случаев редактор подписывался загадочно «И. Н. Грове».

Сложившееся положение оказалось на руку молодому журналисту, у него всегда имелось много свободного времени, и уже в конце мая повесть в основном была завершена. Он, как уже говорилось, нарочно не стал показывать своё творение Валентине Прокофьевне. Сергей и в самом деле думал, что повесть будет для престарелой женщины своеобразным стимулом

в жизни, в настоящее время постепенно переходящей в тягость. Во всяком случае, так он понял, слушая её продолжительный рассказ. Однако, к тому, что она, а вовсе не Тамара, будет героиней книги, Валентину Прокофьевну ещё надо в дальнейшем незаметно подготовить.

Внутреннее чутьё подсказывало Каленчуку о некой оригинальности этой книги, молодого человека только смущали отдельные ипохондрические раздумья о том, будет ли произведение воспринято современной молодёжью,

именно той частью общества, для которой она по замыслу предназначалась.

Дядя, в далёком прошлом окончивший институт культуры, человек прекрасно разбирающийся в искусстве, был повестью буквально огорошен.

Он с присущей ему прямотой заявил: «Да, у тебя, Сергей, проклёвывается истинное дарование! Безусловно, ты пошел в отца. Покойный Петро в молодости тоже вирши сочинял».

Однако природная скромность заставила Сергея Каленчука поначалу сдерживать радостные эмоции, а потом вдруг появилась новая довольно беспокойная мысль: «А не пополню ли я стройные ряды многочисленных графоманов? Не является ли моё творение результатом патологической серости ума?»


4
Наташа Головачёва, девушка из древнего города Бологое, стоящего между двумя современными российскими мегаполисами, Москвой и Петербургом, в отличие от Сергея Каленчука оказалась в степных крымских краях благодаря стечению целого ряда необычных обстоятельств. Самым первым явилось то, что она вздумала поучиться уму разуму на филологическом факультете самого престижного в стране Московского государственного института.

Посчитав себя умнее всех других сверстниц, девушка почему-то решила, что поступать туда никто не решится, ибо вероятность попадания в желаемую цель является величиной мизерной. А поскольку данное утверждение не отрицалось даже отъявленными школьными нигилистками, то она, наиболее умная и наиболее находчивая выпускница, даже претендовавшая на получение золотой медали, может вполне рассчитывать на успех задуманного предприятия. Ведь, наверняка, точно таким же образом, как её глупые одноклассницы, рассуждает и думает подавляющее большинство российских девчонок. Следовательно, её ожидает низкий конкурс, и она сможет исполнить заветную мечту.

Всё произошло по задуманному сценарию

Но только на первых порах. По крайней мере, за два дня до начала приёмных экзаменов, когда на двести имеющихся мест претендовало от силы около ста абитуриентов. Однако в последний день столы приёмной комиссии утонули в штормовом море заявлений.

Для Наташи Головачёвой, девушки из небольшого населенного пункта равноудалённого от двух столичных городов, конкурс обернулся большой личной трагедией. Только одних медалистов оказалось свыше двухсот, не говоря уже о ребятах, окончивших различные специализированные математические школы.

Если учесть, что в те времена только-только входила в жизнь новая поэтапная система вступительных испытаний и половина всех мест уже практически была занята москвичами, сдавших экзамены ещё мае, то можно понять удручённое состояние, знать не знавшей ни о каких этапах.

Поэтому, получив на первом экзамене твёрдую хорошую отметку, Наташа

не стала испытывать судьбу, а вместе со своей новой знакомой из Пскова, рассуждавшей примерно таким же образом, как и она, метнулась в Петербург,

где, в конце концов, очутившись в профессионально-техническом училище, принялась интенсивно овладевать благородной специальностью наборщицы, то есть ремеслом весьма близким к литературе и родному языку, который боготворила с первого класса.

Родные и близкие девушки были охвачены долго не проходящим шоком, но ехать обратно в Бологое ей категорически не позволила чрезмерная гордость. К тому же сесть на шею родителей, имевших почтенный возраст, она не захотела сама.

По окончанию учёбы прелестная девушка встретила своего принца, приехавшего в северную столицу России из далёкого Крыма на заработки,

Ибо на тот период Украина, обретя независимость политическую, угодила

В жесточайший экономический кризис, то есть стала испытывать неудобства от свободы экономической.

Худощавый статный юноша с красивыми женственными чертами лица, прогуливаясь однажды по Невскому проспекту, приметил эту голубоглазую «дивчину», которая была тоже и стройна, и красива.

Так Наташа Головачёва в одночасье сначала превратилась в Наталку Головко, затем в усердную хлопотливую «хохлушку», научившуюся делать вареники даже из древесных опилок, а через год, переехав в Северокрымск, родила Степану черноокую, похожую на отца Веронику.

Ещё через несколько лет не без помощи родителей молодые купили

небольшой уютный домик на окраине города. Но, прежде всего Наташа устроилась на работу в северокрымскую районную типографию по приобретенной в Питере специальности. Сначала это учреждение работало стабильно, но общий упадок государственного хозяйства зацепил и типографию. Вскоре из ста тружеников от силы осталось две дюжины.

Когда молодой хозяйке исполнилось двадцать восемь лет, а её прелестной дочурке Веронике наступила пора шагать в школу, предприятие в соответствии с велением времени превратилось в открытое акционерное общество. Потом это аморфное образование в течение года переходило несколько раз из рук в руки, потихоньку разорялось молодыми неграмотными руководителями типа «Вованов», из пользующейся в то время телевизионной передачи «Джентльмен-шоу», пока незаметно не было «прихватизировано»

какой-то мафией, которая сократила число работающих ещё вдвое и прислала

на руководство нового директора. Но не успел тот, как следует, развернуться, вдруг основной пакет акций купил очередной киевский «крез».

Тем часом красивая и стройная наборщица Наташа Головко стала самым старейшим и, пожалуй, единственным работником предприятия, имеющим профессиональное полиграфическое образование.

А новый директор типографии, самоуверенный мужчина лет тридцати трёх с холёным надменным лицом и небольшой бородкой тип «а ля профессор»

сразу ей не понравился. Слишком уж нагло взирал киевский хлыщ на неё, имевшую, пусть не совсем толкового мужа, но зато чистую незапятнанную репутацию и прелестную семилетнюю дочурку, причём считавшуюся среди почтенных матрон улицы Вишнёвой весьма добропорядочной хозяйкой.

Наташа мгновенно почувствовала, что Наум Витальевич Токин, так звали присланного столичного начальника, в своих чрезмерно похотливых желаниях, вопреки мнению большинства сотрудниц, похож не на поджарого мартовского кота, а на большую тяжеловесную строительную машину, наподобие скрепера или грейдера, перед которой все люди, точно мелкие камушки или обычный мусор. Ради достижения эгоистичной цели они могут быть немедленно раздавлены или просто сметены в сторону.

Он способен подмять под себя и любую типографскую работницу, подумала Наташа, только увидев нахальную улыбку Токина, содержащую внутри себя громаднейшее количество, а скорей всего откровенной жестокости, если не деспотизма.

При первом же знакомстве сердечко Наташи испуганно дрогнуло, подсказывая ей непреложную истину: рано или поздно столичный хлыщ обратит на неё более пристальное внимание.

Естественно, она с давних пор привыкла к плотоядным взорам, которые бросали в её сторону посторонние мужчины. Но Наум Витальевич превзошёл всех. Бравурная непристойность струилась из его хищных глаз, как плотный ядовитый туман.

Через несколько дней после появления Токина в типографии на пыльной стене узкой лестницы, ведущей с первого этажа, где размещался её печатный станок, на четвёртый, где находились «руководящие апартаменты» директора, так кто назвал обыкновенный с точки зрения вологожанки Наташи

чулан с оббитой жестью дверью, возникла загадочная надпись в виде двух строф стихотворного палиндрома:

«Токин – ни кот,

А шут и туша».

Наташа долгое время не обращала внимания на эти корявые слова, в спешке намалёванные синей краской, причём неизвестный автор воспользовался довольно мрачным псевдонимом – «чёрная перчатка».

Но когда директор в очередной раз жадным взглядом, испепеляющим

нормальное чувство простой человеческой уверенности, она перечеркнула

хаотичные строчки, намереваясь в подходящее время написать какое-нибудь прозвище достойное киевского хлыща.

На роль кота Наум Витальевич явно не годился, а считать его простым шутом вообще было глупо и бессмысленно, тем боле называть накачанную

мускулами фигуру обычной тушей. Пока она собиралась кто-то из девчонок

начертал – «синяя борода». И тогда Наташа успокоилась.

Директор же, видимо, по отношению к ней руководствовался какой-то хитроумной схемой.

Не предпринимая активных действий, он притворился святым заоблачным агнцем. И если их взгляды порой пересекались, медленно и смиренно опускал чёрные остро отточенные ресницы, изображая нечто, вроде непритворной стыдливости. Но маскировку всё же выдавал хищнический блеск иссиня тёмных зрачков.

Приближалось жаркое крымское лето, а Токин продолжал изображать из себя туманную не заинтересованность по отношению к Наташе. К этому времени в типографии поползли слухи, что бывшие столичные хозяева выкупили хлыща из мест, где содержатся граждане, не верующие в справедливость действующего законодательства, и потому постоянно нарушающие его.

Наташа посчитала эти закулисные пересуды вполне соответствующими истине, ибо внешний облик Токина напоминал ей громилу-боевика из американских телесериалов, в которых кровь льётся таким стремительным потоком, что того и гляди брызнет с экрана неистощимым фонтаном. Но бедняга телезритель нынче обречен – нынче на всех многочисленных телеканалах идёт одна и та же сумасшедшая резня.

Наверное, прежним хозяевам было наплевать на дела их типографии, ежели

Токин втихомолку начал развивать деятельность по прямой распродаже дорогостоящего оборудования.

Намерения нового предпринимателя, выкупившего основной пакет акции

Для Наташи пока оставались тайной, но то, что Науму Витальевичу отводилась роль вершителя давно начатого процесса разрушения процветающего в прошлом предприятия, с каждым днём становилась всё ясней и ясней.

Итак, претворяя в жизнь свои похотливые замыслы, хитро мудрый Наум

Витальевич вначале совершенно не замечал Наташу. Даже во время рабочих встреч его ястребиный взгляд возносился куда-то вверх на уровень второго

Ряда огромнейших окон просторного производственного помещения.

Молодая женщина, конечно, чувствовала слбозавуалированную обманчивость и с тревогой ожидала того неприятного момента, когда Науму Витальевичу надоест докучливая игра в кошки-мышки.

Однако для изящной и миниатюрной Наташи роль бедной мышки не годилась. Она надеялась не только ускользнуть из коварных лап Токина, но

ещё по возможности своими острыми коготками исполосовать рожу коварному нахалу.

И его величество случай не заставил себя долго ждать. Он свёл их один на один на той самой вонючей лестнице, сплошь разрисованной всяческой чепухой.

– Кажется, вы – Наташа Головко? – неожиданно услышала она громкий мужской голос и быстро вскинула голову.

Перед ней стоял громила-директор, который, словно, подтверждая настенное мнение типографских работниц, неслышными кошачьими шагами спускался вниз.

Стоя на ступеньку ниже, Наташа, запрокинув голову, смотрела на мощную

фигуру Наума Витальевича, как на американский небоскрёб.

– Кажется, – сухо отрезала она и на мгновение остановилась, тревожно затаив дыхание. Но в её разволновавшейся груди что-то бешено заколотилось и загремело, нарушая мнимую тишину, ибо за стеной ещё секундой раньше начал неистово грохотать бумагорезательный станок.

Наташа автоматически шагнула влево, чтобы быстро нырнуть мимо этой живой махины.

Но Токин низко наклонился над нею, полностью заслонив имеющуюся лазейку, и, делая вид, что не расслышал голоса подчиненной, игриво произнёс:

– Так кажется или…

Старейшая работница типографии даже не успела растеряться и понять, откуда раздался резкий и очень острый звон пощечины, похожий на выстрел

из пистолета, не мгновение заглушивший неимоверный шум бумагорезательного станка. Всколыхнув густые шелковистые волосы, она

недоуменно посмотрела по сторонам. Что же произошло на самом деле?

Высокий пролёт лестничной клетки наподобие узкого горного ущелья многократно усилил отрывистый щелчок. Но поблизости, кроме её и киевского хлыща, людей не было. Значит, причина, вызвавшая странный звук кроется в ней самой!

– Кажется, вы – гнусный наглец! – успела ещё выкрикнуть Наташа и молнией пронеслась мимо оторопевшего начальника.

Затем, в тот же самый день, самая старейшая труженица типографии решила последовать примеру остальных ветеранов, много лет отдавших полиграфической промышленности.

Однако заявление об уходе пролежало на рабочем столе в течение двух последующих суток, а директор, как и прежде, перестал замечать строптивую

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Геннадий казанцев блондин с мягкой кожей