• Открытка от Махно
  • Порох в щеке
  • «Ксана, я – свой»
  • ЗАВОДСКИЕ БЫЛИ
  • КРАСНЫЕ ОБОЗЫ 1932 ГОДА
  • И ТОГДА ОФИЦЕР БЕЗОПАСНОСТИ СКАЗАЛ
  • МНОГОГОЛОСИЕ



  • страница11/33
    Дата14.01.2018
    Размер5.51 Mb.
    ТипУчебник

    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


    1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   33

    СО СМЕРТЬЮ НА «ТЫ»


    ( Очерк )

    Сегодня нельзя еще назвать его настоящего имени. Как нельзя назвать имен многих героев-чекистов, продолжающих оставаться в строю даже после того, как они получают пенсионные книжки. Многие из операций, задуманных и проведенных ими двадцать, тридцать или сорок лет назад, до сих пор не потеряли своего значения, не сменили своего грифа – «совершенно секретно».

    Говорят, что режиссер умирает в актере. Вот так же остаются в тени своих операций, как бы растворяются в них и чекисты. С той лишь разницей, что если уж умирают, то не в переносном смысле, а в буквальном – от самой что ни на есть конкретной вражеской пули.

    Открытка от Махно


    До того, как появиться в ГПУ, Алексей прошел всю гражданскую. Первая его профессия – масленщик в депо, потом должность повыше – обтирщик. Деревенский парень, он, естественно, тянулся к технике, к железной дороге. Он с радостью записался в ЧОН (части особого назначения) и вместе с товарищами стал по ночам охранять паровозы и эшелоны от бандитских налетов. Давали, правда, всего одну винтовку на пять человек, но это не помешало Леньке научиться стрелять, а чуть позднее – прибавить себе года и уехать на польский фронт. Пулеметчик на тачанке, кашевар (после тифа, когда ослабел), конный разведчик – это его новые профессии. С польского фронта – домой – добивать антоновские банды. Потом – в Туркестан: на басмачей.

    Демобилизовался – стал каменщиком, поступил учиться на рабфак. А тут комсомольский набор в ЧК.

    Итак, Ленька Токарев5 – практикант в ГПУ. Первое задание: «Будешь… сторожем охотничьего магазина».

    В городе в то время активно действовала подпольная организация «Союз анархистов». В ней действительно окопалось немало бывших махновцев. Стало известно, что они собираются делать бомбы, но из чего? Чекисты решили «помочь» им. Они придумали для Леньки вторую биографию, по которой он превратился в бывшего юнкера из купеческой семьи. Была даже изготовлена на всякий случай фотография: Ленька – в юнкерском мундире. Ленькины родители, якобы, сбежали за границу, а сам он случайно остался и теперь ищет способа расквитаться с красными.

    Через несколько дней об этом нечаянно узнает «Союз анархистов», и Ленька, как и было задумано, становится членом подпольной организации, а вскоре и секретарем этого союза (с его помощью они хотели достать порох и селитру).

    Однажды вечером решили собрать совещание «Союза анархистов» в полном составе. Оно оказалось последним. Все до одного члены союза были арестованы.

    Так практикант ЧК А. Токарев закончил первую в своей жизни операцию, расставшись с биографией юнкера. Вскоре он получил открытку из Парижа – от самого батьки Махно: «За измену приговариваю тебя к смерти через повешенье».

    Но Токарев к тому времени уже перевоплотился в… бандита, и сам черт ему был не брат.

    * * *

    Да. Это была его новая легенда, новая опасная роль.


    Порох в щеке


    Токарева «посадили» в тюрьму, в камеру к одному головорезу по кличке Сизый.

    Начальник группы по борьбе с бандитизмом перед этим сказал Алексею: «Чтобы бить бандитов, нужно знать их, нужно побыть в их шкуре самому».

    По тюрьме пустили слух: «Леньку-вольного» посадили…». Кто такой «Ленька-вольный» и откуда он взялся, толком никто не знал, но что привезли его связанным, это видели многие.

    Худощавый, угрюмый парень не разговаривал с Сизым целую неделю. Наконец, Сизый не выдержал и открылся перед Ленькой. Тогда и тот вроде бы смягчился. А еще через несколько дней они вместе бежали из тюрьмы.

    Так в самой крупной в здешних местах банде белогвардейца Жердева появился новичок.

    А вскоре произошел случай, который не только заставил бандитов признать Леньку за своего, но и сделал его правой рукой главаря.

    Ленька и сам этого не ожидал. Его и еще двоих бандитов Жердев послал в город на базар продать награбленное в отдаленных деревнях барахло.

    Приехали. Но только развернулись, как один мужик узнал что-то из своих вещей. Да, видать не один был. Закричал на весь базар: «Попа-аа-лись!». А народ злой был на бандитов, особенно крестьяне, тут уж и милицию звать не надо было. Мгновенье – и Ленька с напарником (третий успел прыгнуть на коня) оказался в кольце разъяренной толпы.

    Их били долго, истово, но, вероятно, бестолково, потому что остались живы. У Леньки были переломаны ребра и задета обухом голова. Его выходили. Напарника – не удалось.

    Отлеживаясь на кулацком хуторе, Токарев потерял всякую надежду на связь со своими. Но вот как-то услышал, что ходят вокруг приезжие землемеры из города. Подумал: «Это меня ребята ищут. Но как им дать знать о себе?..». А ночью врывается Жердев: «Неспокойно тут стало. Похоже, окружают нас. Собирайся в лес».

    Между тем Ленька почти поправился. Желтый, правда, стал, костлявый, страшный, но на ногах держался уже хорошо. Вот атаман и оставил его за себя – сам уехал километров за двести погостить к родным.

    На следующий день банда решила отметить удачный выход из окружения. Собрались в риге, прикатили две бочки самогонки.

    А ночью вся округа увидела вспыхнувшее на том месте, где стояла рига, сильное пламя и услышала разрывы гранат.

    …У станции Токарев оставил коня и на первом же поезде вернулся в город. Пришел в отдел, бросил на стол наган.

    Начальник (сурово): «Ушел из банды?».

    Токарев (тихо): «Банду я ликвидировал».

    Практика Алексея в ГПУ было совсем закончилась, да предстояла еще одна операция, которая без него состояться никак не могла.

    «Ленька-вольный» должен был, как доверенное, якобы, лицо Жердева срочно выйти на связь с другой бандой.

    Дело происходило на озере. На том берегу была явка. Леньку ждала «высокая договаривающаяся сторона».

    Шагнув из лодки с «лимонкой» в одной руке и наганом в другой, он направился прямо к костру, у которого сидело трое, в том числе и старик – палач, подручный самого Антонова, известный своими злодеяниями всем чекистам… Старик держал на коленях ружье, направленное прямо в лицо Алексею. «Чего испугался, щенок? – спросил он, кивая на гранату. «А ты, дед?» – спокойно ответил подошедший вплотную Алексей, отводя рукой с наганом дуло ружья. Выстрелы прогремели почти одновременно. Только пуля «Леньки-вольного» попала по назначению, а палач промахнулся, опалив Алексею лицо.

    Еще выстрел – и второй бандит падает прямо в костер. А третий уже скрылся в камышах. Но ненадолго. Через озеро на помощь Алексею уже плыли товарищи.

    В тот же день вечером он уехал лечиться в Севастополь – замучили головные боли.

    * * *

    Сорок лет прошло, а порох заметен в щеке Алексея Ивановича, как будто это на днях было. Правда, знакомые принимают его за… родинки.



    «В 1931 году, – вспоминает Токарев, – вызвал меня в Москву Вячеслав Рудольфович Менжинский, председатель ОГПУ. Подарил маузер и сказал: «Поедешь работать в другие края».

    «Другие края» оказались за тысячи километров от Москвы, но уже через несколько месяцев Алексей снова – в столице. Ему шел 28-й год… Газета «Известия» сообщила тогда: «На заседании Президиума ЦИК СССР состоялось вручение орденов ряду награжденных за выдающиеся заслуги перед Страной Советов». И дальше среди других фамилий была названа и его, настоящая.

    Тридцатые годы в жизни Алексея Токарева: перестрелки, погони, ни одного отпуска, обмороженные ноги…

    (Но мы условились с Алексеем Ивановичем, что о тридцатых годах я писать ничего не буду. Вероятно, скоро выйдет в свет книжка одного из товарищей Токарева, тоже чекиста, где он подробно описывает операции того времени).

    Перенесемся на Западную Украину. Лето. Сорок четвертый год… Тайное совещание в Черном лесу. Бандитские вожаки – националисты слушают напутствия гитлеровского соратника Генриха Коха:

    – Нам временно приходится покидать Западную Украину. Но здесь остаетесь вы, чтобы продолжить военные действия против большевиков. Мы снабдили вас всем необходимым, оружием, помогли соорудить для вас тайные бункеры.


    «Ксана, я – свой»


    Алексей Иванович начал с того, что подобрал себе смелых и сильных парней-чекистов, переодел их в «упистов»6) и ушел с ними в леса.

    Через какое бы село ни проходили, Токарев вызывал друже «провидныка»7) (вроде негласного старосты в этом селе, оставленного националистами).

    – Що вам потрибно?

    – Я – куренной атаман Гусляр. Слыхал? Отвечай зараз, кто у тебя жидов ховает, кто красным помогает? Фамилии? Где живут?

    И если «провиднык» послушно рапортовал, Гусляр забирал его с собой, а вместо него оставлял в хуторе своего человека.

    Но однажды и у чекистов случилась беда. Провалом ли это назвать? Все равно, только горько было потом Токареву, долго не проходила душевная боль…

    А получилось вот что. По радио Алексею Ивановичу сообщили, что служба безопасности УПА собирается вызвать на допрос машинистку соседнего куреня, нашу разведчицу. Бандиты в чем-то заподозрили ее. Гусляру поручалось взять на себя инициативу и опередить СБ, схватив Оксану первым, желая, якобы, лично разоблачить, а на деле – спасти ее. Паролем для Оксаны должен был послужить пустой патрон с вложенной в него запиской: «Ксана. Я – свой».

    Рано утром добрались до места и постучали к Оксане: «Собирайся – пойдешь с нами. Твой атаман разрешил тебя забрать». Вместе с Гусляром в хату зашли часовые здешнего куреня.

    Оксана уже несколько дней жила в тревоге. Но не выдала себя ничем. Спокойно зевнула, стала собираться. И вдруг резко обернулась с криком: «Катюги вы, будьте прокляты!». Взрыв! Через несколько минут он очнулся. Разжал кулак: на ладони лежал патрон с запиской, который он так и не успел передать Оксане.

    Да, катюги продолжали волчьими стаями носиться по Украине. Последние из них стали позднее рядиться в форму войск НКВД.

    Как-то майор Токарев прочесывал с бойцами один район. И видит – в стороне от дороги стоят два грузовика – а в них бандиты сидят (он их раньше встречал), но в нашей форме. Да это же куренной атаман Окунь. Вот так встреча! Алексей Иванович тихо передал своим хлопцам: «Как выстрелю, бейте по колесам, это бандиты», а сам двинулся навстречу Окуню. Рука в кармане шинели, палец – на курке.

    – Окунь, ты ли это? Помочь бензином?

    – Гусляр, а ты откуда?

    «Принял меня за переодетого, как он сам. Тем лучше. Но что это? Окунь тоже опускает руку в карман. Опередить его!». И Токарев стреляет, не вынимая пистолета из кармана… Еще одним осиным гнездом стало меньше на Западной Украине.

    А майор госбезопасности Токарев получает новое назначение – в Прибалтику.

    * * *


    Дзержинский говорил когда-то, что писать о ЧК можно будет только тогда, когда в ней пройдет надобность.

    Не прошла еще эта надобность. Не настало еще время, когда страна могла бы назвать всех своих безымянных героев: разведчиков и ракетчиков, военных конструкторов, чекистов и дипломатов.

    Алексей Иванович живет сейчас на Алтае. Даже близкие знакомые и соседи ничего не знают о его прошлом. Впрочем, некоторые, вероятно, догадываются, что оно было не простым и совсем не безоблачным: три ордена Красного Знамени, не считая других боевых наград, говорят сами за себя.

    Время, а главное работа, лишь о десятой доле которой я попытался рассказать, постоянный риск наложили свой отпечаток на характер Алексея Ивановича.

    Он – суховат, изящных слов в разговоре он подыскивает – рубит, что называется, с плеча. За это, кажется, кое-кто его недолюбливает. За прямоту.

    У Алексея Ивановича – особенные глаза. Нет, они не лучатся добротой и не блестят озорно и молодо, и не сверкают, и не искрятся. Штампы тут не подойдут. Глаза Токарева – холодны и внимательны.

    Лед начинает таять, когда он заговаривает о сыне («студент, в День милиции грамоту получил, с хулиганами воюет»), когда показывает фотографии боевых товарищей (этому звезду выжгли на лбу, этого расстреляли), когда рассказывает о мальчишках, которых учит в тире стрелять, как стрелял когда-то он сам по врагам революции.

    Тает лед в глазах старого чекиста.



    «Алтайская правда»,

    20 декабря 1967 года.

    После публикации:

    Из письма «Леонида Токарева» в редакцию: «…Что я могу сказать о Вашей статье? Написана хорошо, именно о чекисте по чекистски! Желаю и впредь также писать о нашей работе!».

    ЗАВОДСКИЕ БЫЛИ


    Девушка из «Мадрида»

    «Мадрид» – слово популярное среди уралмашевцев еще с 30-х годов, когда на площади имени Первой пятилетки, неподалеку от центральной проходной завода, построено было шикарное по тем временам здание, похожее на корабль. Одно время здесь жили дети испанских республиканцев, боровшихся с фашистами, поэтому, вероятно, и здание назвали именем столицы Испании. И до войны, и во время войны, и после нее, в наши дни, – это общежитие работниц завода.

    В годы Великой Отечественной здесь жили девчонки, приехавшие из многих областей страны работать на Уралмаше взамен ушедших на фронт мужчин.

    – Вот такусенькая я была после окончания школы ФЗО, – вспоминает Ольга Петровна Зотова. – Нас, триста девчонок, привезли из Кировской области. Встали на рабочие места, считай дети. Мне подставку сделали, это в цехе резки заготовок, а шаблоны тяжелые… Плакала, да делала. Переставили на другой участок, к автомату газорезательному. С неделю, наверное, я «незнахиной» простояла, еще и спецовки не было, а там искры летят, все горячее, не подойдешь. Начала работать, сил не хватает.

    Пишу на фронт отцу: папочка, я убегу к тебе, воевать будем, тяжело мне здесь. Собралась в дорогу, уже и карточки продала на «хитром рынке», пришла к себе в общежитие, смотрю – письмо от отца. Он пишет: нас здесь четверо под пулями (он сам да еще три брата). А ты никуда не бегай, работай для фронта, дождись нас, у меня мечта, чтобы ты врачом стала.

    Я пришла в цех, говорю мастеру: «Дайте мне настоящую работу, кому нужны эти железки, когда война идет».

    Он меня позвал, привел на сборку танков, подвел поближе и говорит: вот эти борта ты режешь, вот эти детали… Только тогда я поняла, что за железки делаю. Как я стала работать, откуда что взялось, ударницей стала, пишу на фронт отцу: папа, я осталась на Урале, отсюда буду помогать тебе…

    Ольга Петровна сидит в своей родной 94-1 комнате, где жила во время войны, и разговаривает с девушками, которые нынче живут здесь. Пьют чай. За окнами «Мадрида» стучат где-то в отдалении заводские прессы, ровно и надежно стучит «механическое сердце» страны, как называли в годы войны Уралмаш.



    «Комсомолка» помогла

    Сегодня сестры Рогожины – Полина Ивановна и Александра Ивановна – обе «почетные уралмашевки», живут, хотя и в отдельных квартирах, но в одном доме-башне и даже на одном этаже, так что видятся каждый день не по одному разу. А ведь случилось во время войны так, что потеряли друг друга, ничего друг о дружке не знали…

    Жили сестры в Брянске. Когда враг занял город, Шура была уже далеко на востоке – эвакуировалась вместе с заводом, где работала. Полина с мамой уехать не успели и остались на свою беду дома. Пережили много, за Шуру волновались – где она, как найдется теперь, страна-то большая. Полина партизанам помогала, а когда наши освободили Брянск, ушла в действующую армию санинструктором.

    Однажды рядового Рогожину срочно вызвал комбат.

    – По вашему приказанию…

    – Вольно, вольно, боец Рогожина. Скажи лучше, сестра у тебя есть?

    – Так точно, есть сестра, – отчеканила Полина и вдруг сбилась с привычного бравого тона. – Только потеряли мы ее, товарищ командир.

    – Не Шурой ли зовут?

    – Шуркой, – обмерла Полина, – что с ней?

    – А вот что: не твоя ли это Шурка…

    И комбат протянул Полине номер «Комсомольской правды» с фотографией красивой серьезной девушки на первой странице.

    Глянув на снимок, санинструктор прижала газету к себе:

    – Она, ей-богу, она, товарищ комбат. Откуда?

    В подписи под фотографией говорилось, что свердловская комсомолка Александра Рогожина ежедневно перевыполняет задание, выполняя ответственный заказ фронта…

    Когда лучшей сварщице на производстве уралмашевских танков Шуре Рогожиной принесли письмо с фронта, она варила швы внутри корпуса, как обычно перевернутого на стенде люком вниз.

    – Ничего выдумывать, – отозвалась она сквозь треск сварки из гари и дыма, – никого у меня нет на фронте. Пока не доварю, не вылезу…

    Окруженная подругами, своими же брянскими девчонками, она осторожно вынула из конверта фотографию: «Поля!» Гимнастерка, пилотка… Из рук в руки переходила фотография сестры. Всплакнули электросварщицы на радостях и снова принялись за работу. В четыре раза перевыполнили, как сейчас помнит Александра Ивановна, норму в тот день.

    «Царь-машина»

    Сразу после окончания войны уралмащевцы переналадили производство, перестроили поточные линии, чтобы вместо танков выпускать машины мирного времени: нефтебуровые установки, экскаваторы…

    В один из рабочих дней в парткоме завода раздался телефонный звонок. Трубку поднял секретарь парторганизации, парторг ЦК ВКП(б) на Уралмаше М. Г. Овсянников.

    – Вас беспокоит Бажов, – раздался в трубке неторопливый, глуховатый голос. – Нельзя ли организовать глядины вашей новой и чудесной, я слышал, машины, которая заменяет, а вот сколько землекопов она может заменить, позабыл.

    – Какой разговор, Павел Петрович, – ответил Михаил Герасимович Овсянников (сейчас он заместитель министра Минстройдомаша СССР). – Приезжайте, непременно покажем. А заменяет эта машина несколько тысяч землекопов.

    – Ого! – удивился автор «Малахитовой шкатулки».

    …На сборке шагающего экскаватора ЭШ-14/65, уникальной по тому времени, лучшей в мире машины, объяснения писателю давал мастер (сейчас секретарь ЦК КПСС) Николай Иванович Рыжков.

    Бажов остался очень доволен «глядинами» и назвал шагающий «царь-машиной», а на прощание сказал рабочим: «Мне хочется написать книгу об уральских умельцах нашего времени».

    Вскоре появился на свет еще один бажовский сказ – «Не та цапля», навеянный поездкой на завод.

    Дядя Миша

    Темные живые глаза его под белым полукружьем волос посверкивают, маленькие руки в бесконечном движении. Руки взлетают крыльями, замирают на мгновенье и снова приходят в неистовое движение. Михаил Иванович Рубцов – глух и нем с рождения.

    70-летний уралмашевец, он лишь в прошлом году из-за болезни глаз стал пенсионером. Во время войны ставил «крыши» танков. После войны трудился на сборке гусениц, траков для экскаваторов. Три молодца выполняли ту самую операцию, с которой Михаил справлялся один.

    С гордостью указывает он на боевой орден Красной Звезды, что носит на правой стороне пиджака. Орден, который был вручен Рубцову прямо на рабочем месте в одну из тревожных военных ночей… «Люди плакали», – показывает знаками Михаил Иванович.

    В 1942 году в заводской многотиражке говорилось: «23 марта слесари Рубцов М. И. и Черепахин А. П. На одной из трудоемких операций дали выработку на 1100 процентов каждый. Новыми рекордами, десятикратным увеличением выпуска продукции сборщики дрались за честь завода в борьбе за знамя 3-1 гвардейской дивизии».

    Недавно видел, как дядя Миша – так все его зовут на Уралмаше – направлялся к заводской проходной, торопился, наверное, в свой цех – второй дом для него… А может быть, и первый.



    «Красный боец»,

    февраль 1984 г.

    БАБА ЛИЗА

    ( Радиорассказ )

    Небольшая больничка в центре Свердловска. Из конца в конец длинного коридора целый день снует комочек ртути, маленькая женщина, нянечка Елизавета Александровна Мельникова. Она всем тут нужна, всем необходима… Ну, вот, а сейчас мы пьем с ней чай – это уже после отбоя… Все больные угомонились … Поздний вечер.

    – А дома чем занимаетесь, когда время есть?

    – Приберусь. Дома приберусь, порядок сделаю. Вижу, что разброс, пол немытый там, все промою, кастрюли где какие все прошурую. Вот сделаю чистоту, лягу полежу. В кино схожу. Я недавно посмотрела…

    – Что?

    – «Непокоренная маркиза». Потом смотрела я: банкир – посадили его в тюрьму, потом он сделал пожар и выскочил. Я думала, он не спасется – он все-таки спасся. И денег у них … вот он когда побежал … чемодан денег, ой, сколько денег, я говорю: ой, мне бы эти деньги, я бы посидела и не работала. Но что бы я опять стала делать? Ни кола, ни двора: ни сада, ни кошки, ни котенка у меня ничего нет – ни собаки нет, гулять на улице не с кем – сижу дома.



    – А первое кино в жизни какое смотрели, не помните?

    – «У камина».Это был художник, он очень рисовал свои картины. Свою жену нарисовал в полный рост в белом платье, в шляпе. Играла Вера Холодная, артистка. Художник уехал в командировку и оставил ей друга – военного. И вот она с ним подружилась и ушла к нему. И вот показывают, как они играют в снежки. Потом она простыла, потом умирает она, потом…А вы знаете, было немое, но такое интересное кино, потому что играла скрипка. А скрипка, она так жалостно играла, когда он сидит у камина … скрипка играет… А он такой высокий, стройный, интересный и сидит и плачет. А камин у него горит. И эта песня поется: «Ты сидишь у камина и смотришь с тоской, как печально камин догорает».

    – Надписи были на экране?

    – Да, на экране.

    – И вы запомнили все?

    – Запомнила. «…Ты сидишь у камина и смотришь с тоской, как печально камин догорает».



    Музыка, немое кино.

    – …А во время войны я жила плохо, потому что мне всегда не хватало хлеба. Всегда я… карточки были: то я их потеряю, то что-нибудь, то дочка маленькая. Я стою на работе … она устроилась ко мне на работу. Смотрю – подходит ко мне в цех. Я ведь на работе, говорит. А ей 13 лет. Я прихожу, говорю: моя работает Таня?. «Давно, с обеда убежала». Я ее опять – «иди» – устраиваю. Три раза устраивала на работу. И все-таки последний раз подошла к этой женщине, которая ее учит, я говорю: вы похвалите ее, что она хорошо работает. Ох, она стала работать, и никуда не ушла больше. Стала работать и работать, училась – на шлифовку встала.. на два станка уже стала работать…А другая дочь у меня маляром работала на другом заводе…

    – А муж где был ваш?

    – Муж на фронте был.

    – Как вы его провожали на войну?

    – А он мне сказал: Лиза, меня взяли. Как-то быстро все получилось. «Приходи меня провожать». А было два часа ночи. Это было в сорок втором году. И провожать я его не могла пойти, потому что мне на работу надо было. Бросать работу я боялась.

    – А он кем работал?

    – Он шофером работал. Писал мне с фронта: «Я, Лиза, контуженный, три раза раненый… Ты детей учи, Лиза, старайся их учить». Его убили в сорок пятом. Мне пришло большое длинное письмо парторга с печатью : мы за него отомстим. А я пришла в военкомат, а тут мужчина какой-то сидел и писал. Я говорю: насчет пенсии. А он говорит: дайте мне это письмо. Я отдала и больше ходила-ходила: его нет. И потеряла документ-то. Вот так все прошло у меня.

    – Ну, пенсию-то назначили вам?

    – Нет, потому что у меня не было ничего на руках – справки. Все.

    – Похоронки не было?

    – Не было. Только это письмо…А потом один нацмен писал мне, вот так по-нацменски в женском роде: «я вашего мужа похоронила». Я запомнила это тоже. Он танкистом был… Вот я уже не пошла ночью-то. Надо было все бросить – идти провожать. А я не проводила его. Потом мне принесли письмо, я прямо на полу каталась, упала на пол и каталася, что мой муж помер.

    – Фотография-то мужа осталась?

    – Осталась…



    Музыка.

    – …Ну, вот мне нравится поет артист эстонский, опять вышло из головы..

    – Георг Отс?

    – Георг Отс. Вот он мне почему-то в душу… Когда он поет и всегда, говорит я в маске, то так это хорошо поет, и мне нравится, вот как будто это моя песня любимая…



    Ария мистера Икса в исполнении Георга Отса.

    – А вы что делали на заводе?

    – Ой, мне подписку давали, нельзя говорить.

    – Так, до сих пор и нельзя?

    – Нельзя. Я не говорю никому, что я делала. Там были секретные комнаты и всё. В такой комнате я работала, что мне нельзя никому ничего говорить. У меня медаль есть: 41-й и 45-й год… И Трудовую мне дали тоже.

    Шум, голоса в больничном коридоре.

    – Укол просит.

    – Больной какой, да? Строгий. Настоящий больной.

    – Да вот тут больной лежит тоже, парализованный, отталкивал всех. А я с ним разговариваю, и он со мной хорошо…Ой, заулыбался. Почему-то эти больные ко мне так хорошо? А ведь тоже работу справляют с меня.

    – Так тяжело вам уже?

    – А тяжело, так отдохнешь пять минут и опять скорей в дорогу. Но я сегодня без передышки, даже в тихий час некогда отдохнуть. Тихий час, а я иду к больному. Она ушла, жена, а я к нему. Пеленки перестлала, его перекатывала, а уж все – тихий час. А там воды наливала, ведра таскала. Ведра эмалированные, но тяжелые все-таки. Это не перышко несешь. Все тащишь, и все на себе. Одеяло… и все.

    – Ну, повезло этой поликлинике, что вы здесь работаете. Санитарок-то сейчас не найти.

    – Повезло… Повезло… Вот люди говорят: надоедает. А мне нет. Я подойду, все обихожу и уйду спокойно. Человек лежит – за руку меня поймает…Одна умирает – за руку держит: «Лиза, у меня сад какой хороший». Я говорю: да, дала бы я тебе жизнь свою, но не могу. Она держит меня за руки, и все. Ну, как тут не быть с человеком. А тут одна женщина: ты посиди со мной, я не могу. Возьми меня за руку, я умру, наверное. Я говорю: ну, давай руку, я буду сидеть. Я всю ночь просидела. А муж пришел днем, и она на меня показывает: вот эта нянечка всю ночь сидела со мной, и я выздоровела, мне легче стало. Ну, лекарство, конечно, ей дали – не я же ей помогла. Но я только сидела, за руку держала и сидела с ней – она все горе забыла.



    Музыка, скрипка.

    – Баба Лиза, а вы где родились?

    – В Кронштадте-городе.

    – А как же вы на Урал попали?

    – А мы в 19-м году, у папки моего, отца было здесь три брата, и вот они его сюда позвали жить. И училась я в Ленинграде в школе во втором классе и там уже хлеба не было…

    – Тогда Петроград еще назывался?

    – Да, Петроград. В самую революцию, в самую. Хлеба уже не хватало. И стояли за мясом ночью в очереди. Ну, и мы значит сюда к братьям, они говорят: приезжай, здесь хлеба много. На базарах, правда, был хлеб, мешками продавали тогда…

    – Раз в Кронштадте родились, значит, кто-то в семье моряки были?

    – Отец был моряк, он семи лет во флоте служил.

    – А на каком корабле плавал?

    – «Адмирал Макаров»

    Музыка, духовой оркестр.

    …А море я помню, как не помнить? Знаете, мост такой длинный был, и продавали на этом мосту яблоки, потом огурцы, рыбу. Я никогда не забуду. И мы бегали, ребятишки, около этого моста бегали. И в лодку садились. А мне всего-то было три года, а сестрёнке пять. И мы не утонули. Я все дивлюсь.

    – Так вы прыгали в море, что ли?

    – В лодке были. Так ведь палкой доставали все, что там кидали в море-то. Яблоки кинут. А ведь раньше яблоки-то хорошие кидали, сейчас таких нет. И мы раз и палкой достанем, и целый день… А папка-то работал все время, мамы не было. Мы одни были, вольные…



    Духовой оркестр.

    (Продолжает). Из Кронштадта перебрались в Ленинград, жили на Каменном острове. Отец руку испортил на фабрике, стал дворником… Отец-то дежурит, когда уйдет. Я наведу подружек-то. Они поют, и я с ними пою… девчонки одни сидели и пели. Все так радовались. Хоть плохо жили, а весело было…

    Вот эти «Лунные-то ночи» все как соберутся вечером да и поют… «…Помню, было то тихой порою, выйду я в сад погулять. Ночка еще не настала – стану я милого ждать. Слышу, шаги раздаются, вижу, мой милый идет, я как плетень обовьюся и поцелую его. Тут уж пойдут разговоры, тут уж пойдет болтовня, вспомнятся прежние ссоры, ссоры все были любя». Всё. Я пела хорошо. А сейчас уж какой голос-то.

    – Сколько вам сейчас годков?

    – 82 скоро, в апреле.

    – Молодец вы какая, вам завидуют, наверное, многие?

    – Так больные говорят: тетя Лиза, ты все еще работаешь? Они так удивляются. Потом придет, говорит: тетя Лиза, так же держись. Я говорю: я держусь, держусь.



    Музыка.

    – Да-аа..

    – Давайте, пейте чай с нами…Одна бабушка была, и вот она значит через дорогу побежала, я за ней. Она через этот скверик-то тут идет, как его называют. Она через забор, и я. А вы знаете как она бегом бежала. Она старая и бегом бежит и прямо в сквер, через забор, перелезти быстро надо и я за ней, и я ее тут поймала за юбку, и давай ее тащить в больницу обратно.

    – А чего она побежала-то, испугалась чего?

    – Нет, она побежала к своему старику домой.

    – Любовь?

    – Вот любовь. Она к дедушке побежала своему, не могла без него быть. Ей надо скорей повидаться, она и больницу бросила, и лечиться бросила, только бы бежать домой скорее. Так я ее через линию поймала, и в скверик она прыгнула через забор, почему-то не ходом, где люди ходят, а прямо через это… решетка-то тут железная, так она через нее перелезла, а я ее тут за юбку поймала.

    Шум в коридоре … Чей-то голос: «Завариваешь плохо, замуж никто не возьмёт».

    – Так и быть скажу про секретную комнату. А для фронта делали патроны… Вот такие были коробки. Лист бумаги макала в битум, а потом завертывали в ящик , и возчик увозил от меня. У нас во дворе был паровоз, и мы вместе с военными грузили. Военный идет, покраснеет - несет ящик, а ведь свинец тяжелый. Несем, я в сорок лет несла, а они все-таки молодые бойцы, здоровей нас, он на плечо поставит и хоть бы хны. А уж паек-то с утра съела, его никуда нельзя положить – везде его скушают. Я съем весь, да и хожу целый день. А потом 16 часов отработаешь, оставляют на два часа партию грузить. Вот про что толкую. Вот.

    – Качает…?

    – Нет, не качало меня. Мы ходили все, как будто так и надо. Суп ели один раз в столовой. Лошадь одна была во дворе, три бабы запрягались: две там, одна отсюда сзади и продукцию – длинные железяки - на склад и со склада в цех, а там рубили станки на патроны-то, а там сверлили, там насыпали и всё… Моя дочь насыпала.

    – Порох?

    – Порох… Вот я один раз нашла семь картошек, на территории где-то их выронили. Семь картошек. Я принесла их в кочегарку – говорю мне надо картошки испечь. Работница сидит в кочегарке и плачет: я не ела два дня, не ела, дай мне картошку. Я ей дала. Пришла в цех, там тоже женщина плачет: дай картошку – я ей дала. Дочке – две и себе две унесла, и все картошки-то у меня разошлися. Вот как было, дорого всё это было.



    Музыка.

    – В молодости я всегда спокойная была. Мне даже муж говорил: будь такой как прежде.

    – «Как прежде», это какой?

    – Ну, вот какой-то я была еще лучше.

    – А какой, не помните?

    – Нет. «Будь такой как прежде» – он мне сказал.

    – А вы бы спросили какой…

    – Я не стала спрашивать, неудобно.

    – Это перед уходом на войну?

    – Нет, это ещё молодые… молодой он ещё был… «Будь такой как прежде».



    Музыка, духовой оркестр.

    (Конец пленки)

    Свердловское областное радио,

    1987 год.

    КРАСНЫЕ ОБОЗЫ 1932 ГОДА


    ( Радиоочерк)

    АВТОР. Четыре дня назад в парке имени Павлика Морозова, что по соседству с нами, по улице Луначарского, я записал несколько разговоров. Это было утром – пасмурным, тихим, осенним… Шел по аллее пенсионер с авоськой, торопились в школу два мальчугана. На скамейке сидела, покуривая, девушка с книгой. На другой скамейке отдыхала пожилая женщина. На поляне веселилась группа из детского сада… Ну, словом, утро как утро. Кого повстречал, с тем и поговорил…

    Леша и Володя, скажите мне, что вы думаете о Павлике Морозове, что это был за такой паренек?

    – Павлик Морозов… даже не знаю.

    – А я – с уважением, потому что он был за коммунизм и за революцию, против белых был, против кулаков, восстал против своего дедушки. За это я его, конечно, уважаю.

    Ты уважаешь его за то, что он восстал против своего дедушки?

    – Нет, ну его дедушка был кулак, был против народа. А Павлик Морозов был за народ. За его дело.

    Понятно. А ты как считаешь?

    – Ну, он был очень культурный, всегда подавал пример своим пионерам-друзьям…

    – Он храбрый был, отважный, смелый.

    А вы знаете , что есть другая точка зрения на Павлика Морозова: он был доносчиком - некоторые так думают - и на своего отца донёс?

    – Он донес революционерам, чтобы они помогли народу против этого кулака. Я так думаю, что он не доносчик, наоборот, помогал народу…



    Голоса птиц.

    – …Ну, видите, я человек-то ведь старый. Нам тогда внушали, что действительно был такой молодой человек, и мы верили, и я до сих пор остаюсь в этом мнении. Он боролся, даже не посчитался со своим отцом, считаю, что он герой.

    АВТОР. Признаться, мне хотелось, чтобы в начале передачи прозвучали две полярные, разные точки зрения на Павлика, его поступок (для этого и в парк пришел). Не получается. Остается вернуться, как говорится, к истории вопроса…

    Шум пишущей машинки.

    Писатель Владимир Амлинский (журнал «Юность», март 1988 г.):

    – Павлик Морозов, ставший героем, образ пионера-доносчика, которым воспитывали не одно поколение, – это не символ стойкости, классовой сознательности, а символ узаконенного и романтизированного предательства.



    Газета «Уральский рабочий» (28 мая 1988 г.):

    – …Не забудем, что мы выбрали социалистический путь развития. А значит, не поступаясь личным, должны радеть общему. Такой линии держался пионер Павлик Морозов.



    Историк Натан Эйдельман (газета «Московские новости», 24 июня 1988 г.):

    – Сталин и его окружение старались приобщить к репрессиям всех: тысячи митингов в осуждение «вредителей», культ Павлика Морозова и более взрослых доносчиков.



    Журналист Вероника Кононенко («Человек и закон», № 1,1989 г.):

    – Мне хочется встать у памятника Павлику Морозову и обратиться к вам, дорогие читатели: если вы не хотите, чтобы ваши дети выросли Иванами, не помнящими родства, не остались жить на развалинах, чтобы в душах их не поселился идеал невежества, а чувства и разум не оскудели и не померкли, помогите мне защитить светлое имя пионера. Расскажите о нем на уроках, дайте прочесть эту статью родным и знакомым.



    Из открытого письма ветеранов в редакцию газеты «На смену!» ( 21 февраля 1989 г.) «Не дадим глумиться над памятью Павлика Морозова!»:

    – Разве пионерской морали всех других лет, в том числе и 80-х чужды такие качества пионера, как честность, смелость, его активная гражданская позиция? Нам кажется, в наши дни общество не менее нуждается в смелых, активных и честных людях. Слишком уж много развелось у нас всякого рода мошенников и хапуг. Дети адыловых, рашидовых, щелоковых и других ниже и выше рангом привыкшие жить за счет народа, очень боятся: не дай бог, какой-нибудь нынешний пионер или комсомолец по примеру Павлика остановит подаренный папой «мерседес» и спросит: «Где ваша совесть?». Вот и стараются они изо всех сил развенчать, опорочить Павлика, чтобы не с кого было брать пример.



    Апрель 1989-го года ,«Комсомольская правда»:

    – Бюро Центрального Совета Всесоюзной пионерской организации имени Ленина постановляет:1. Считать правильным решение бюро ЦС ВПО имени Ленина от 1955 года о занесении в Книгу почета Всесоюзной пионерской организации пионера Павлика Морозова; 2. Сообщить об этом через средства массовой информации всем пионерам и их родителям, широкой общественности.



    Писатель, публицист Симон Соловейчик (журнал «Новое время», № 12,1989 год):

    – Частный вопрос разрешен. Но вопрос вечный остался. И в журнале «Человек и закон» (№ 1 за 1989 год) и во многих письмах рассказывается, каким дурным человеком был отец мальчика. Получается, что такого человека и предать не грех. С удовлетворением отметим, что и постановление комсомола такую точку зрения не разделяет… На отца и мать не должно доносить, даже если они бесконечно дурные люди!



    Газета «Известия», 16 июля 1989 года:

    – Безусловно, не вина реального Павлика в том, какого именно героя захотели из него сделать в те годы, когда восторжествовала сталинская теория обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму. Павлик Морозов – дитя своего времени, его мученик и жертва, но никак не герой.



    Пишущая машинка.

    АВТОР. Совсем не к месту, наверное, собственное короткое, будто кадры кинохроники, мелькнуло воспоминание: открывается пионерский лагерь… торжественная линейка… «К борьбе за дело рабочего класса, за дело партии Ленина-Сталина будьте готовы!»… Мурашки по спине… «Всегда готовы!» …Хор голосов… в едином порыве… И равнение на знамя.

    Но продолжим репортаж о Павлике. Вот человек, воспоминания которого действительно заслуживают внимания… Писательница Евгения Петровна Медякова, в 1935 году она, корреспондент Свердловского радио, приезжала в Герасимовку и проводила свое, частное расследование трагедии. И вот я у нее в гостях…

    МЕДЯКОВА. Однажды Павлик проснулся ночью от резкого стука двери. Отец с каким-то человеком прошёл в горницу. В щелку перегородки Павел подглядел, как отец достал из кожаной сумки какие-то бумажки и отдал незнакомцу, а тот передал взамен пачку денег…

    Отец Павлика и другие были арестованы 26 и 27 ноября 1931 года.

    Допрошенная по делу Трофима Морозова его бывшая жена Татьяна показала, что Трофим продавал документы (бланки) кулакам за деньги, за вещи и за водку.

    …Открытый выездной суд проходил в Герасимовке. Арестованных привезли накануне. На единственной деревенской улице Трофим Морозов встретил своего сына, Павла. Увидев отца под конвоем, Павлик остановился. Трофим сверкнул на него глазами.

    – Это ты, Пашка, доказал на меня?

    – Нет. А надо было давно…

    – Ух, змеёныш! – пробормотал Трофим.



    Шумы улицы, детские голоса.

    Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, вы в детском садике работаете?

    – Да.

    Что вы думаете о Павлике Морозове?



    – Не знаю даже, что и ответить. Об этом столько говорилось, столько писалось, а личного своего мнения…

    – Верим тому, что было раньше. Верим, верим… Не сомневаемся.

    – Детям мы ничего другого не рассказывали. Обычно приходили с цветами сюда… чтим память его…

    Значит, он для вас остается…

    – Пионером-героем, и детям мы так рассказываем как о пионере-герое.

    –Дети, а где стоит памятник Павлику Морозову, какой он, кто видел?

    – Черного цвета…

    – У него в руке бумага.

    – И он каменный весь… и что-то нацарапано там.

    АВТОР. Не знаю, как вам, а мне жаль, что детвора воспринимает Павлика как каменного, неживого…

    Красный галстук Паша нес недаром,

    За учебу брался горячо.

    Пряча хлеб, тая зерно в амбарах,

    Не любило Пашу кулачье.

    Был с врагом в борьбе Морозов Павел

    И других бороться с ним учил.

    Перед всей деревней выступая,

    Своего отца разоблачил.

    Наверное, не так все это было просто как в стихах. Красные обозы с зерном начала тридцатых годов нам дорого обошлись. Свою страшную цену заплатил за них и мальчишка из деревни Герасимовка.

    Шумы парка, детские голоса.

    Свердловск, октябрь 89-го, детский парк имени Павлика Морозова, постамент, тоненькая фигурка пионера-героя.

    – …Были надписи, мы их удалили… Всякие хулиганские такие. Вот недавно было написано «дурак» слово. Тоже стирали… такая краска, которая трудно смывается. Так мы столько мучились, оттирали, прямо до самого камня… ну, ребятишки, умный человек-то это не сделает…Следим. В первую очередь обход делаем к памятнику подходим – все ли в порядке.

    А как ваша должность называется?

    – Производственный рабочий парка имени Павлика Морозова.

    – …О Павлике Морозове? Хороший был мальчонка, хороший мальчонка… Пионерская организация ему дала направление, пошел против деда, против отца.

    АВТОР. Да, Павлик читал «Пионерскую правду», но разве «пионерская организация дала ему направление»…?

    Газета «Правда», 26 сентября 1988 года:

    «Голод 32–33 годов, унесший столько жизней, был самым страшным преступлением Сталина и его окружения… В целом урожаи 31 и 32 годов были лишь не много ниже средних многолетних и сами по себе не грозили голодом. Беда пришла потому, что хлеб принудительно и, по сути, «под метелку» изымался и в колхозах, и в единоличных хозяйствах ради выполнения нереальных, произвольно установленных сталинским руководством в 30-м году, вопреки пятилетнему плану, заданий индустриального развития…

    Для закупки промышленного оборудования требовалась валюта. Получить ее можно было лишь в обмен на хлеб. Между тем в мировой экономике разразился кризис, цены на зерно резко упали. Однако сталинское руководство и не подумало пересматривать установку на непосильный для страны индустриальный скачок. Вывоз хлеба за границу все возрастал… У многих колхозников был изъят весь хлеб, включая семенной фонд. И колхозники, и единоличники иногда целыми селами снимались с места, уходили в города, на стройки.

    7 августа 1932 года принимается Закон об охране социалистической собственности, написанный собственноручно Сталиным. Он вводил в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру – расстрел с конфискацией всего имущества… «Закон о пяти колосках» – так назвали его в деревне».

    АВТОР. И ещё было сказано Вождём: «Сын за отца не отвечает». Было сказано – было дано… вот кем было дано направление истинное.



    (Конец пленки)

    Свердловское областное радио,

    8 октября 1989 года.

    После эфира :

    «8 октября я слушала передачу по радио о Павлике Морозове. Меня до глубины души возмутило, что о Павлике говорят, как о предателе. Что за моду взяли осуждать людей, которые были преданы советской власти.

    Павлик – герой, а не предатель…Я знаю как вредили кулаки в то время. Сталина тоже можно уже в покое оставить, сколько лет прошло и как что не так, виноват Сталин. Сейчас столько преступлений делают подростки, а их родители выросли без Сталина уже.

    Вот такое моё мнение.

    Мне 80 лет. С приветом, Первушина Анна Николаевна».

    «Раньше радиопередачи (специальные) были глупые и бессовестные. А теперь хоть на каждую письмо пиши, спорь и хвали.

    Спасибо за передачу о Павлике Морозове За Павлика Морозова я на любого силача-обидчика в драку брошусь… Островский Корчагина назвал Павлом, наверное, по Павлику Морозову, а я бы очень хотел увидеть Павла – коммуниста наших дней, чтобы проследить связь времён пионер-комсомолец-коммунист. Да, увидеть, поговорить, встретить в нашей области коммуниста, а не какую-нибудь мразь с красными корочками…

    Извините за прямоту. Это моя болезнь и беда.

    Член КПСС с 1966 года, инженер-механик, механизатор совхоза «Юбилей» Талицкого района Бутаков Фёдор Исаакович, д. Пеньки».

    И ещё спрошу – а где же наши горе-учителя? Почему дети не знают подлинную биографию Павлика Морозова? Есть ли у нас облоно, обком комсомола и т.д.?».

    «Уважаемая редакция! Мы слушали 8 октября вечером передачу о Павлике Морозове и нас очень взволновала, что прошло 57 лет, и до сих пор ставят под сомнение: герой был пионер или порочный человек, уличивший своего отца и доказавший на него… Шельмование некоторыми людьми этого героя-пионера ставит в тупик не только нас , людей его поколения, но и молодёжь, которая и так не богата патриотизмом…

    Подузова, пенсионерка (имею медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»). Часовской Т.П., участник ВОВ, инвалид 2 гр.».

    «Выслушав по радио передачу о ПАВЛИКЕ МОРОЗОВЕ я как участник Великой Отечественной войны возмущён: 1. Корреспонденты родившиеся после жизни И.В.СТАЛИНА очень много болтают лишнее: яйцо курицу учить недолжно. 2. Было время тяжёлое, обстановка требовала коллективизации, борьбы с кулаками, поднятия промышленности СССР. 3. Для этого с колхозника бралось всё – шерсть, мясо, яички, молоко. Почти принудительно подписывали на ЗАЁМ. Всё это продавалось за границу и оттуда покупалась разная техника. И моё мнение: правильно всё делалось…

    Сейчас у рабочего класса нет ни во что веры, цели жизни. Законы, постановления ложатся под сукно. Живём , как под бетонным колпаком, жадничаем, всё хватаем. Если бы это было в блокадном Ленинграде, сожрали бы друг друга. Я уверен в этом.

    Я сам служил в Военно-морском флоте с 1941 по 1947 г. на Северном флоте, потерял всё здоровье. Мне 65 лет, пенсия 120 руб.Есть ничего нельзя – почки больные, желудок больной, атеросклероз сосудов головного мозга, так разве в этом И.В.Сталин виноват? Нет, нет и ещё нет. Обстановка требовала пожертвования жизнями нашими.

    Калинин А.Ф., Краснотурьинск, ул Коммунальная».

    «Про Павлика Морозова…Если судить по взглядам Горбачёва, то он доносчик, а по взглядам по учению Ленина, Сталина, то революционер, герой.

    Я 1924 г. рождения, я полностью за Сталина. В годы войны я работала на авиационном заводе, г.Иркутск, и была уверена что мы победим, а сейчас под руководством Горбачёва я потеряла надежду, веру, что когда-нибудь до смерти я куплю в магазине по государственной цене бельё женское, колготки, чай и т.д. Цель Горбачёва убрать государственную торговлю, передать всё кооперативчикам и драть с нас в 5-кратном, да, да, только так, видно из жизни.

    Товарищи, не нужно забывать о том, что Горбачёв принял руководство – у нас в космосе летали, летают корабли космические, а заварил за 4 года кашу, которую придется хлебать трудовому народу…

    От Алтынбаевой Ф.Ш., пенсионерки. Свердловск, ул. Новгородская».

    «Я, Хружков Юрий Гаврилович. Здравствуйте гр. Шеваров…Грамоты у меня маловато (8 классов), смогу ли я изъясниться, чтобы меня поняли как я думаю. « Павлик Морозов» во-первых это пропагандистский акт воспитания. О нём шумели на всю страну, когда таких Павликов топтали не замечая, не знаю какую цифру написать – всех сподряд. Для людей – да – «Павлик», а для политики инструмент или игрушка. А политика , была и есть, партии…

    Каменский район , с. Травяны, ул.Советская».

    «Павлик Морозов правильно поступил. О был не доносчик, а был маленький герой. В те годы весь народ так считал и весь народ так понял этот подвиг. Такие передачи нужно передавать для подрастающего поколения…Мы, ветераны труда все за передачу.

    Миронов Анатолий Владимирович, Свердловск, ул. Донбасская».

    «Слушал Вашу передачу о Павлике Морозове. Она мне не понравилась. Позиция автора объективистская. А сегодня надо защищать доброе имя от кощунственных нападок…

    Защищая Павлика, мы поддержим сегодняшних ребят, страдающих от семейных и других неурядиц.

    Я глубоко переживаю за доброе имя Павлика. Вот что интересно: мы, дети 30-40 гг., знавшие о его поступке, не предавали отцов. Не этому учила жизнь Павлика. Она учила достойной жизни, ответственному отношению к своим постпкам….Мне кажется, что Павлик Морозов защищал общечеловеческие ценности и поэтому его имя должно сохраниться в памяти людей.

    Успехов Вам!

    С уважением бывший учитель Георгий Осколков, 62 года».

    «Уважаемая редакция. Нет слов возмущения, их невозможно описать. До каких пор вы будете склонять имя Павлика Морозова? Были ошибки истории – оставьте имя и прах ребёнка в покое. По радио было сказано, что Сталин хотел разъединить семьи. Мы выросли при жизни Сталина, очень любили своих родителей до последних минут жизни, потому что они были честные, добрые- святые…

    Высказываю мнение людей старшего поколения. Беркутова Раиса Ивановна, г. Каменск-Уральский».

    «…Кулаки кулакам были рознь. Одни сейчас ходят со звездами Героев соцтруда на груди, орденами Ленина, ибо понимали, что надо делать тогда в 30-е годы с сельским хозяйством страны, и делали полезное дело, другие – как автор «Красных обозов» в результате своей тупости и глупости уперлись как баран в новые ворота и ничего, кроме конфронтации с советской властью и видеть не хотели. Вот за эту агрессивность и их вред – их и ссылали. И поделом!

    Те, кто кричит о вреде коллективизации ( а эти крики раздавались и с трибуны съезда народных депутатов писателем Евтушенко) , это либо отпрыски кулацких и белогвардейских элементов, либо это экономически безграмотные люди. Но в том и другом случае их фантазия вредна и не может быть принята за идеальную истину. А посему:

    - Руки прочь от Павлика – господа дезннформаторы!

    Михаил Васильевич Нифонтов, ветеран труда, г.Свердловск ( 64 года, до 22 июня 1941 г. жил в деревне – Свердловская обл. Богдановичский р-н, после войны 10 лет работал по линии продовольственной программы в системе Министерства заготовок СССР, ликвидированного Хрущевым)».

    «…Павлик правильно выступил на суде с обвинением своего отца, т.к. он пьянствовал и не уделял внимания семье. Дед и бабушка Павлика и его дядя были затравлены насилием сталинщины, а Павлик не понимал этого и не хотел им верить. Каждый из них боролся за свою правду…Раскрыть бы Павлику глаза на сталинщину, дать бы деду землю и они жили бы мирно.

    Мищенко Конст. Серг., ветеран труда, г. Пермь, ул.Делегатская».

    «…И молодец И.В.Сталин, который вёл строгую борьб с кулаками, зарывавшими зерно и хлеб в землю, чтобы он не пропал на стол к советским людям. Попутно возмущены поведением автора Геннадия Шубарова, который в своей подборке так поставил передачу (её материал), что виноватым оказывается вождь нашей партии и государства уважаемый И.В.Сталин, а не деревенские кулаки. Не годится лить грязь на прошлое героических лет советской власти! Создаётся впечатление, что Ген. Шубаров сам потомок белогвардейцев и кулаков, поэтому он так и сфабриковал передачу! Или его кто-то лить грязь на наши прошлое страны, И.В.Сталина заставил? Тогда кто его заставил? Не годится зарабатывать хлеб молодому человеку таким мерзким способом фабрикования лжи и подтасовок!

    По поручению многих жителей подъезда нашего дома письмо написала Селюнина Антонина Аркадьевна, пенсионерка республиканского значения, член КПСС с 1940 г.Адрес: г.Нижний Тагил, ул. Агашичева…».

    «…Я бы многое могла написать, т.к. переписывалась с учительницей П.Морозова и хорошо знаю мнение окружающих и коллег в том числе, а у нас коллектив – 800 человек…

    В Герасимовке и сейчас друг друга убить ничего не стоит. Ездят от нас в Тавду за ягодами, знают, что за народ в тех местах живёт, и сейчас дикость. Раз Советской власти П.М. не нужен, думаю, надо обратиться в церковь. В старое время этого ребёнка причислили бы к лику святых мучеников».

    (Без подписи).

    «Я с большим интересом слушаю передачи журналиста Г.Шеварова, стараюсь по возможности не пропускать ни одной передачи. Он, как словно исследователь, вникает в глубины прошлого. А недавно на его имя пришло сердитое письмо от рабочих какого-то завода (я не поняла). Тут явно, что один рабочий не подписался – струсил. Одному не нравится , а на всех валит…

    Спасибо журналисту тов. Шеварову…Спасибо всему свердловскому центральному радио и теле. За ваш великий труд!

    Козлова. Алапаевск».

    И ТОГДА ОФИЦЕР БЕЗОПАСНОСТИ СКАЗАЛ:

    «ПРОСТИТЕ НАС…»


    Два поляка неспешно ходили по Вологде и жалели, что мало времени, что не успели как следует познакомиться с ней.

    Тадеуш Сосиньский – постарше, погрузней своего приятеля, одышка: все отставал от нас, прикладывая руку к сердцу, когда мы бродили по городу.

    Раймунд Чарнушевич – сухопарый, подтянутый, молчаливый.

    Тадеуш приехал найти могилу отца на Вологодчине, Раймунд – вместе с ним еще раз взглянуть на места, где все они – и старые, и малые сосланные поляки работали на лесоповале… Это случилось за два года до объявления Гитлером войны Советскому Союзу.

    – Мы жили в деревне Костровичи Слонимского уезда, это Западная Белоруссия, сейчас Гродненская область, – рассказывает Тадеуш. – В 39-м пришла к нам освободительная Красная Армия, и вот 10-го февраля 1940-го – еще темно было – явились красноармейцы, и какой-то человек зачитывает указ, что мы, поляки, как опасный элемент, Булем отправлены в ссылку на территорию СССР. Вся деревня. Мне тогда было 15 лет, а моему другу Раймунду – 12. Дали полчаса времени на сборы. Пойдете пешком. Один красноармеец разрешил нам, правда, лошадь взять, чтобы в подводу побольше положить вещей. Пришли на станцию Слоним, там стоял эшелон, нас окружевали – и по вагонам...

    Тадеуш рассказывает так подробно, с такими деталями, как будто это произошло с ним вчера. Детали иногда, по ходу рассказа, начинают казаться мне лишними, не имеющими ровно никакого значения, но я не решаюсь прерывать Тадеуша, понимая, что он заново переживает случившееся тогда.

    – …И в пути был такой памятный для меня момент. Обычно, как только поезд останавливался где-нибудь, выскакивали бойцы НКВД и с обеих сторон эшелона шпалерами вставали, чтобы ни к нам, ни от нас никто не мог пройти. И вот маленькая станция, и вдруг одна женщина в черном лет сорока мелькнула, она хотела нам что-то передать, просила, чтобы ей разрешили – мы слышали сквозь окошко, по-польски говорила, что хочет хлеба нам дать, но ее грубыми словами обозвали и не разрешили подойти. Но мы из этого поняли: люди знали, что везут поляков!

    В конце марта нас привезли в деревню Светлое, сейчас это Бабушкинский район. Начальник Гребенщиков собрал нас на поляне, доклад делал. Говорил о наших обязательствах. И сказал: вы здесь жить и подыхать будете. Эти слова точно я повторяю. Такую нам перспективу сформулировал. Разбили нас на бригады: мужчины на откатке работали, на лесоповале, а женщины и дети – пиловали чурки. Если норму сделал – 800 граммов хлеба получай, такого, правда, что сожми рукой – вода. А когда война началась – сбавили до 600 граммов. Никуда за черту поселка нельзя было ходить. Особенно начальник столовой над нами смеялся: вы в Польше танго танцевали, а мы танки делали. Поэтому, мол, и сильнее мы. И вот 22 июня.



    Раймунд Чернушевич:

    – Мама писала много в Красный Крест, спрашивала, где муж, но ответа не было. Когда мы вернулись в Польшу в 46-м году, только тогда узнали про Катынь. А дедушка раньше узнал – он оставался в Польше во время войны, и когда немцы обнаружили следы массового расстрела, они стали выдавать родственникам листы, кто в могилах…

    Из письма капитана НКВД Петра Сопруненко от 20 февраля 1940 года: «Товарищу БЕРИЯ Л. П. В целях разгрузки… лагерей прошу Вашего разрешения оформить дела для рассмотрения на Особом Совещании при НКВД».

    Особое совещание приговорило пленных польских офицеров – 15 тысяч! – к расстрелу. К июню все они были расстреляны в Катынском лесу, а также под Калинином и Харьковом.

    23 июля в документы управления подшивается отчет об уничтожении 422 писем, 3102 открыток и 79 телеграмм, адресованных полякам: адресаты «покинули лагерь». 6 сентября Сопруненко распоряжается «срочно все, что касается военнопленных (поляков), сжечь».

    12 августа 41-го года у Тадеуша умирает отец, так и не дождавшись «помилования». Через две-три недели после его смерти вологодским полякам вручили удостоверения вольных: «амнистия»! Теперь мы друзья, сказал начальник столовой.

    – Я хотел уйти в армию, – продолжает Тадеуш, – но как оставишь мать, она умрет с голоду. Вместе с другими поляками решили пойти на Вологду. 20 февраля вышли, в апреле пришли в Вологду. Таких хороших людей, как по дороге из Светлого в Вологду, я никогда не встречал ни раньше, ни после. Я и в Польше всегда об этом рассказывал: лучше русских людей, тех, что мы встретили тогда, я не знаю. Не было случая, чтобы мы вошли в какую-нибудь хату и попросились ночевать, и нам кто-нибудь отказал. Хотя они жили не лучше, чем мы там, в лагере. Пришли в Вологду, на вокзале почуяли запах хлеба, уже почти забытый, бегали нюхать. На вокзале – кошмар: раненые, голодные, больные.

    В 1944 году Тадеуш закончил Рязанское пехотное училище – польское – в чине подпоручика, а 12 марта 45-го был тяжело ранен, командовал батальоном. Автоматная очередь прошила, буквально прострочила верхнюю часть его торса.

    Тадеуш медленно снимает рубашку, показывает раны…

    Он сказал, что никогда не встречал таких хороших людей, как в России, за исключением тех, кто был в ту пору у власти, в фаворе… А мне хотелось сказать ему, как я полюбил поляков. Вернее, полячку… Была юность, студенческая пора, я подрабатывал в вечерней свердловской газете репортером. На международных соревнованиях я познакомился с чемпионкой Польши и ее подругой по команде Ренатой. Они пригласили меня к себе в гостиницу, я пришел с приятелем, тоже газетчиком. Мы просидели в номере у девушек, может быть, час или два, не помню сколько. Помню только, что когда мы вышли, нас ждал мужчина, предъявивший нам свое удостоверение лейтенанта госбезопасности и строго спросивший наши фамилии, и откуда мы, и зачем приходили в номер к иностранцам. Узнав, что мы из газеты, несколько подобрел, но отчета все равно потребовал. Лейтенант был чуть постарше нас, поэтому мы с товарищем моим Феликсом Овчаренко ответили ему: «Успокойся, парень». На том и простились. Если бы я сказал сейчас, что это имело какие-то последствия, то соврал бы. Может быть, наш ровесник-лейтенант одумался (или опомнился?) и не стал рапортовать по начальству, не знаю.

    А Рената, что же Рената? Уехала в свою Польшу, оставив мне на память вымпел польской команды с вышитым на нем орлом. Потом мы еще переписывались какое-то короткое время. Потом оно же, время, все и расставило по своим местам, развело мосты нашей короткой дружбы…

    Тадеуш служил в Войске Польском после войны, дослужился до майора, потом ушел в отставку, закончил политехнический.

    – Ты думаешь, Гена, наши власти лучше? Мы такого насмотрелись после войны! Это отдельная история. Но сколько, если бы ты знал, было у меня… как это сказать по-русски… «толкучек» с нашими властями… Так что я не выдержал, плюнул на все и уехал к сестре в Аргентину, там прожил немало лет, так что мир повидал… И вот сейчас уже и сердце болит, все равно приехал в Россию. И не жалею. Здесь все так сердечно к нам отнеслись: и в Вологде, и там, в Бабушкинском районе, где нам помогли отыскать поляну с могилами поляков… Деревни Светлое уже нет, а люди, которые все помнят, остались. Нашелся такой человек, местный житель Николай Васильевич – все нам показал. Мы на том месте загородку сделали и крест деревянный поставили с надписью: «Кладбище поляков, 1940–1944 годы». И еще, Гена, обязательно напиши – этого я никогда не забуду и всем в Польше расскажу… Когда мы пришли к работникам вашей спецслужбы, КГБ по-старому. И стали расспрашивать их – это еще перед поездкой в район – нам помогли советами, все сказали, как есть. А на прощанье офицер безопасности сказал: «Простите нас, если можете». Вот этих слов мы не ждали, не надеялись услышать их, но услышали. После этой поездки, после Вологды я всем скажу в Польше, какие люди в России есть. Чтобы поляки знали, что Россия – это не только НКВД и ссылки, но это еще и… Не буду больше ничего говорить. Ты меня понимаешь, Гена?

    Я понял…


    «Русский Север»,

    23 июля 1992 г., Вологда

    МНОГОГОЛОСИЕ


    (Радиорепортаж)

    АВТОР. Жарким летним воскресным днем я иду проспектом Ленина. Вижу сверху, с плотины: внизу, среди деревьев и зеленых газонов, снова собрались люди – что-то обсуждают, кого-то слушают, о чем-то спорят…На расстоянии не слышно. А видна только бурлящая воронка.

    Еще каких-нибудь пять–шесть лет назад все было спокойно. Те, кому положено было руководить, руководили. Те, кому положено было «осуществлять решения», осуществляли. Третьи, вообще, помалкивали.



    Шумы. Голоса.

    – …Просьба передать секретарю обкома, чтобы он себя вел с народом тактично.

    – Всё, пошел передавать. Спасибо, товарищи, спасибо.

    – И поменьше надо запрещать.

    – Нас мало хотят слушать. Нашу позицию практически выслушать не захотели.

    Я – корреспондент областного радио. Почему вы говорите: нашу? Вы представляете группу или себя только?

    – Да, я представляю свою позицию. Но я думаю, что я не одна…

    – У меня некоторое разочарование после этой встречи.

    – А у нас вообще пенсионеры в организации, которым все равно, кто будет – Горбачев или еще кто-то у власти… У нас учебное заведение.

    – Меня вот еще волнует: почему у нас стараются всё запретить.

    – Я не член группы «Митинг», а пришла сюда потому, что меня всё волнует, и я удивилась, что это мероприятие запрещено оказалось. Какого они боятся нарушения общественного порядка?

    – Сюда никто не пришел стекла бить или еще что-то, а пришли для серьезного разговора. Я не знаю, сейчас, по-моему, нет таких людей, которые были бы против Советской власти.

    – Я считаю, что наши руководители уклонились от серьезного разговора. То, что обком не одобряет такие вещи, это ощущается. Я была зимой на встрече в клубе Свердлова с Петровым, и потом мне на работе сказали: вы не примеряли себе профессию домохозяйки? Из-за того, что я задавала там вопросы. Это на следующий день с утра, понимаете, с утра. Директор не был на встрече, значит, ему сообщили.

    Разве партийные работники уклонились от встречи? Пришли. Другое дело, устраивают ли их ответы?

    – Хорошо, я с вами согласна, но когда наша жизнь со всеми нашими горестями и радостями зависит сегодня от партии, то что нам делать?

    Десятки же миллионов – коммунисты…

    – А как у нас принимают в партию? По разнарядке. Строгая очередность.

    – И потом вот такие коммунисты выберут таких же депутатов, и они будут решать нашу судьбу, вот с этим я не согласна.

    Что бы вы могли подсказать сегодня средствам массовой информации – какие формы использовать?

    – Я, конечно, очень пожелала бы, чтобы кандидаты в делегаты выступали в газетах, обнародовали свою позицию человеческую.

    – Мы ведь неслучайно собрались и тревожимся, потому что есть такие слухи, что эта конференция может стать последней для Горбачёва…

    – А статья Андреевой нас вообще возмутила.

    – Можно? Я с Уральского механического завода, у нас больше тысячи коммунистов, мы написали свое мнение по поводу решений февральского Пленума, наше письмо задержалось на уровне райкома. И тогда мне удалось получить разрешение на проведение первого в Свердловске легального митинга в районе Уктусского аэропорта. Он был малочисленным, но все-таки состоялся. Мне удалось его провести…

    Вам лично?

    – Да, я сам его провел.

    Учимся нормальному общению? Сегодня же был пример такого общения? Людей пригласили в зал для разговора, и он состоялся.

    – Нет, дело в том, что когда нас пустили в зал, это фактически нас локализовали, знаете тактику тушения пожара…?.

    Локализовать – это, если об экстремистах речь идет…

    – Именно, что к нам отношение как к экстремистам.

    – Почему именно здесь собрались, да потому, что это место заранее было заявлено организацией «Митинг», правда, с другой темой.

    А кто здесь есть из группы «Митинг»… Хочу вас спросить: какие цели ставит ваша группа?

    – Мы неформальное объединение. Добиваемся свободного обсуждения самых волнующих вопросов.

    Вы считаете, что у вас этот интерес к общественной жизни больше, чем у тех, кто не состоит в вашей группе?

    – Видимо, так оно и есть.

    – Я думаю, что средства массовой информации, возвращаясь к вашему вопросу, должны отстаивать право свободного общения – без радио, без телевидения, а просто выделить какое-то место… Нужно не просто молчаливое разрешение, а нужно это рекламировать: люди, общайтесь, повышайте свой кругозор, повышайте свой уровень, развивайте свою речь! Мы ведь, кроме как матерно, уже не умеем говорить никак.

    …– Повышать политическую активность.

    … – А почему не умеем? Потому, что мы не говорим.

    … – И еще я хотела сказать: мы не состоим в этой организации, просто мы слышали «митинг», «митинг». В принципе я никогда не ходила, но нам захотелось посмотреть со стороны, и когда мы стали подходить к этому зданию, к нам подошли молодые парни и сказали, что место перенесено, что руководители уже у цирка, и мы повернулись и пошли туда, и там никого не было, потеряли время просто…То есть, это говорит, по-моему, что горком боится народа, вот и все. А почему, почему?

    – …Обычная логика говорит о том, что нас пока гасят: не говорите, не выступайте, идите в свои трудовые коллективы. А вот я, например, может это плохо, не верю в свой трудовой коллектив, понимаете.

    … – Одну минуточку, если нам запрещают подобные встречи, подобные митинги, складывается впечатление, что нас боятся. Это говорит не в пользу наших руководителей, и, вы знаете, разочаровывает – мы перестаем верить. С них начиная, мы перестаем верить партии, понимаете, они для нас представители партии…

    …– И еще я хочу сказать, вот на плотинке собирается «Отечество»… Я послушал – самые настоящие болтуны, это мое личное мнение. У нас есть пропагандисты в партийных органах. И надо не разгонять силой, пускай придут пропагандисты и докажут, что это неправильно. Без размахивания корочек, медалями, а просто чисто логически.

    В честном споре?

    – Да, в честном споре. И это будет именно пропаганда, и именно агитация. А не какое-то там насилие и разгон. Они выбирают самый простой способ. Пришел майор из милиции, сказал первому попавшемуся «пройдемте» – это при мне было, люди сдвинулись, заслонили его, а потом скажут « столкновение с властью».

    – Если мы сами будем поддерживать дискуссии – «Митинг» растворится, понимаете. Он существует, пока у него есть оппозиция. И сколько еще наш горком или обком – это их детище, получается – будет кормить их грудью, я не знаю.

    – Если у нас будет учитываться общественное мнение, то не нужны будут такие организации, но у нас же не учитывается оно…

    – Мне просто интересно, будет это по радио или нет.

    – Тут надо просто пожелать успеха, и всё.

    – Сделайте передачу «Оппонент» на телевидении.

    Передачу «Оппонент», чтобы люди могли спорить?

    – Да, будет общение.

    – Ничто не заменит общения на улице. Никакое радио, никакая газета не может заменить живое человеческое общение. И, прежде всего, целью радио или газеты должно быть, чтобы люди общались. Чтобы мы вышли из своих малометражных квартир, где мы даже не знаем соседа в лицо. И на улице могли бы встречаться , свободно говорить.

    Шумы улицы.

    АВТОР. Спорим и сомневаемся, ссоримся даже, настаивая каждый на своей правоте. Прямо по Андрею Платонову – помните, у него один из героев признается: «У меня без истины тело слабнет, я трудом кормиться не могу…».

    Так и мы.

    Свердловское областное радио,

    17 июня 1989 года.

    1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   33

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…