• ЭТО СЛУЧИЛОСЬ 8 МАРТА…
  • И ТАНКИ НАШИ БЫСТРЫ…
  • ВСТРЕЧА
  • ЧУДЕСНЫЙ СПЛАВ
  • ДЕТСКИЙ САД



  • страница18/33
    Дата14.01.2018
    Размер5.51 Mb.
    ТипУчебник

    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


    1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   33

    ТРИ КОЛОСКА


    (Радиоочерк)

    АВТОР. Была весна. Хоронили одинокую женщину, не дожившую до 75 лет. Близких родных – никого. Но пришло человек сорок. Два автобуса. Люди самые разные: медицинская сестра, преподаватели университета. Писательница, журналист, библиотекарь, сотрудники музея, просто соседи… Было много живых цветов. Шептались старушки: понятно, что хороший была человек, иначе бог не дал бы такой легкой смерти, в момент. И еще говорили: у других – дети, а так не хоронят…Выходит: не одинока – многим была нужна, многие любили.

    СОСЕДКА. Ну, что вы… в войну тяжело досталось, мама была у нее на руках, отец. Очень справедливый человек. Она жила в 2-комнатной квартире – поменяла на однокомнатную… на этой же площадке – отдала соседям с детьми, а сама стала жить в однокомнатной. Сама – сама предложила… Ну, правда – у нее существовала правда.

    АВТОР. Как-то Ирина Модестовна Давидович вычитала в газете заметку: в польском городке Цехановце открывается краеведческий музей. Она отправляет туда бандероль, а вслед – письмо…

    «Дорогие польские друзья. Очень давно наша семья жила в Цехановце. Во время первой мировой войны, когда Варшава была взята немцами и фронт приближался, наша семья на случайных подводах покинула Цехановец.

    Навстречу нам мчались автомобили и мотоциклы с людьми в противогазах, а над головами проплывали немецкие «цеппелины». Отец был уверен, что через два месяца мы возвратимся домой. Но мы больше не вернулись в Цехановец.

    В 1919 году наша семья оказалась на Урале, в Екатеринбурге, теперь Свердловске.

    И хотя со дня расставания с Цехановцем прошло много лет, я до сих пор сохранила о нем воспоминания. Вижу парк и ровик при входе – здесь мы собирали фиалки. Помню рассказы о знаменитом тогда летчике Андреади. Вспыхнула палатка – ангар, где стоял его аэроплан, и прогорело крыло… Моя мама чинила это крыло, ставила заплатку. Лоскуток от нее и фотография аэроплана у меня сохранились».



    Музыка: полонез.

    АВТОР. Сейчас так много говорят о памяти, сбережении ее, о сохранении семейных реликвий, документов, фотографий. О памяти – доступной каждому, помогающей любить и знать нашу историю.

    У Ирины Модестовны было обостренное чувство, обостренное отношение к Памяти с юных лет… Не потому ли полвека хранила детские книжки, по которым когда-то они с сестрой учились читать? Верила, что это когда-нибудь может кому-то пригодиться, что дневник жизни самого рядового, ничем не знаменитого человека со временем могут представить интерес для истории.

    Как-то она обнаружила в домашнем архиве «План города Екатеринбурга», изданный Уральским военным округом сразу после изгнания Колчака. И решила мысленное своё путешествие по старому городу перенести на бумагу…

    ЖЕНСКИЙ ГОЛОС . «…В ту пору как мы приехали в Екатеринбург, многие жители держали домашний скот и птицу. Вечером, перед закатом солнца, стадо возвращалось с пастбища и двигалось из-под железнодорожной насыпи в направлении оперного театра, растекаясь в боковые улицы и к своим дворам… Коровы спешили к рекламным щитам, чтобы полакомиться афишами, наклеенными мучным клейстером».

    АВТОР. Я помню – сижу у Ирины Модестовны в гостях… Читаю письмо, адресованное ей… подпись директора Государственного Эрмитажа академика Пиотровского:



    «Дорогая Ирина Модестовна! От себя лично и от имени Государственного Эрмитажа приношу сердечную благодарность за Ваш дар – камею на раковине с изображением Марса и Беллоны. Столь бережно хранившаяся Вами в течение многих лет семейная реликвия найдет отныне достойное место в собрании глиптики нашего музея».

    А вот и ответ из Польши. Письмо из Варшавского воеводства:



    «Многоуважаемая и дорогая Ирина Модестовна! От всего сердца благодарим Вас за присланные экспонаты. Они великолепны. Образцы кружев в альбоме очень интересны, узоры вышивок – чудесны. Вещи, дорогие для Вас, как семейные реликвии, мы постараемся сохранить, чтобы столь прекрасные предметы в нашем музее радовали многих».

    И еще письма из Польши… ее приглашают в гости… вот засушенные фиалки, точно такие, какие она собирала в детстве.

    Ирина Модестовна устроилась на тахте перед гладильной доской, орудует утюгом, одновременно смотрит телевизионную передачу… Круглое доброе лицо, очки с выпуклыми стеклами… А я изучаю ее записки, теперь уже об испытаниях, выпавших на долю начинающей артистки Свердловского драматического театра.

    Мог ли я думать тогда, что пройдет год, и дневник этот я буду просить прочитать, уже в радиостудии, нынешних артисток нашего драматического театра Нину Александровну Шарову и Татьяну Малягину… Нина Александровна хороша знала Давидович, тоже ездила от театра на фронт, только в разных бригадах с Ириной Модестовной… Вот почему так близки Нине Александровне эти строки… Близки и Тане Малягиной, ведь Ирине Модестовне Давидович было в ту военную пору столько же лет…

    – Нина Александровна, Татьяна, может быть, попробуем прочитать?

    ЖЕНСКИЕ ГОЛОСА (актрисы Н.Шарова и Т.Малягина по очереди читают фрагменты дневника Давидович).


    «Война застала меня в Перми, где наш театр находился на гастролях. Я работала в нем первый сезон после окончания театрального училища. На следующий день, в понедельник 23 июня предполагалась прогулка по Каме всем коллективом театра.

    Известие о войне ошеломило.

    В первые же дни, не простившись с оставшимися в Свердловске семьями, ушли на фронт несколько рабочих сцены.

    Актеры-мужчины стали проходить строевую подготовку и обучаться стрельбе, а женщины – посещать курсы медицинских сестер.

    Через несколько дней на улицах Перми появились медленно едущие машины с первыми партиями раненых.

    Конечно, тогда не думалось, что война будет такой затяжной и жестокой. Мы придумывали достойную казнь Гитлеру, которая была бы для него мучительной и позорной. Я предлагала посадить его в тесную клетку, кормить селедкой и не давать пить… Все это было глупо и наивно. Но я твердо решила для себя, что сдам в фонд обороны золотые нашейные часики (они были завещаны мне бабушкой). Чтобы этот взнос обратился в снаряд, который повергнет ненавистного врага… По возвращении домой я так и сделала. В Госбанке из них вынули и вернули мне механизм и приняли корпус чистым весом в 11 с лишним граммов…

    Звук часов.

    Госпиталь… Шефская работа…У меня было две палаты: одна на семь человек, а другая – на 14. Обычно я читала раненым сказки или небольшие рассказы русских классиков. Сказки пользовались особенным успехом, привлекая ходячих из других палат. Порой они просили побывать и у них в палате, чтобы лежачие тоже послушали сказку.

    К Новому, 1943-му году я приготовила всем своим подшефным подарки. Курящим – кисеты, а некурящим – закладки в книги. Моя мама шила кисеты, а я оформляла их вышивкой. Даже наш театральный художник, заслуженный деятель искусств Кузьмин, когда я представила нашу работу ему на суд, дал очень высокую оценку и пошутил: жалко, мол, что он не раненый и не получит такого красивого кисета…

    Наша уральская бригада выехала из Свердловска в Москву, где должна была получить оценку и назначение на фронт, 8 июня 1943 года. В составе бригады были актеры театров города и филармонии. Бригадиром был назначен заслуженный артист республики Месняев, бас нашего оперного театра… Я была партнершей одного из актеров по скетчу.

    Руководство драмтеатра, провожая нас в эту командировку, дало распоряжение костюмерной пошить нам из хлопчатобумажной ткани песочного цвета курточки и брюки. Может, это выглядело не совсем женственно, но зато было удобно. Я взяла с собой клетчатый крестьянский платок, служивший мне и как реквизит для скетча. Парадное платье для выступлений уложила в старую железную колобку из-под печенья, чтобы не мялось…

    Центральный фронт… Первый выезд с концертом.

    Шофер поставил нас к гумну, крытому соломой, около росли высокие дикие груши. И мы пересели на телегу, уже ждавшую нас.

    Вскоре мы ехали проселочной дорогой… День был пасмурный… Возница показал кнутом на разрушенное кирпичное здание и сообщил, что оно пристрелено немцами на любую погоду, что «немец вон там в лесочке, но вряд ли будет стрелять по одной телеге» Не знаю как у других, но мое сердце екнуло… а вдруг будет? Я потрогала в сумке слоника. Маленький белый слоник из камня, сделанный уральскими камнерезами, был подарен мне перед объездом на счастье заслуженной артисткой РСФСР Надеждой Константиновной Петипа.

    Лошадка вскоре спустилась в ложбину. Мы перевели дыхание и стали готовиться к концерту…

    Обычно перед концертом несколько слов говорил наш бригадир Алексей Петрович Месняев. Он передавал фронтовикам низкий поклон от тружеников Урала… которые оказали нам честь, направив в действующую армию Центрального фронта. Говорил о том, что его сын погиб за Родину. Просил отомстить.

    Открывал концерт замечательный чтец, эвакуированный из блокадного Ленинграда, Георгий Владимирович Артоболевский. ( Он не вернулся, кстати сказать, в Свердловск из этой поездки: умер в пути из-за обострения болезни.) Затем выходили певица или балерина и аккордеонист, дальше – скетч и фокусы Прищепы и его жены, выступление самого Месняева… И заканчивался концерт нашим скетчем «Коза».

    Удивительно, что при самой, казалось бы, благоприятной погоде после выступления Алексея Петровича или во время его появлялись тучи… И как бы не выдержав сотрясения воздуха от мощного баса, проливались дождем.

    Шумы грозы и ливня.

    Зритель укрывался плащ-палатками и не покидал концерт, а нам приходилось доигрывать скетч, не обращая внимания, что с носа стекают струи воды да еще брызгать водой на «потерявшего чувства» партнера. Завидев на небе облачко, я всегда просила уступить нам очередь, но Алексей Петрович был неумолим: зритель должен уходить с концерта лишь после того, как вдоволь посмеется.

    После концерта нас окружали бойцы. Мы казалось, что они прикоснулись к родному дому. А нам казалось, что и мы «нюхнули пороху» и внесли свою лепту в защиту Родины.

    Шум идущей автомашины.

    2 августа мы опять в пути… После упорных боев под Курском одной из отличившихся дивизий присвоено звание «Гвардейской» – едем туда. На горизонте полыхают вспышки от «катюш». На полях пшеница перемолота танками. Повсюду валяются трупы фашистских танкистов в темно-синих комбинезонах, и мы, не отлипая от дверцы нашего драндулета, восторженно восклицаем по очереди: «Вон еще один фриц у дороги!». И реакция на лежавшую в кювете лошадь: «Ой, бедная лошадка…».

    В одном месте мы узнали, что неподалеку стоят два подбитых фашистских танка – «тигр» и «пантера». Нам очень хотелось посмотреть на них.

    Уязвимыми у этих танков оказались гусеницы («гоушеницы», как сказала наша балерина из Прибалтики Сарра Свэн)…Толстая броня, все бока у танка были изрешечены глубокими гнездами от снарядов. Размеры «тигра» нам показались внушительными, и мы ликовали, что даже такое мощное оружие оказалось бессильным перед нашими бойцами, нашими орудиями.

    Запомнился один концерт на месте сожженной, разрушенной снарядами деревеньки. Прямо в траншее. Неподалеку торчала печная кирпичная труба. Лейтенант, сопровождавший нас, был встревожен: ближе, чем мы сейчас к немцу находимся, давать концерт нельзя. Услышат – обстреляют. Но люди у нас сидят здесь давно, ничего не видели за это время. Вот почему мы вас попросили. А начальство узнает, по головке не погладит: отсюда 500 метров до немцев…

    Сразу после концерта лейтенант стал торопить нас с возвращением на КП.

    Идя по траншее, я поскользнулась и упала, измазав колени в грязи. Все двинулись через мосток, а я спустилась к воде, чтобы обмыть колени. На меня заворчали. Я начала подниматься к мостку и вдруг услышала страшный вой и свист. Летела мина, как я поняла. Я инстинктивно клюнула носом в берег, прикрыв голову руками: а здорово похоже… откуда Безобразов знал, что так свистят мины? (Перед отъездом на фронт я была занята в спектакле «Фронт» Корнейчука. Там есть один эпизод, в котором я играла. Театральный шумовик Безобразов добился эффекта летящей и взорвавшейся на сцене мины. Я бросалась на пол… Совсем как сейчас, уже в боевой обстановке).

    Глянула из-под локтя на другой бережок. Мина не взорвалась, а ушла в мягкую сырую почву, зашипела, выбросив столб пара… Товарищи мои остались живы!

    Мы сидели в блиндаже, а командир разъяснял нам, какими минами обкладывает нас немец, и рисовал на бумаге наш блиндаж в разрезе. Сопоставляя ударную силу взрывавшихся где-то поблизости мин и толщину перекрытия. И я опять тихонько держалась за слоника, свой талисман…

    Концерт у танкистов… В лесу была сделана сцена в виде небольшого настила… День солнечный, но высокие деревья заслоняли солнце.

    Мы начали концерт, вдруг раздалась команда: по машина-ам! Все пришло в движение. Мы стояли растерянные. Лес наполнился ревом и гулом танков. Подминая под себя маскировку из стволов и веток молодняка, машины рванулись одна за другой в сторону поля…

    Сквозь шум танков – звуки полонеза.

    Нас усадили за обед, сказав, что танки ушли на прорыв.

    Было не до обеда… Все сидели притихшие… Лес опустел. Затих рев моторов – танки ушли в бой… Вернутся ли?

    Как только мы узнали об освобождении нашими войсками Орла, появилась идея: устроить для жителей города первый после освобождения концерт.

    Дорога лежала через поля. Кругом колосилась спелая пшеница, и я на одной из остановок сорвала три колоска.

    А до Орла мы так и не добрались. Нас перехватили в пути летчики – им концерт был давно обещан…

    В обратный путь, на свою базу мы двинулись на рассвете. Через некоторое время над нашим драндулетом закружил двухместный открытый самолет. Мы вышли из машины… Летчик что-то кричал, а потом сбросил к нашим ногам букет полевых цветов, предназначенный, как мы догадались, нашей певице».

    АВТОР. Помню, как украдкой поглядывая на меня поверх очков, пока я читал ее записки, Ирина Модестовна как бы спрашивала, наверное, мысленно: «Нужно ли это кому-нибудь, пригодится ли…?».

    Кто-то скажет: честные факты, хроника жизни обыкновенной драматической артистки (ведь артисткой Ирина Давидович была совсем недолго, работала долгое время секретарем в приемной ректора Уральского университета… наконец, обычная скромная пенсионерка. Не была никогда ни депутатом, ни яростной общественницей, ни активистом по месту жительства… Тихо говорящая, медленно ходившая, как бы стеснительно, робко даже смотревшая на этот мир, на всех нас… Есть люди берущие – несть им числа. Но есть – отдающие.

    ШАРОВА. Знаете, странно бывает: то, что было давно, иногда помнится лучше, чем то, что вот-вот, совсем недавно было… Хотя, видите, со времени войны прошло уже больше сорока лет. Но это были очень памятные года. Так вот, Ирина…



    С паузы уйти на музыку.

    …была человеком, который не очень много что ли хлопочет и желает для себя – готова всегда помочь товарищу, пойти навстречу чему-то. И в последние годы… несмотря на то, что жила на довольно скромную пенсию, она тоже собрала какие-то золотые вещи – кольцо, сережки – что осталось еще от родителей, пошла – сдала, и деньги перевела в Фонд мира.

    МАЛЯГИНА. А в театре она какого была амплуа?

    ШАРОВА. У нас не очень делятся на амплуа, ты сама знаешь, Танечка, но что она играла последнее, я могу тебе сказать… Последнюю роль она репетировала – Соню в «Дяде Ване». Это уже в конце войны. После того, как Ира ушла, меня вместо неё ввели, и я играла Соню. (Смеется). «Что же делать? Надо жить. Мы, дядя Ваня, будем жить! Мы увидим все небо в алмазах…». И так далее..



    Уйти на музыку полонеза с последних фраз.

    АВТОР. А я вижу дым над полем пшеницы, горящую хату вдали, искореженные черные танки, остановившийся на фронтовой дороге драндулет с артистами…

    Не знаю, где сейчас эти три колоска, чудом уцелевшие в огне жестокого боя. Может быть, затерялись. Может кто-то хранит у себя, как память – теперь уже не только о Курской дуге, но – об Ирине Давидович, уроженке польского городка Цехановца, девочке, заброшенной ураганом еще первой мировой войны на неведомый ей далекий Урал…

    (Конец пленки)

    Свердловское областное радио,

    1983 г.

    ЭТО СЛУЧИЛОСЬ 8 МАРТА…


    (Радиосюжет)

    – Ребята, в Тагиле живете? Можно спросить: вам знакомо имя Фелицаты Васильевны Шаруновой?

    –Нет, не знаем такой.

    – И я затрудняюсь ответить…

    – Нет, я тоже не могу ничего сказать.

    На привокзальной площади молодой человек лет двенадцати (представляется Сашей Пирожковым) отвечает: «У нас в музее о ней много написано, в историческом, около горсовета. Она у доменной печи работала. Есть музей на металлургическом комбинате – там ее одежда сохранилась… Нам рассказывали, как она учила мальчика одного работать у доменной печи. Однажды у них что-то загорелось, и она успела песком засыпать пожар и спасти жизнь мальчика».

    Мне всегда казалось, что легенды сочиняются о днях давным-давно минувших, а тут Саша Пирожков рассказывает полубыль-полуправду о человеке, живущем рукой подать, в центре Нижнего Тагила – Фелицате Васильевне Шаруновой. Для своих, заводских просто Фаина Шарунова.

    Кому-то показалось необходимым подсластить эту историю: «мальчика спасла». На самом деле все было гораздо проще, обыденней, но это обыденность военного времени, сорок второго года.

    – …Восьмого марта это как раз случилось. Пробило летку, на меня брызнуло. Кипящий металл, огненный.

    Мне надо было бросить да убежать, а я кричу: «давай сигнал». Это означает: дутье сбавьте. И еще хочу задержать. А она как брызнет, и все на мне вспыхнуло. Я кричу: подводите машину – перекрыть лётку. А сама побежала в бассейн тушиться, тут грязная вода отстаивалась.

    Ко мне с паровоза составитель бежит, кричит: «Фаина, Фаина…» и брезент раскрыл, хочет закрыть меня. А я думаю, он еще далеко – я же горю вся – рукой махнула, и сама в воду. И сколько я могла в этот момент передумать, что буду есть, чтобы скорей поправиться, не буду стонать…

    Из бассейна я, когда потушилась, хочу вылезти… мне тут помогли ребята, подбежали вытаскивать, и спрашиваю: как там домна? Вижу, зарева-то уже нету, значит перехватили.

    В красный уголок меня повели, я снимаю все, а сама думаю: здесь первой степени ожог, здесь третьей. Ничего, я жить буду. Карточки хлебные подруге отдала.

    Повезли меня в здравпункт.

    Все были в клубе, там проходило собрание торжественное, а я обожглась.

    В здравпункте сидит женщина – у неё палец оборванный. Я говорю: как это вы неосторожно, ведь вам больно. Она: а вам не больно? Я говорю: я терплю. А сестра дежурила молоденькая – первые дни работает – не знает, с чего начать. Я говорю: ей сначала забинтуйте женщине руку, потом мной займетесь.

    «Ну как это, такая площадь обожжена». Я говорю: у вас таз есть? Марганец есть?- Есть.- Разводите.

    А тут из клуба Вера Ефимовна Шкляр приехала, хирург. И секретарь партийный… обсуждают, куда меня положить. Я прошусь: вы меня поближе к заводу…

    Ну, это длинная история. У меня рука-то была так привязана, это так, нога тоже… Я рвала все, чтобы пойти работать… Инвалидность мне не надо, и не взяла ее.

    А впервые Фаина Васильевна встала к доменной печи, к горну за год до начала войны. Как знала, как чувствовала…

    – Без чего не может страна обойтись – без металла. Как раз было обращение к женщинам: овладевать мужскими профессиями. А чего бояться? – я подумала… Прикинула всё, выдержу. И пошла работать в доменный цех.

    Война началась – я из подручных стала старшим горновым… Нам поручили задание боевое: освоить чугун в наших домнах для танковой брони. И мы его освоили. Представьте себе: какая была наша великая радость, что мы ведь тоже выиграли сражение, раз нам было боевое задание дано. А мы этот чугун никогда не плавили в домнах. И наша домнушка, моя вторая домнушка это сделала. Так как ее не любить-то. И до сих пор она хорошая, у нее душа какая-то человечная, не то что металлическая, а просто она чувствует…

    И вот я стою у подножья «домнушки», той самой второй печи, где Шарунова в годы войны работала. Еще в начале 30-х годов руду подвозили сюда на лошадях. Естественно, теперь цех преобразился. Автоматизирована загрузка. Если раньше здесь работали 400 человек, то сейчас всего 160. Домна старенькая, но все еще дает литейный чугун хорошего качества, необходимый для многих машиностроительных предприятий.

    Поднимаемся на эстакаду.

    Отсюда хорошо видны и Лисья гора со знаменитой старинной башней, и Тагильский пруд, а вдали – новый микрорайон. Демидовская домна оказалась в самом центре города, попав в окружение светлых современных зданий.

    Слесарь, ветеран завода Григорий Афанасьевич Нехлюдов, поясняет:

    «У нас современная газоочистка – дает вполне прозрачный воздух, а иначе, если бы мы не построили вот таких очистных сооружений, домну давно закрыли бы».

    Он тоже говорит о домне, как живом существе:

    «Еще при Петре I давал наш заводик пуды чугуна, может быть, это самая старая в России доменная печь. А мы считаем, что она еще до конца не раскрыла себя, своих секретов. Недаром же говорят: десять доменщиков – одиннадцать мнений, как надо плавить чугун».

    И снова я останавливаю прохожих на улице:

    – А вам знакомо имя Фаины Шаруновой?

    Хочется , чтобы каждый знал.



    Свердловское областное радио,

    март 1987 года.

    И ТАНКИ НАШИ БЫСТРЫ…


    Броня крепка, и танки наши быстры.

    И наши люди мужества полны.

    В строю стоят советские танкисты,

    Своей любимой Родины сыны.



    (Из довоенной песни)

    1.

    На мгновение комнату осветило фарами, и снова стало черным-черно. Иван Васильевич чертыхнулся, зажег спичку. Подойдя к окну, откинул штору, посмотрел на иссиня-темное небо с редкими звездами, раз-другой затянулся… Поворочался с боку на бок, повздыхал.



    А когда провалился-таки в сон… увидел себя молодым. В танкистском шлеме, так привычно облегающем голову. В громыхающей боевой машине. В новенькой, только что с завода, «тридцатьчетверке», вскачь несущейся по ухабам и оврагам… Заполняющей окрестности грозным глухим рычанием… Почти летящей в лунном свете то зимней, то пыльной, то раскисшей от грязи дорогой.

    Сорок лет прошло, больше сорока, а ему все снятся те танки да самоходки.

    2.

    Иван смотрел с палубы катера на огненные вихри, бушующие над Сталинградом, на разбитую, зияющую провалами мельницу, на темную волжскую воду, кипевшую за кормой, и ныла, болела душа. Здесь прошла юность. Здесь, на тракторном заводе, он получил профессию. Из деревенского сироты вымахал в двужильного парня, механика – золотые руки… Неужели может быть на земле место, где он сейчас нужнее, чем здесь?



    Город в огне… А они плывут куда-то, все дальше отдаляясь от этого огня.

    И все-таки такое место, где они были еще нужней, чем в горящем Сталинграде, было на земле. Место это называлось: Уралмаш.

    Фронт ждал, фронт требовал: больше танков, еще больше… Директор Уралмашзавода Б. Г. Музруков каждый день отчитывался перед Ставкой Верховного Главнокомандующего не только за каждый отгруженный, но и за каждый собранный, за каждый испытанный танк.

    – Сроки отгрузки были совершенно железными, – рассказывает еще один сталинградец Николай Николаевич Мальков. (В сорок втором его назначили начальником испытательно-сдаточного цеха на Уралмаше). – Их никто не имел права перенести, никто не имел права сорвать. Танки отсюда уходили полностью готовыми к бою: укомплектованы экипажами, боеприпасами, заправлены горючим. За несколько часов до начала отгрузки на заводских путях уже стоял наготове паровоз. Причем, шли эти составы с курьерской скоростью, всего за двадцать четыре часа преодолевая расстояние до Москвы. А там ждал уже другой паровоз, стоял под парами…

    Дело было не только в количестве танков. Исход войны во многом зависел теперь от того, чьи танки надежней, маневренней, у чьих танков крепче броня – у наших или германских.

    Разумеется, Ваня Головин, другие испытатели вели счет только своим, лично ими испытанным танкам. Иными цифрами не располагали. Но знали: именно они – и никто другой – в ответе за боевую готовность машин, зачастую прямо с платформы вступающих в бой далеко от Урала, где исправлять какой-то дефект уже поздно. Поздно и некому.

    Водитель-испытатель закреплялся за машиной с момента ее сборки.

    – С момента сборки до самой отгрузки заказчику, – подчеркивает Н. Н. Мальков. – Заказчику – значит, фронту!

    Николай Николаевич по сей день работает на Уралмаше: подтянут, говорит об испытателях с нежностью, как о самых близких сердцу товарищах.

    – Да, Головин знал технику, у него был огромный опыт освоения танков в Сталинграде, но бывают, знаете ли, в работе каждого испытателя такие моменты, когда только чутье, только интуиция могут помочь распознать дефект, определить его характер. Например, скол зуба в шестернях или неисправность в коробке переменных передач. Тот же Ваня Головин, скажем, по звуку даже мог указать на повреждение в двигателе. Или в ходовой части: по поведению машины, ее шуму, по тому, как она шла на полигоне. Во время технического осмотра после пробега замечания Головина, как правило, подтверждались. А ведь он был только водитель, далеко не инженер. Но зато как чувствовал машину, как понимал ее!.. Вспоминаю, как на скорости он буквально выстреливал из заводских ворот, а ведь они всего на несколько миллиметров шире танка были… Спешил Головин испытать еще один танк. Все тогда спешили.

    Тысячи людей самых разных специальностей – сварщики, сборщики, литейщики, не говоря уже о конструкторах. Каждому из танков, выходящих из цеха, отдавали силы без остатка. Недосыпая и недоедая, жертвуя всем, чем могли только пожертвовать ради победы. Испытатели были замыкающими на танковом конвейере. Только они после 100-километрового пробега имели право сказать: еще один танк готов к бою.

    3.

    Сто километров – сменная норма испытателя танка. 50 километров заводского пробега. И 50 километров – пробега военпредовского. Гарантия заводская и гарантия военная.



    – Это был адский труд, – вспоминает Н. Н. Мальков. – Встречным потоком ветра сильно охлаждало запястья, ведь руки всегда были на рычагах управления. На запястьях, на шее водителя нередко появлялись фурункулы. Однако, несмотря на мучительную боль, испытатели оставались в строю. Приходилось силой отправлять их на лечение, на отдых. Головин отличался какой-то особенной самоотверженностью. Он мог после двенадцатичасовой смены пересесть в новую машину, только что сошедшую с конвейера, и снова помчаться на полигон… А физических перегрузок нельзя допускать. У нас были случаи, когда водитель засыпал во время испытаний. Однажды танк со спящим водителем, не вписавшись в поворот дороги – «восьмерки» на танкодроме, как бы вылетел на вираже, перевернулся и… встал на крышу. Все обошлось в тот раз, а могло закончиться трагически.

    Что ж, испытатели работали тогда, как все: не замечая, не считая времени. Иван Васильевич Головин вспоминает сегодня:

    – Зайдешь, бывало, в цех. Холодно, вентиляции нет, а прокрутка моторам все равно нужна. Дым столбом стоит, рядом человека не видишь. Работали женщины – на комплектовке. А у нас, испытателей, в помощниках подростки были, лет по 15–16, эвакуированные из Курской, Орловской областей. Кого я помню? Мишку Котова, Сергея Сухорукова… Однажды мне одного вологодского мальчонку, слабенького такого дали в помощники. Все от него отказывались, а я взял, научил. Эх, давай его потом все к себе тянуть, а он: никуда от дяди Вани не пойду. А «дяде Ване» самому лет 25 было. Молодые были, но ответственность каждый испытывал – государственную! Зачитывают телеграмму Сталина: Товарищи уральцы, дайте новые боевые машины, самоходные установки СУ-122 в такие-то сроки. Все рабочие поднялись: «Пока не сдадим машины, из цеха не уйдем». Так и было… Жили, считай, прямо в цехе. Было там помещение одно, постлали сено, брезент растянули, поспишь сколько-нибудь и снова к машинам. Выполнили задание раньше срока…Так женщины наши подходили целовать эти самоходки, когда отправляли на фронт.

    4.

    Там, на фронте у Ивана Головина два брата. Они не были танкистами, но видели наши танки в деле, в бою ходили под их прикрытием. Видели, как сходились в боях сталь со сталью. В жестоких сражениях сгибались стволы орудий, слетали башни, разрывало гусеницы. Ничего не зная друг о друге, братья приближали Победу. Каждый по-своему дрался с врагом, не жалея себя…



    Один эпизод тех лет особенно памятен уралмашевцам. Это история с «танковой дорогой».

    МАЛЬКОВ. Дело в том, что зима 1943-44 года, ранняя весна были страшно грязными. Машина покидала пределы завода и сразу садилась на днище, не могла двигаться. В условиях такой распутицы просто невозможно было испытывать ее по всем параметрам: ни на скорости, ни на поворотах. Ни осмотреть во время пробега. Причем, каждая новая машина должна была «нагружаться» постепенно. А у нас, как только танк выходил из заводских ворот, подвергался таким резким нагрузкам, что страдало качество машин… Как быть! Выход один: срочно строить танковую дорогу.

    Сосновый вековой лес начинался прямо за пределами завода. Нужно было пробить просеку длиной в шесть километров. Спилить такое количество сосен – где взять время, где взять столько людей?.. И вот тогда Иван Васильевич Головин предлагает: а что если танком попробовать сбивать эти сосны?

    ГОЛОВИН. Мальков выслушал меня, спрашивает: ты в Забайкалье служил? Приходилось валить лес? Я говорю: приходилось. Вот и покажешь нам, говорит, свой способ на деле.

    МАЛЬКОВ. Вы знаете, за двое суток Головин пробил эту просеку. Практически не выходя из танка. И сэкономил нам такое огромное количество времени, что и подсчитать трудно. Как это происходило? Машина разгонялась и «лбом» ударяла в сосну. Сосна сдвигалась вместе с корнями с поверхности земли. Верх дерева обрывался, как ножом его срезало, и падал на машину. Какое-то время сосна продолжала маячить перед машиной, а потом заваливалась тоже на нее. Представляете, сколько таких ударов сотрясали машину. Не знаю, кто бы еще это выдержал, кроме Головина. Так мы открыли фронт работы строителям. Танковая дорога была построена в кратчайшие сроки. Мы могли проводить испытания по всем правилам.

    …Там, где проходила танковая дорога, теперь парк Победы, неподалеку – гаражная площадка с разноцветными «жигулями» и «москвичами». Но бывшую просеку эту, место это уралмашевцы-ветераны по старой памяти до сих пор называют не иначе как «танковой дорогой».

    5.

    И пришла Победа. В июньский день сорок пятого года он стоял со своей «летучкой» у Спасской башни, смотрел и смотрел, как шли по Красной площади наши воины с трофейными вражескими знаменами, как шли в одном строю солдаты и полководцы Великой Отечественной, как по брусчатке, омытой летним дождем, катили уральские боевые машины. Шли надежно, шли весело – не требовалась им сейчас помощь ни Головина, ни других механиков…



    Без малого сорок лет тому дню. Сорок лет нашей Победе. Как самую дорогую реликвию хранит испытатель танков удостоверение военного времени… Читаем вместе:

    «Головину Ивану Васильевичу, водителю танков Уралмашзавода, в том, что ему Народным комиссариатом танковой промышленности Союза ССР за достигнутые успехи в вождении танков и бездефектную сдачу их военпредам присвоено звание «Лучший водитель танков». И подпись: «Народный комиссар танковой промышленности Союза ССР Малышев».

    – Это здорово, – говорю я Ивану Васильевичу. – Это настоящий документ, посильнее многих.

    В свою очередь, показываю Ивану Васильевичу репортаж, напечатанный недавно в «Правде» о нынешних испытаниях танков. Здесь приведены слова начальника Главного бронетанкового управления Министерства обороны СССР генерал-полковника Ю. Потапова: «Запас прочности, гарантия высокой надежности необходимы каждой машине. Но для танков, которым в современном общевойсковом бою по-прежнему отводится важная роль, эти факторы имеют первостепенное значение. И потому каждый танк перед запуском в серийное производство подвергается самым разнообразным испытаниям. Не прекращаются испытания машин и потом: советские ученые и конструкторы постоянно совершенствуют их, делая все возможное для того, чтобы наши танки оставались самыми лучшими в мире…».

    Торжествует Головин:

    – А я что говорю – самые лучшие. У фашиста броня как стекло трескалась, а наша… Наша – это наша!

    «Уральский рабочий»,

    9 сентября 1984 года,

    Уралмашзавод

    ВСТРЕЧА


    (Очерк)

    Ташкент, 10 сентября 1984 года

    По коридору Узбекской студии телевидения шел пожилой человек на костылях, не зная точно, в какую дверь ему постучать. Его растерянность заметили, через несколько минут все разъяснилось. Николай Николаевич Фисунов пришел узнать, что за фильм показывало Центральное телевидение в субботу. 8 сентября, – про танкистов Уральского добровольческого корпуса.

    – Там друзья мои… Жена фамилии записала, ведь я воевал в Уральском корпусе. Сам я на рыбалке в этот час оказался… Друзья-то живые, оказывается, я помню всех, мне бы этот фильм самому посмотреть…

    Свердловск, 1 октября.


    • Квартира Яненкова?

    • Да.

    • Вам телеграмма:

    «Посмотрел телевизору фильм Свердловской киностудии «Вот и вся жизнь» нашел твой адрес пишу письмо обнимаю Твой фронтовой друг Фисунов Коля».

    Николай Александрович Яненков все утро ходил по квартире, не выпуская телеграммы из рук.

    Бывший механик-водитель танка, он действительно снялся в одном из эпизодов этого документального фильма, рассказывающего о боевой жизни, боевом пути Героя Советского Союза Владимира Маркова, командира роты, любимца всего корпуса.

    И вот за тридевять земель, в Ташкенте, его увидел, узнал Коля Фисунов. Отозвался. Нашелся! Пусть через сорок лет, а сыскался… Как же случилось, что они потерялись?..

    Плащ-палатка, залитая кровью, белое лицо раненого младшего лейтенанта Фисунова. Март сорок пятого…Отправили в тыл немедленно, подобрав после разведки боем у подбитого танка. Вот и все. С тех пор из однополчан никто ничего не знал о Николае Фисунове.

    Борт самолета Свердловск–Ташкент, рейс 2963, 20 ноября.

    И вот он летит к Фисунову, к тезке, к другу фронтовому летит из заснеженного Свердловска в осенний Ташкент.

    Только взлетели, он закрыл глаза, решил, как советовала жена, не волноваться, не бередить сердце. А как не бередить! Не отдельным же ремнем его пристегивать.

    Самолет набирал высоту… «Ну и силища!» – подумал Яненков.

    Ему было с чем сравнивать. Он ведь не только танки водил в своей жизни. Начал-то с паровозов. Машинистом на станции Дружинино. И двадцати не было. Потом посмотрел кино «Трактористы» и решил: стану танкистом. Но машинистов в армию не брали, железная дорога не отпускала: новую технику кто-то должен быть осваивать. Решил написать письмо Ворошилову, убедительное письмо. На девятый день – ответ: зачисляетесь в танковую часть.

    Не только сам классным водителем стал – других учил. А тут война. Рвется на фронт, а попадает только в сорок третьем в составе Уральского добровольческого.

    Танковый бой… Его вообще описать невозможно. Как описать молниеносное ураганное столкновение сотен машин, несущих в себе огонь, броню, ударную силу? Только на Курской дуге ему пришлось сменить три машины. В горячке боёв часто даже не знал, какой город брали.

    Он глянул в иллюминатор. Набрав свою высоту, самолет летел ровно и спокойно над океаном облаков, закрывшим землю с ее домами и заводами, полями и дорогами. За нее, эту землю, он воевал, по дорогам ее накрутил колесами паровозными да гусеницами танковыми столько километров – «гремя огнем, сверкая блеском стали»…

    Вспомнил юного Колю Фисунова, каким пришел тот в батальон - здоровяк, крепыш. Однажды он возьми да предложи Яненкову: давай поборемся. Ну что ж, можно было побаловаться, сила играла в молодых ребятах, просила выхода, нет-нет да и схватятся на привале. Оно бы и ничего, да как старшине с офицером бороться, вроде неудобно. Решили гимнастерки надеть новенькие, со склада, без знаков различия, одинаковые. Отошли в кусты… Кто кого там на лопатки положил, история за давностью времени умалчивает.

    А вскоре и случился тот самый бой, разведка боем…

    «Сорок лет прошло», – подумал Яненков. И голову у него словно схватило, стиснуло тяжелым обручем.

    Он закрыл глаза, стал ждать посадки. Гул двигателей самолета напомнил отдаленный шум танковой колонны, гул его «тридцатьчетверки».



    Ташкент, 20 ноября.

    Сначала он услышал крик: «Коля, Коля, я здесь!». Услышав, рванулся на крик, тотчас же и увидев Фисунова с костылями. Яненков подбежал к нему на мгновенье раньше, чем тот, забыв про костыли, забыв, что у него лишь одна нога, протянул руки и зашатался. Костыли ударились об асфальт. Яненков подхватил друга. Руки танкистов сомкнулись.

    Мужчины держали друг друга крепко, будто боялись тотчас же и навсегда потеряться снова. Плечи их вздрагивали.

    Люди оцепенели вокруг поначалу, потом бросились к ним, кто-то поднял костыли, окружили с расспросами. Подбежавшие дочь и зять Николая Николаевича Фисунова отвечали людям: фронтовики, нашли друг друга через сорок лет…

    Фисунов подвел Яненкова к своему «Запорожцу», но ехать пока не мог. Прислонился к машине, уронил голову за руки, повернувшись спиной к другу. Постоял так с минуту, пока Яненков осторожно не тронул его за плечо: «Едем, Никола».

    Выехали на шоссе. Фисунов прижал машину к обочине, остановился.

    – Слушай, Коля, ты прости меня: сразу хочу предупредить – не смогу с тобой даже чарки выпить, врачи не разрешают.

    Яненков посмотрел на друга весело, обнял его: «Человек ты мой золотой, да ведь я тоже в рот не беру…».

    Они проговорили дома у Фисунова всю ночь, ни на секунду не сомкнув глаз. Утром Николай Николаевич сказал: «Слушай, день начался, неужели спать будем? А Ташкент смотреть?..». Провели вместе день. И проговорили – опять не могли уснуть – еще одну ночь, всю ночь напролет…

    Вспомнили Володю Маркова. Не потому, что он герой, что у него вся грудь в завесе орденов и медалей, что он герой просто разведки и разведки боем, танковой атаки и контратаки, танковых сражений и глубоких рейдов по тылам противника. А потому, что неповторимый был товарищ, неповторимый человек. Бывало, чем трудней, тем больше люди к нему тянулись за поддержкой, за веселым словом. Будто отвагой от него заряжались.

    Вспомнили Рудные горы. Как проходили их на танках – по дорогам, узким, с обрывами слева и справа, мостами ветхими, склонами крутыми. Союзники не верили: не может быть, чтобы русские прошли эти горы на танках, как смогли они оказаться в Праге?

    Вспомнили Колю Сверчевского. Ни один немецкий танкист не решился бы сделать то, что сделал он. Гитлеровцы с фаустпатронами засели в доме. Не подойти. Стоит рота, стоит корпус – можно так сказать. Рубеж был важный в стратегическом отношении, это уж потом стало известно. И вот Николай Сверчевский на подбитом танке возвращается назад, на край площади, и с горящей своей «тридцатьчетверкой» врезается в дом. Взрыв, рушится дом. Экипаж погибает, но открывает дорогу другим машинам, открывает путь бригаде, а за ней – корпусу…

    Уснули лишь на третью ночь.

    Снились танковые бои, снились ночные дороги, старухи и мальчишки в освобожденных деревнях. Снились те, кто остался на войне навсегда, – водители и радисты, башенные стрелки, командиры. Им снился фронт.

    В эту осеннюю ташкентскую ночь приснилось им, что молоды, что веселы, в одинаковых гимнастерках, что таскают друг друга за ремни, мнут друг другу бока на весенней зеленой опушке иностранного леса в сорок пятом далеком году.

    «Вечерний Свердловск»,

    5 января 1985 года,

    Ташкент- Свердловск.

    ЧУДЕСНЫЙ СПЛАВ


    М. С. Шагинян на Урале (1941–1943 гг.)

    Увидел ее в дверях – домашнюю, в пестром фартуке.

    Всплывает в памяти интонация, тоже домашняя. Будто мы старые знакомые, а не посторонние люди, съемочная группа Свердловской киностудии.

    – Что же вы стоите на пороге? Я, правда, на кухне занята была, но сейчас к вам выйду.

    Мы пришли к Мариэтте Сергеевне Шагинян на улицу Красноармейскую в Москве, чтобы попросить ее рассказать в нашем документальном фильме11* о военном времени, поездках по Уралу, где она была в те годы специальным корреспондентом «Правды».

    В ожидании хозяйки стоим у круглого стола, на нем чьи-то рукописи, книги. Дверной косяк как записная книжка: наспех нацарапанные карандашом номера телефонов, фамилии.

    Но вот Мариэтта Сергеевна освободилась. Мы начинаем объяснять, в чем наша просьба.

    – Говорите, только кто-нибудь один. У меня мало времени. Видите (показывает на стол), сколько дел…

    Договариваюсь с Мариэттой Сергеевной о съемках в Переделкине. Так ей удобней. Там ее рабочий кабинет.

    В назначенный день мы – в Переделкине.

    Высокая трава. Старые деревья.

    Время от времени низкий гул вплетается в наш разговор. Это реактивные самолеты прочерчивают небо, идут своей трассой прямо над подмосковным писательским поселком. Их тревожные ноты сопровождают темпераментный рассказ Мариэтты Сергеевны, точно эхо тех суровых дней и ночей.

    – Я знаю Урал только в военные годы. Первые два года и половину третьего. Я попала на Урал с группой писателей, которые были агитаторами Совинформбюро. И до того как нам эвакуироваться в сентябре 1941 года, мы провели очень большую работу в Москве.

    Мы ехали в вагоне около 18 дней, тащились из Москвы на Урал.

    Когда я приехала, Урал сделался мне, по сути дела, родным. Потому что, во-первых, я продолжала работу агитатора. Я объездила весь Урал. Я выступала на полевых станах, рудниках, почти на всех крупных предприятиях Свердловска.

    И Урал мне еще потому стал родным, что я поехала туда кандидатом партии, а в сорок втором году, осенью, получила партийный билет в Свердловске, в парторганизации, где секретарем был Павел Петрович Бажов.

    Еще сроднило с Уралом то, что у меня внучка родилась в Свердловске.

    А работа на Урале дала мне чрезвычайно много. Я познакомилась с совершенно особым интереснейшим типом рабочего-уральца.

    Вот сейчас у нас в литературе очень много говорят о нечерноземной полосе России как о сердце России. Но, по существу, говорят главным образом о крестьянстве. Очень крупные писатели в превосходных книгах (Федор Абрамов, например, Распутин и другие). К сожалению, у нас еще нет художественной книги такого же масштаба об уральском рабочем, соединяющем в себе и начало крестьянское, и чисто рабочее.

    За последнее время об Урале вышла только одна книга не художественного типа, книга замечательная – это воспоминания Николая Семеновича Патоличева «Испытание на зрелость». Он в годы войны был первым секретарем Челябинского обкома партии. Это яркий рассказ о роли Урала и вообще о роли оборонной промышленности в Отечественной войне. Он первый, по сути дела, поставил знак равенства между работой фронта и работой тыла.

    Фронт и тыл были у нас одинаково военным фронтом. И вот эту героическую работу я видела в годы войны на Урале, буквально повсюду, своими глазами.

    Я сроднилась и с эвакуированными заводами, крупнейшими заводами, давно мне уже знакомыми. Например, Кировским (Путиловский до революции), эвакуированным в Челябинск. И с Уралмашем. И в Нижнем Тагиле. И с рудниками железными.

    И вот я хочу вам сказать о самом интересном, что, мне кажется, достойно очень высокой художественной литературы…

    Может быть, старые писатели дореволюционного типа, вроде Мамина-Сибиряка, приступали к решению этой проблемы уральского человека.

    Это необычайно по сути дела. И аналогии вы не найдете ни в одной стране.

    Начиная с эпохи Петра, с демидовской эпохи, крестьяне на Урале были закрепощены на заводах… Причем они были, по сути дела, сезонники: уходили работать на землю летом и возвращались на заводы зимой. Это были люди, выработавшие в себе два противоположных качества – не только жизненных, но и рабочих.

    Есть старое изречение об очень большом секрете металлургов Урала. О том, как делать булат. Булат – это особинка уральской металлургии, старой, кустарной еще. Я переложила это изречение в стихи. Они звучат так: «Свойства их разны были всегда. Ковко железо, а сталь тверда. Сплавь их. Получишь в одном металле ковкость железа и твердость стали».

    И вот, товарищи, в уральском характере я почувствовала эту ковкость крестьянского работника, который связан с природой, которому надо подчиняться сезону, климату, условиям погоды, условиям самого труда. Вот эту гибкость крестьянского труда, приспособленного к объективным условиям существования на земле. И твердую сталь – дисциплину настоящего заводского пролетария.

    Причем это так обаятельно соединилось в образах уральских рабочих!

    Я не забывала вот этого изречения древнего, когда мне пришлось дружить с целым рядом интереснейших, крупных представителей рабочего класса Урала.

    У меня есть портреты их, записанные в очерках. Я не могу забыть многих. И я знаю, что и они меня, наверное, не забыли.

    Ну, например, в Нижнем Тагиле Митя Пестов. Митя был экскаваторщиком. Причем он так работал на экскаваторе… Как музыкант! Я все время сравнивала экскаватор с гармонью. Митя Пестов заставлял это чудовищное неуклюжее машинное существо двигаться, как животное: мягко, эластично.

    Был такой случай. Я его описала, и это было напечатано, но я о нем все-таки коротенько расскажу. Там был мастером (инженером) приехавший на Урал некто Москаленко, человек крайне культурный и без культуры не умеющий жить. Он не представлял себе бытие без театра, без выставок, без хорошей библиотеки. На Урале этого ничего не было тогда. И он уже, как он сам говорил, сидел на чемодане. То есть собирался при первом удобном случае удрать с Урала в другое место. И вот как-то он приглядывался к рабочим, и его тоже что-то захватило. Заинтересовала вот эта двойственность уральского рабочего. И особенно (он работал в Нижнем Тагиле) заинтересовался Митей Пестовым. И вот как-то Москаленко смотрел, смотрел и говорит: «Митя, а ты спичку можешь экскаватором поднять с земли?» – «Можно!» – тот отвечает.

    Это было на моих глазах. Машина затанцевала, задвигалась, как гиппопотам или какое-то другое животное, которое, по сути дела, в своей мускульной энергии изящно. И тот ковш… Ах, да! Причем условились, что Митя поднимет спичку левым концом ковшика.

    И вот я видела, как он заставил грациозно опуститься этот ковш и левым зубом поднять спичку. Поднес и сказал: «Можете закурить». После этого и Москаленко заинтересовался особенностью уральского рабочего как такового. Выкованного тремястами лет на древней уральской земле. И он, конечно, слез с чемодана и остался работать на Урале.

    Я помню других рабочих. Великолепного мастера, талантливейшего человека, изобретателя, умницу Ивана Александровича Иванова. Дмитрия Босого с его товарищами… Я общалась с ними, о них писала. Они, я думаю, тоже могли бы вспомнить эти времена, когда напряженнейше работали на войну, на оборону Отечества.

    А еще я скажу два слова об уральских женщинах. Ведь почти все здоровые мужчины были на фронте. И заводы мобилизовывали домашних хозяек. Казалось бы, что может сделать домашняя хозяйка, да еще крестьянка. Они сидели в своих домиках. У них были огород, корова, птица, куры, и что они могли делать, скажем, при изготовлении мин или стержней для военных орудий, деталей для оружия?

    Оказалось, что они буквально спасли оборону. Потому что домашняя работа, которая никем не учитывается (и особенно мужьями), приучила уральскую женщину и, я думаю, каждую крестьянку, каждую женщину к синхронной работе. У нее тут ребенок под руками бегает, и не один – несколько. У нее тут висит белье для сушки, у нее варятся щи на печке, каша. Она стирает. Ей надобно смотреть, чтоб не пригорело на печи, чтоб ребенок не выцарапал себе глаза, чтобы… (Мариэтта Сергеевна смеется).

    Вот эта практика простой женской работы, домашней работы, дала им особую дисциплину, синхронную способность сразу держать в поле зрения целый ряд мелочей. А это необычайно важно при работе на заводе.

    И они показали такую культуру заводского труда, какую не у всякого рабочего можно найти.

    Так что мне, например, крупные инженеры говорили: нас спасают уралки-женщины.

    Это основные впечатления, которые я вынесла с Урала. И я счастлива, что побывала там. И если можно, передайте от меня горячий привет рабочему классу Урала и тем, кто еще меня помнит.

    Мы разговариваем на веранде, в тени большого дерева, прерываясь только для того, чтобы дать нашему звукооператору Е. Затуловскому перезарядить кассету.

    Спрашиваем Мариэтту Сергеевну, где она жила в Свердловске.

    – Я жила в гостинице «Большой Урал». Причем в этой гостинице моя дочка родила. Внучка там моя появилась на свет. И мы жили – сестра, дочка, внучка и я. В эту комнату нашу проникали вот такие большие крысы, и мы не знали от них спасения. Кошка удирала от них. И вот ночью как-то внучку мою… Мы проснулись и увидели у нее два кровавых пятнышка: крыса укусила. Ей пришлось, маленькой, делать уколы, прививки такие от бешенства… потому что мы боялись.

    Но мы были счастливы. Несмотря на то, что жили в ужасных условиях. Я получала обед… Был такой ресторан «Глория», что ли, или «Флора» – не помню. Столовая простая. Я забыла. Может, «Регина». Но очень банальное название. Там академики получали обеды и я получала. Но так как моя семья ничего не имела, кроме хлебных карточек, и у нас на Урале очень в то время голодный год был, я, значит, брала все это в бумажку, в кастрюльку суп наливала и носила семье. И мы все ели мой обед…

    Мы как-то жили очень сообща все. Людмила Скорино, писательница, жила в Свердловске в общежитии. Там было несколько человек наших в одном общежитии. Вот она тоже может рассказать много интересного. Но в основном я вам советую с Пермяком связаться…

    Редактором «Уральского рабочего» при мне был Шаумян. В газете печатались мои большие подвалы по Уралу… Я сравнивала роль Урала в 1914 году и роль Урала в 1941 году. А потом со Львом Степановичем Шаумяном мы встречались в Москве много раз.

    В Москве, еще до отъезда на Урал, приехал ко мне Подвойский и попросил: «Напишите нам книжку о танках. Чтобы танкисты молодые, мобилизованные, не боялись танка». Я говорю: «Слушайте, я сама его боюсь, ровно ничего (смеется) не понимаю в военных делах и никогда в танке не была. Что вы от меня хотите?» – «Обязательно напишите». Так я попала в Челябинск, в Танкоград. Там была танковая бригада, и я с ней работала две недели. Все у меня подробно в дневнике записано. А очерк сам по себе гораздо слабее и менее интересен, чем мои дневники. Там у меня действительно очень много людей, с их подписями – я брала автографы у них у всех. Описывала их самих, их работу, так что они живые там у меня. У меня ведь одна десятая того, что я написала, очерки в газетах – пропали, и я их не могу найти. А в военных газетах сколько я писала. Это же постоянная моя работа была. Буквально не знаю места, в котором бы не побывала. Кроме Свердловской области, я с Заикиным, секретарем по земледелию Челябинского обкома, в течение месяца четыре тысячи километров проехала.

    Ездили мы – не «фордик», а как она называется, эта военная машина – «виллис»! – на «виллисе» целый месяц. Всю Челябинскую область, все колхозы объехали. Колхозы челябинские я наизусть знаю.

    Мы с Заикиным очень в дороге подружились. Очень интересный, между прочим, человек.

    Один из самых дорогих и близких сердцу Шагинян людей – Павел Петрович Бажов. Мы поняли это, когда подарили Мариэтте Сергеевне уральские значки с изображением Бажова…

    – Какая прелесть… С камешками… Один значок я оставлю себе, а другой подарю Скорино… Знаете, это критик, она тоже во время войны была в Свердловске, хорошо знала Павла Петровича, книжку о нем написала.

    Бережно держит Шагинян на ладони маленький значок, словно вглядываясь не в него, а в те далекие уже, тяжелые и трудные годы, дорогие лица…

    – Я была с Бажовым очень дружна. Мы бывали в гостях друг у друга. Бажов был любимцем нашей писательской группы. Он отличался какой-то особой мудростью. Не навязчивый, не самоуверенный. Он не вещал никогда. Он бросал блестки своего ума, своих образов, своего великолепного лексикона писательского, неподражаемого, бросал их как бы на ходу. И мы у него учились внутренней дисциплине, понимаете? Он никогда ничего нам строго не предписывал, не говорил о каких-то кампаниях, которые надо провести обязательно. Он всегда был рядом с нами как наш товарищ. Но, несмотря на это, мы все время чувствовали его авторитет. Я, например, привыкла, возвращаясь из своих поездок по разным заводам, всегда рассказывать ему о впечатлениях. А потом с тревогой спрашивать: «Ну как? Правильно я выступила?» Это было просто потребностью, потому что он как-то уравновешивал то внутреннее беспокойство и тревогу, какая живет в каждом агитационном работнике, особенно в такое ответственное время, как война. Бажов настоящий уральский писатель. Он не мог бы писать о чем-то другом. Понимаете? Вся его внутренняя жизнь была связана с Уралом, с уральскими людьми, с уральской обстановкой. Он учил нас особому пониманию народного искусства. Он все время был с нами, сближал нас всех в Свердловске.

    Мы напомнили Мариэтте Сергеевне о старом ее очерке, посвященном Свердловску. Очерк назывался «Город легкого дыхания».

    – Что вы говорите? – обрадовалась Мариэтта Сергеевна. – Вы пришлите его мне…

    Мы почувствовали: Мариэтта Сергеевна устала. Прекратили съемку, выключили аппаратуру. Стали хором благодарить. Она махнула рукой.

    – Ну, хорошо, довольно с вас? Я могла бы долго рассказывать. Но время идет. Холодно… У меня же колоссальные дневники остались, вот такие шестьдесят три тетради… Как жила, как жили мы тогда…

    Прощаемся, уезжаем. Почему-то сжимается сердце.

    Шел 1977 год.

    Мариэтте Сергеевне – 89 лет.

    Почтенный возраст применительно к кому угодно, только не к ней. Помню, режиссер перед съемкой подошел к Мариэтте Сергеевне, подсказать ей что-то насчет прядки волос, упавшей на лоб.

    – Ни за что не уберу, как вы не понимаете, – решительно возразила Шагинян и так молодо улыбнулась…

    Незабываемы краски ее голоса, особенно когда она хотела подчеркнуть главное.

    В наш фильм, из-за строгих рамок его метража, вошла лишь малая толика этого разговора.

    Фильмы живут недолго.

    Кинопленка изнашивается и выцветает.

    Память – никогда.

    Журнал «Урал» № 10, 1985 год.

    ДЕТСКИЙ САД


    (Радиорассказ)

    Шум идущего поезда. Гудок паровоза.

    АВТОР. У меня в руках старый альбом. В нем аккуратно подклеены открытки и письма военных лет. На первой странице надпись: «Переписка с майором Буйкиным» (начата с февраля 1943 года). Альбом хранит у себя свердловчанка Вера Васильевна Попова.

    ПОПОВА. Ребята сидят кружком. И говорят. Но я записываю не все. Много слишком всего. Но что-то записываю. И думала: получим - нет ответ. Потому что ,дети еще до этого приносили открытки с фронта: напишите. Ну, я напишу, а ответа нет. Или ответ такой, который касается только одного ребенка, понимаете? А мне хотелось переписку такую, чтобы это стало общим для всех детей, понимаете… И потом такой человек нашелся. Всю войну нам писал. Даже еще после войны есть его письма.

    ….Принесла девочка открытку. Подписана: дядя Толя. Думаю, почему не написать. А он стал отвечать – уже на группу. А ребята уж потом воспользовались, и тысяча и один вопрос.

    АВТОР. Так… «Здравствуйте, дядя Толя. Напишите нам, кто вы – танкист, пехотинец или еще кто. Мы можем вам послать свои рисунки. Митя и Коля хорошо рисуют танки, Лёва – пехотинцев. А Вася… Вася – корабли. Напишите…какой вам нужен рисунок». Заказы, значит, принимали?

    ПОПОВА. Да. Он общевойсковой командир, кажется, и чин тут свой писал… Здесь нет?

    А вот… как жили ребятишки во время войны?

    – Ну, что приходилось… если все уезжали на поле, воспитатель - он и няня, и уборщица – всё.

    Этот садик, в котором вы работали, где был?

    – Невьянский переулок. Там, я не знаю, теперь… у старого вокзала, там была одно время больница. А раньше было Пермское железнодорожное управление .

    Дети железнодорожников?

    – Да. У нас был маленький сад. С трех лет и до семи.

    А ребятишки войну воспринимали… как что?

    – Как что-то новое и интересное. А я, например, думала, что-то кратковременное, знаете, убеждена была… Ну, и вот… писал не только он, еще другие. Кто в окружение попадёт – приходит мамаша и сообщает, что… или брат там у одной был – он тоже писал: обязательно приеду, даже если мне незачем будет в Свердловск, приеду посмотреть, какая вы… А потом сказали его родные , что погиб, в окружение попал, от командования пришло извещение.



    (Музыка «Прощание славянки», шумы: строевой шаг).

    Из дневника Веры Васильевны Поповой 1941-го года:



    9 сентября. Много сложностей в отношениях детей друг к другу… Толя из Ораниенбаума, убежали с мамой под бомбежкой. Мальчик , как еж, с детьми конфликтует, замахнулся на кого-то стульчиком и… выбил в моем шкафу стекло. Испугался, ждал, что буду бранить его и накажу. Дети замерли – такого еще не было. Я взяла у него стульчик, поставила на пол. Послала умыться. Детям сказала, что поговорим потом. Они успокоились, занялись разными играми, а мальчику дала книгу, чтоб посмотрел, есть ли в ней рисунки зверей и птиц. Когда мама взяла Толю вечером домой, я рассказала детям, что он видел. Попросила не ссориться с ним. Кажется, они поняли меня, обещали дружить с ним и не напоминать об этом случае.

    17 сентября. Дома почти не бываем, все на маме – и дети, и хозяйство, а у нас с сестрой работа. Живем теперь все семь человек в одной комнате, другую отдали семье эвакуированной из Москвы. В жизнь вошло новое слово «уплотненцы». И к соседям подселена семья с этого же завода. Комнату разделили на две части занавеской и шкафами. Стало их в комнате шесть человек – две семьи. Теперь у нас в квартире постоянно живет 19 человек. Тесно, но ничего, все под крышей, в тепле. Трудно по утрам – на всех один умывальник, да и тот в туалете. Пришлось завести график: когда какая семья моется, когда стирает…В кухне все время кто-то есть. Кто варит «затируху», кто картошку, кто разогревает детям кашу с молочной кухни. Привыкли не мешать друг другу. Электричество отключается в семь часов вечера, а на кухне одна на всех лампочка-самоделка, керосину берет мало и не коптит. Живем без раздоров.

    ПОПОВА. В войну играли, а потом надоело – не стали играть. Особенно после стихотворения «Пугало огородное», где все отказались изображать Гитлера. И даже, когда они… Кот там вышел и сказал: никогда я больше не вернусь сюда. Собака обиделась. В общем, все ушли, и они решили, что будет пугало огородное – ему все равно. Всё ближе, говорит, цель, «всё уже круг, но пугало сбежало вдруг. И закричало на ходу: бандитом стать я не могу…». Ну, вот, они и перестали у меня играть в войну. А воевать… Я говорю: как же вы будете воевать? Потом дала им совет: вот деревья для меткости отдельные, а это забор - вот вам берите – в атаку.

    Штурмуйте, да?

    – Да. И как они первое слово «таран» принесли, когда… Гастелло первый-то был, кажется?

    Талалихин.

    – Да, помню, что молодой. И один паренек наш, катается там, разобьет нос, упадет. Я холодный снежок положу, говорю: лежи будто раненый, пройдет – на фронте хуже. И это магические слова были : фронт, таран… Жили впроголодь, но дружно.

    Терпели?

    – Да, и потом они друг другу: давай , не плачь, я тебе снежок положу…Так управлялись.



    Шумы железной дороги.

    28 сентября. Ежедневно прохожу на работу мимо высокого забора, которым обнесено здание школы, где находится госпиталь. Слышу музыку. Забываю, что война, что теперь здесь не школа, а госпиталь, что лежат там покалеченные люди.

    29 сентября. Пришла домой раньше, чем обычно. Сидим с коптилкой, каждый занят своим делом. Дети спят, мама днем шьет из обносков детские вещи, мы их продаем на толчке, чтобы купить буханку хлеба.

    30 сентября. Привела с собой из детсада девочку. Ее мама уехала в Москву к раненому мужу. Попросила приютить на неделю. Мы с сестрой Галей выкупали ее и вычесали вшей. Придется выводить их. Вши стали серьезной проблемой. Теперь, встречая по утрам детей, осматриваем голову, одежду. В рубашке Вовы обнаружила вшей, прогладила утюгом. Потрескивают. Теперь буду его проверять ежедневно. Поговорю с его мамой. Очень плохо с мылом. Стирали с Галей белье. Мыло странное – жидкое и пахнет рыбой. Долго отполаскивали.

    А как дети… спали, ели… песни пели, какие были дети тогда?

    – Дети были как дети. Радио слушали. Но очень много пели взрослых песен.

    Сводки Информбюро слушали?

    – У нас радио тогда не было в саду, а они из дома приходили, из «живого радио». А песни… У вокзала все время ведь песни. Мы так под песни и жили: радио включено. «Священную войну» очень хорошо пели. Потом пели «Уральцы бьются, бьются здорово». Теперь, как жили…? Раскладушки, знаете, деревянные-то… видели, нет? Не видели? А-аа. Две деревянные крестовины берутся – складываются, а на них натягивается брезент. Из дома они приносили какие-нибудь маленькие подстилочки, и спали. И часто эти раскладушки падали. Я говорю: ну, ничего, ведь не с четвертого этажа, ну, потри, который бок ушиб. Так они потом: ну, что ты, ведь на войне хуже, потри бок, а то стонешь.

    Между собой?

    – Ага, беседуют, утешают друг друга. На столах спали. Стульчики еще сдвигали, спали: на полу- то нехорошо.

    Так они и ночевали в садике?

    – А дневной сон. Во время дневного сна. А интерната у нас сначала не было. Нет. Но дети стали оставаться. Пять–шесть человек останется. А печное отопление. Печник был важный. Одна борода чего стоила. И вот, значит, дети остаются – я его прошу: вы ночью посмотрите, я их уложу. «Оно, конечно, дети, – он отвечает , – но я приставлен к печам, а ты к детям. Так уж ты сама, голубушка». Я говорю: ну, ладно. Домой позвоню, что не приду , остаюсь ночевать: пять–шесть человека, как же. А потому, что родители-то у многих проводники были, а у многих работали на заводе…

    15 ноября. Брала с собой в госпиталь несколько человек детей. Раненые оживились, угощали детей сахаром. Но когда вышли из госпиталя, то дети засыпали меня вопросами: «Немцы стреляли в наших бойцов все в руки и ноги, чтоб они не могли наступать и стрелять?». Их удивило, что у всех нет то руки, то ноги. Особенно их поразил безрукий слепой – дядя Миша: «А как ест дядя Миша?», «А где у него дом?», «А как он поедет домой?»

    2 декабря. У нас в саду новый воспитатель. Приехала с двумя маленькими детьми. Не имеет самого необходимого. Муж в армии. Сотрудники и родители детсада принесли все, что могли и ей и детишкам. Белье, чулки, обувь, пальто, курточку. Она рассказывает, как покидала Одессу с одним из последних пароходов. Страшно. Порт все время бомбили.

    8 декабря. Радио сообщило о начале разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. И сообщения бодрее, и музыка вроде радостнее звучит.

    Шум вокзала слышен был – поезда, гудки?

    – Ой, всё-всё. Всё слышно было. Они потом уже привыкли. А сначала: ой, опять эшелон пришел, вас опять вызовут? – мне говорят.

    А вас вызывали - помогать?

    – Принимать надо было – мам отделить от детей. И так, чтобы как можно меньше огорчений было.

    Эвакуированных вы имеете в виду?

    – Да, дети как услышат : скоро вы пойдете. Ну, я ходила не только днем, но и ночью, в два часа примерно звонят: пришел эшелон, надо взять часть детей после санпропускника к вам , в сад. Берем. И пока интернат у нас не организовали, так я дома-то не знаю, сколько была. Очень редко меня видели.

    Сколько вам лет было, Вера Васильевна?

    – Когда война началась? Тридцать.

    Личной жизни никакой?

    – Ну, какая тут. Еще госпиталь. Вот одна фотография сохранилась, о-о, где-то она… (Ищет).

    Вот этот дядя Толя?

    – Нет. Дядя Толя – он с руками, с ногами.

    А это кто?

    – А это безрукий. Ночью политрук меня вызвала: приходите, Лепухову сделали операцию, он злобствует неимоверно, срывает зубами повязки… Молодой, красивый … у него вот этой нет кисти, а здесь тоже нет.

    По локоть.

    – Ему сделали операцию. Щупальца такие, знаете, чтобы папиросу можно было… Красивый мужчина, белорус был. И он злобствовал: зачем мне жить? А в операционной одного оставили – он уже скинул ноги, и к шкафу. И зубами открывает шкаф. Прибежала няня: Лепухов буйствует!

    А зачем зубами шкаф-то?

    – А найти какую-нибудь дрянь выпить и отравиться.

    Так переживал сильно, да?

    – У-уу. Ох, я сидела у него долго-долго. Потом так и спала на диване, в коридоре там. Потому что он сначала не хотел со мной разговаривать. Совсем. Никак. Зеленый, злой, ну ладно…Их двое в палате лежали. А я когда пришла, того подрезали, да подрезали (гангрена началась) – вот так. Я смотрю, а он такой крепкий мужик…лежит обрубочек на кровати. Ну, я- то, раз этот злобствует – подошла к обрубочку. Он, значит, то- другое. Приласкала . Говорю: лежите спокойно, теперь будете осваивать протезы. Дала ему какую-то книжку. Теперь к этому подсела. Молчит. Тогда я стала разговаривать с ним. Говорю: так молчать и будем, я же усну около вас. Он : да, все сейчас с нами нянчитесь, а потом кому мы нужны будем? .– Как кому? Людям. Жизнь есть жизнь. У вас глаза с собой, ноги здоровые, а руки… протезами научитесь… Ладно. В общем, он сердился, а потом и говорит: вот выйду я из госпиталя, вы со мной куда-нибудь пойдете? Вас это устроит? Я отвечаю: глядя по тому, куда. Он: ну, в театр, предположим. Я говорю: с удовольствием, и в первую очередь, в музкомедию – это мой любимый театр. Так что вы думаете? Он меня три раза в музкомедию водил.

    Какие спектакли?

    – «Веселую вдову» смотрели.Тогда постановки-то хорошие были. Одни декорации чего стоили. Потом… Викс-то пела: Уж я пьяна…«Перикола»! И еще третий какой-то. А первый у нас выход был в филармонию, день, кажется, Красной Армии был. Я сначала думаю: ну, Вера Васильевна, держись, будто ты сто тысяч выиграла. Иначе он почувствует фальшь. Ну, я, значит… все мужчины за женщинами ухаживают, а я – за ним. Пояс расстегну – он не может – протезов у него еще не было. На одной руке, кажется, был… да. Всё надо было: и причесать, и заправить бары куда положено. Он мне шепчет: Вера Васильевна, бары уберите.

    Бары – это что?

    – У гимнастерок назад надо убрать борики-то… всё ведь это надо знать как что к чему. Вот, и хорошо мы, чудесно сходили.

    Вера Васильевна, а как вам семью его удалось найти?

    – А он мне сказал… вот тут был госпиталь – угол Луначарского и Декабристов, красный дом такой, знаете, не доходя до телевидения… там у него лежит земляк или кто. Вы, говорит, пожалуйста, напишите письмо. Он продиктовал… «и отдайте туда ему». Я отдала. А тот, видимо, уже нашел свою жену. И вот… А детей у них не было. А жену-то я нашла. А потом он поехал к ней. Не хотел ехать: останусь тут. Я говорю: нельзя, у вас живет семья, полагается ехать. Уехал…Хотела вам показать его письмо, написанное протезом.

    Уже оттуда, из дома?

    – Да. Вот так. Хотел ехать сюда он - протез заказывать. Там заказывали где-то, но нехороший. Но, видимо, после семейного обсуждения ему было запрещено это делать.

    Ехать сюда?

    – Да.

    Понятно.



    – Ну, напрасно совершенно.

    Жене показалось , что он в вас влюбился?

    – Я не знаю. Может быть… Я говорю: привет вашей супруге, сфотографируйтесь вместе. Думаю, уже теперь неопасно. Уж если тогда было неопасно. Ну, потому что я немножко своеобразная была. Отец внушил, когда я пошла работать с детьми …и один раз что-то принесла, какие-то конфеты. А конфет не было. Отец говорит: Веруська, откуда у тебя? Я говорю: да один папаша…А я в туберкулезном работала с больными детьми – они там жили всё время. Отец на меня посмотрел: завтра же отнеси и угости всех ребят. Я говорю: хорошо. «И впредь запомни: родители – неприкосновенный фонд. Всё. Я запомнила. На всю жизнь. И семья – это, значит, определенная государственная ячейка. Пусть… Так вот и вышло.

    12 августа 42-го года. Уже несколько дней после работы ездим на станцию Сортировка на строительство дополнительных путей. Ведь Свердловск – узловая станция. Сколько теперь идет составов во все концы. Грунт каменистый, я сбила в кровь все руки. Надо было иметь брезентовые рукавицы. Теперь носим на носилках камни-глыбы. Хорошего тоже мало. На носилках будто и немного, а тяжесть ужасная. Натаскалась. Болят не только руки и плечи, но и ноги, и шея, и даже – мочки ушей. А ездим почти каждый день. Надо успевать, пока стоит хорошая погода.

    Сколько лет вы всего проработали с детьми?

    – Я пошла в шестнадцать лет. Я еще знаю, что такое биржа труда. Вот вы не знаете. Вы только седой, но молодой еще. Сколько вам?

    Пятьдесят будет.

    – У-уу. Я в пятьдесят еще мальчиков обманывала.

    Ну да?

    – Я уж очень обманная была, очень. И мне никогда моих лет не давали… (Показывает фотографию).Это по тем временам, когда я фотографировалась, был смелый снимок. А теперь-то пустяки, воплощенная скромность.

    Фотография замечательная. Море, молодой человек держит вас на руках, и вы в купальнике.

    – А я любила ездить и только на Кавказ, билет бесплатный.

    Такая красивая. Такие молодые, счастливые.



    Шум поезда.

    Из дневника Поповой:



    18 марта 1943 года. Пришло долгожданное письмо с фронта от дяди Толи, товарища Буйкина. Все рады. «Ребятам старшей группы детсада № 3. Здравствуйте, дорогие друзья Наташа, Гера, Коля, Лида, Лева, Вова, Валя и все остальные. Я получил сегодня ваше письмо и очень вам за него благодарен. Своим письмом вы мне принесли очень много радости. Я хочу, чтобы и дальше вы писали мне письма и присылали свои рассказы.

    АВТОР. Мне осталось только сказать…Если кто-нибудь из тех, кто воспитывался в годы войны в железнодорожном детском садике № 3, слушает сейчас эту передачу, запишите адрес Веры Васильевны Поповой: Свердловск, улица Белинского, дом 8/ 10, кв. 8. Она будет рада, если вы найдетесь.



    Шумы детского садика.

    (Конец пленки)

    Свердловское областное радио,

    1987 г .

    1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   33

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…