• СПАСИБО ЗА СЫНА!
  • ВЫСОКО… ПОД ЗЕМЛЕЙ
  • КАПИТАН ОСТАЁТСЯ В СТРОЮ
  • ДОМИК НА ОКРАИНЕ
  • ЖИВУТ В КОЛЫВАНИ МАСТЕРА
  • НЕЙТРОНЫ И ЯБЛОКИ
  • ПОЭЗИЯ И ПРОЗА АРТИНСКОЙ КОСЫ
  • ВОКРУГ ТАЙГА ВЕКОВАЯ
  • ЭТОТ ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ НА ЧЁРНОМ МОРЕ



  • страница2/33
    Дата14.01.2018
    Размер5.51 Mb.
    ТипУчебник

    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

    «МОЙ ЮРКА»


    (Репортаж)

    На глазах Ольги Степановны Раевской – слезы радости. Она очень-очень взволнована. Старую учительницу нетрудно понять: ведь это ее бывший ученик совершил позавчера подвиг, удививший весь мир.

    – Не мой ли это Юрка? – подумала я, – рассказывает Ольга Степановна, – когда услышала знакомую фамилию летчика-героя. А потом по радио сказали, что Юрий учился в Гжатской средней школе, и у меня уж сомнений не осталось: это – мой Юрка!

    …Когда наши войска освободили Гжатск от фашистов, там сохранилось целыми лишь несколько деревянных домиков. В одном из них и была открыта школа. Ольга Степановна стала работать в ней учительницей русского языка и литературы. Здесь в пятом и шестом классах и учился у нее сын плотника Юра Гагарин.

    – Худенький такой, высоконький был мальчишка, – вспоминает Ольга Степановна. – Как и все ребята, играл в войну, возился с гильзами и разбитым оружием. Ребята любили его за скромность, справедливость, за то, что хорошо учился. Юра был председателем совета пионерского отряда. Трудно жилось в те годы. Часто ребятишки мерзли, недоедали, одевались кое-как. Чернила замерзали – в школе не было дров. Но никто не хныкал, не жаловался. А потом Юра Гагарин ушел в ремесленное училище. Но дружбы мы с ним не теряли. На смену Юре пришел ко мне в класс его родной брат. И как только Юра появлялся в Гжатске, он обязательно заходил справиться о нем…

    Внучка Ольги Степановны, маленькая Таня, бережно несет два старых снимка. «Бабушка нашла», – с гордостью выговаривает Танюша.

    «Вот это мы овощи убираем в подсобном хозяйстве. В году сорок седьмом, – разглядывает Ольга Степановна одну из фотографий. – Помню, в эту осень заморозки рано ударили. Холодно было, а ребята картошку из мерзлой земли руками выковыривали. Они повсюду успевали. Школа-то наша вроде центра культуры стала в освобожденном Гжатске. Так, пионерские концерты и кино, и театр, и музыку заменяли. Все, бывало, по госпиталям ездили, перед ранеными выступали. Юра в пьесе, кажется, партизана играл. Стихи он быстро заучивал. Как-то с товарищем своим стал соревноваться, кто быстрее стихотворение запомнит. Тот и оглянуться не успел, а Юрка читает мне на память, сияющий».

    Я слушаю рассказ старой учительницы, а сам смотрю на будущего Колумба космоса, залегшего в куче турнепса, на пилотку со звездой…

    Забавной оказалась история второго снимка. На нем – Ольга Степановна с двумя питомцами на крыльце своего домика. По левую руку от нее сидит Юра, а по правую – его школьный товарищ Лева Толкалин. С нескрываемым любопытством смотрят они прямо на нас – в объектив. Ольга Степановна смеется: «Сами себя сфотографировали. Веревочку к затвору привязали, сели около меня, дернули – и готово!».

    И еще с одной находкой познакомила меня Ольга Степановна. В своем архиве она обнаружила неказистый на вид, потрепанный альбом. На обложке старательной детской рукой выведено: «Моя любимая книга» и чуть пониже – «Гжатская семилетняя школа». Вот одна из его страниц:



    В открытом море

    Недавно я прочитал интересную книгу о наших героях-черноморцах. В этой книге рассказывается о героях-черноморцах и о борьбе их с врагами нашей Родины. Они на своем деревянном баркасе потопили подводную лодку немцев. Попав в плен, они не пали духом, вскоре начали бороться в партизанском отряде. Они сделали себе катер «Ночной дельфин», а другой торпедный катер взяли в плен. На этих катерах они первые ворвались в Севастополь.

    И подпись: Гагарин.

    ГА-ГА-РИН! – вторую неделю скандируют газеты имя смоленского парня, первым взлетевшего к звездам. Миллион вопросов, открытий и догадок.

    …Интересно, чем питается космонавт? Как он чувствует себя в невесомости? Как выглядит с «ракетного полета» наша круглая Земля? Красива, в облаках ли, в огнях ли ее ночная сторона?

    У Юрия Гагарина все впереди. Будут и полеты на Венеру, и репортажи из лунного кратера. Но сначала-то были… мерзлая картошка, солдатская пилотка и «Ночной дельфин».

    Когда он вернется в Москву, его будут поздравлять, целовать и обнимать, жать ему руки и качать. А почтальоны принесут такую телеграмму: «Дорогой Юра! Поздравляю, горжусь, крепко целую. Твоя учительница Ольга Степановна Раевская».



    «Молодёжь Алтая»,

    14 и 19 апреля 1961 года,

    Барнаул

    СПАСИБО ЗА СЫНА!


    Репортаж нашего специального корреспондента из родного села космонавта Германа Титова.

    В ту минуту, когда Москва объявила по радио всему миру о полете Германа Титова, мы были в гостях у его родителей, Александры Михайловны и Степана Павловича Титовых.

    Над селом Полковниково, в котором они живут, висело позавчера обыкновенное серенькое и мокрое небо. Вокруг – обыкновенные белоствольные березовые рощи. Так было до старта «Востока»…

    Но уже через минуту все здесь стало необыкновенным, особенно дорогим и близким. Все привычное стало нашей гордостью.

    …Александра Михайловна занималась хозяйством – варила крыжовник. Степан Павлович только что вернулся из совхозного сада. С ним и в воскресенье много хлопот. Прибежала от подруги дочка Зима, Земфира. Она попала под ливень и, весело отшучиваясь, выжимала платье.

    Но вот кто-то повернул рычажок приемника, и в комнате раздался торжественный и строгий голос Левитана.

    Слезы волнения, радость и тревога – на лицах матери, отца и сестры Германа. Мы, журналисты, бросаемся поздравлять их. От имени «Правды». От имени «Известий». От имени «Молодежи Алтая». От имени миллионов читателей наших газет, всего советского народа. От себя. Спасибо, родные наши, спасибо вам за чудесного сына!

    К Титовым прибегают односельчане. Александру Михайловну горячо обнимают и целуют соседки.

    – Я верю в успех, – говорит Степан Павлович и обращается к жене: – Слышишь, мать, не волнуйся, не плачь.

    В это время, будто услышав этот разговор, Москва передает радиограмму Германа: «Полет идет великолепно. Самочувствие отличное. Все хорошо».

    Земфира просит передать брату слова ее привета. «Герочка, – пишет она в моем блокноте, – от всей души поздравляю тебя с успехом, желаю всего хорошего в исполнении задания».

    Телеграммы сыну пишут Александра Михайловна и Степан Павлович. «Дорогой сынок, мы с тобой…»

    А в дом приходят все новые гости.

    Сердечно поздравляют родителей Германа секретарь Косихинского райкома партии И.В.Овчинников, секретарь парткома совхоза «Луч Октября» М.Н.Верин, председатель рабочкома А.Е.Терентьев.

    С букетом цветов вбегает в комнату раскрасневшаяся белокурая девушка. Александра Михайловна крепко обнимает ее. Это подруга детских лет Германа Оля Белей. Она учится сейчас в Московском педагогическом институте имени Ленина.

    Москва передает новую радиограмму от Германа. Космонавт рапортует Центральному Комитету КПСС, Советскому правительству и лично Никите Сергеевичу Хрущеву, что на борту «Востока» все благополучно.

    Отец, мать и сестренка героя, обнявшись, замерли у приемника, успокаивают друг друга…

    Александра Михайловна – добрая, простая русская женщина. Всю жизнь она посвятила своим детям. Сколько пережито за них!

    Степан Павлович – талантливый, самобытный, яркий человек. Художник, музыкант, столяр, садовод. Он научил сына хорошо рисовать, вырезать по дереву, любить искусство и природу. По стенам комнаты Титовых развешаны натюрморты и пейзажи отца, резные полочки сына. «Держись, Герка, не подведи титовскую породу!» – восклицает Степан Павлович.

    Земфира, или Зима, как ласково зовут ее дома, сегодня как раз собиралась выезжать в Томск, чтобы поступить там в медицинское училище.

    – Никуда теперь не отпустим из нашего края, – говорю я, чувствуя за собой незримую поддержку тысяч барнаульских студентов.

    Титовы назвали своих детей в честь оперных персонажей – Германа из «Пиковой дамы» и Земфиры из «Алеко». «Эх, не вышло из них музыкантов…» – говорит мать. Мы смеемся: «Не жалейте, дорогая Александра Михайловна, у вашего сына не менее почетная профессия».

    …На центральной усадьбе совхоза в соседнем селе Налобихе собирается митинг. Не обращая внимания на дождь и грязь, жители окрестных сел идут в Налобиху, чтобы поздравить друг друга с праздником: «В корабле-то наш сидит, косихинский». Наш – алтайский! Наш, советский человек снова бороздит космическую целину.

    Уезжают на митинг и родные Германа. Вдогонку за машиной бегут деревенские ребятишки, косихинские пацаны, будущие космонавты.



    «Молодежь Алтая», 8 августа 1961 года, с. Полковниково, Алтайский край

    ВЫСОКО… ПОД ЗЕМЛЕЙ


    (Репортаж)

    Часа полтора машина медленно ползет вверх. Все дальше в горы, все ближе к белым снеговым шапкам, окутанным синими облаками. Рядом с дорогой, навстречу машине, стремительно несется, подрыгивая на зеленых, замшелых камнях, светлый холодный ручей. Вокруг желтые горные маки, причудливые огромные валуны…

    Здесь, на высоте почти трех тысяч метров над уровнем моря, смелые и сильные люди добывают руду и выплавляют из нее ртуть.

    Они сидят в кузове рядом со мной. В песочного цвета брезентовой «спецуре» и черных касках. Акташские горняки. Мы едем на третью смену…

    Акташ переводится как «белый камень». А «белый камень» – это киноварь. Еще в сороковых годах прошлого века на нее несколько раз «натыкался» в Горном Алтае один из его первых исследователей геолог П. А. Чихачев. Но что могли сделать одиночки, даже будучи энтузиастами?

    Настоящая атака геологов на Горный Алтай началась в годы первой пятилетки. Именно тогда и было здесь открыто коренное месторождение руд, содержащее киноварь. Разработка его началась в трудные военные годы. Тогда этой дороги еще не было, рабочие поднимались к руднику пешком.

    Вот и штольня… Низкий вход. Головой задеваю… сосульки. Чистые, как хрусталь, они звенят, разбиваясь о каску и так же звонко ударяются о каменистый «пол».

    Ребята расходятся по местам.

    Забойщик Михаил Тарасов пробуривает шурпы. У него, пожалуй, одна из самых интересных подземных специальностей. Шурпы – это глубокие, диаметром примерно около двух сантиметров скважины в породе. После забойщика в четвертую смену сюда придут взрывники. Заложат в шурпы взрывчатку, подожгут бикфордовы шнуры. И через несколько минут руда развалится на куски.

    Среди «деловых качеств» у забойщиков и взрывников выше всего ценится расчет. Не во всяком месте пробуришь шурпы, не в любую сторону можно проходить горизонт.

    В штольне холодно, минусовая температура. После онгудайского солнца я поневоле передергиваю плечами…

    В воздухопроводе застыла вода. Бур Тарасова стучит с перебоями и, наконец, умолкает совсем. Михаил, сменный мастер Василий Васильевич Параев и я идем вдоль труб и простукиваем их. Туда, где звук глуше, набрасываем тряпки, смоченные горючей жидкостью, и подносим спичку.



    • Ну-ка, сейчас попробуй.

    Тарасов карабкается в забой…

    • Все в порядке!

    Руду, добытую забойщиками и взрывниками, подбирают скреперисты. Как дирижеры, управляют они своими лебедками.

    Вагонетки выныривают из штольни прямо под звездное ночное небо. Погрузчик Володя Ватулин высыпает руду в огромный бункер. С веселым грохотом летит она метров двадцать вниз, прямо в кузов поджидающего ее самосвала.



    • Как дела сегодня? – кричит снизу шофер.

    • Давай, давай. Не задерживайся. Руда идет навалом, – отвечают ему.

    Руда идет навалом! Притихли горы, завороженные удивительной силой человека.

    Внизу, в горняцком поселке, я увидел на следующий день диаграмму роста добычи ртути. Словно дорога на рудник, круто ползет вверх кривая процентов.

    …Смена кончается в два часа ночи. В ожидании машины, которая должна отвезти нас обратно в поселок, собрались вокруг Ватулина. Помогаем ему перевернуть в бункер две последние вагонетки. Всё. Закурили. Володька рассказывает:


    • Стою, это значит, мечтаю, жду вагонетки. Луна куда-то спряталась. Темень. Вдруг, вижу во-он из того ложка бежит, да крупный такой…

    • Кто?

    • Марал!

    По горной рассыпчатой круче соскальзываем, будто на лыжах, вниз, туда, где остановились и мигают призывно желтые глаза нашего открытого автобуса.

    Назад, под уклон, мчимся быстро. Ребята устали. Двое прилегли в обнимку на дне кузова у кабины и задремали: спокойной вам ночи, горы и звезды!

    Двумя километрами ниже рудника расположен металлургический завод. Сюда и отвозят самосвалы руду. Киноварь плавится в огромной вращающей печи и выделяет ртутные пары. Охлаждаясь, пары оседают, проходят еще одну стадию обработки и дают чистый металл, единственный жидкий металл в природе…

    Я вспомнил, как однажды в детстве разбил градусник и долго забавлялся ртутью, еще не зная, что она ядовитая. На заводе мне довелось увидеть, как ртуть, словно вода, течет прямо из крана в стальные баллоны. На всех больных хватит, – на миллионы градусников. Впрочем, только ли градусников… А барометры? А насосы? А выпрямители?... Ртуть в нашем народном хозяйстве среди металлов занимает не последнее по важности место.

    Но больше всего меня удивило на заводе, да и на самом руднике другое – молодость их руководителей.

    Я был обрадован, например, когда, знакомясь с директором завода, увидел, что он мой сверстник – парень 1937 года рождения, тоже комсомолец. Его зовут Георгий Захаров. В прошлом году вернулся из армии. А до этого работал здесь же мастером.

    Вчера мы лазали по штольне с начальником участка Юрой Головиным. Он совсем недавно закончил Сибирский металлургический институт. А сегодня уже исполняет обязанности главного инженера. Совсем обыкновенный, не в обиду Юре будь сказано, даже щуплый на вид паренек. А руководит целой шахтой, десятками людей, несет на своих плечах громадную ответственность…

    И еще одна встреча. С комсоргом Александром Гладких. Оказалось, он – главный механик рудника.

    …У райкома комсомола к Акташу должен быть особый подход. Ребят здесь, хотя и не очень много, но они живут и работают в разное время и разных местах. Мне пришлось беседовать не только с Гладких, но и с другими членами комитета. Чувствуется какая-то растерянность: комитетчики не могут, очевидно, найти своих особых (в силу специфики горняцкого труда) форм работы с молодежью.

    Комсомольские вожаки рудника с гордостью вспоминают о том, как в этом году больше десяти ребят закончили экстерном среднюю школу. Они занимались вместе по вечерам в течение всего года. Им помогали молодые специалисты рудника – инженеры. Ребята разъехались нынче поступать в институты…

    Тут бы райкому комсомола и поддержать комитет, помочь ему организовать в Акташе вечернюю школу. Однако этого не случилось. И вот результат: молодые специалисты вместе с комитетом уже поостыли и повторять свой замечательный опыт не собираются. А зря!

    Хочется верить, что райком сумеет вдохнуть оптимизм в душу своего младшего брата – Акташского рудкома комсомола.

    У писателя-фантаста И. Ефремова есть интересный рассказ про алтайского художника Чоросова (Гуркина) и его замечательную картину «Озеро Горных Духов». Помните, с какой опасностью для жизни рисовал Чоросов это озеро и сине-зеленые «призраки» над ним? Как догадался рассказчик об истинном происхождении этих призраков и открыл для страны богатейшее месторождение – целое озеро ртути?

    Мне не довелось увидеть это озеро, – ведь рассказ фантастический, да и в те места, которые описывает И. Ефремов, не успел пробраться. Но я не жалею. Не жалею потому, что побывал в «Белом Камне» и встретил там людей, которые сами крепче, интересней и красивей любого камня, любого металла.



    «Молодёжь Алтая»,

    23 августа 1961 года,

    Акташский рудник, Кош-Агачский аймак,

    Горный Алтай.

    КАПИТАН ОСТАЁТСЯ В СТРОЮ


    Весной этого года Указом Президиума Верховного Совета СССР

    капитан милиции Н. А. Волков награжден медалью «За отвагу»

    …Был день как день. С утра звонки, толчея в коридоре, прием провинившихся накануне водителей, после обеда – боевая подготовка, с 5 до 7 вечера – политзанятие. Среда, как среда… Разве что время тянется медленней обычного, – ничего удивительно: до Нового года - всего два дня.

    Четыре офицера в синих шинелях возвращаются со службы домой.

    Потом они расходятся в разные стороны.

    А еще через несколько минут навстречу одному из них по дороге, ведущей с берега на площадь, вылетает грузовик ЗИЛ-164. Виляет в сторону, потом – в другую, как ни в чем не бывало, мчится мимо знака «Проезд запрещен».

    Волков поднимает руку.

    Машина останавливается. Дверца открывается – за рулем сидит шофер в ватнике и шапке, рядом – девица.



    • Чего еще? – недовольно басит чернявый парень, старательно отворачиваясь в сторону… Резкий запах спиртного.

    Документы парень предъявить отказывается.

    – Ну что ж, – миролюбиво говорит капитан, – придется нам проехать в отдел милиции, там разберемся…Подвиньтесь-ка.

    И Волков садится за руль.

    Происшествие это не показалось ему каким-то особенным. Нет, обыкновенное легкомыслие. Не понимает человек, сколько бед может натворить в таком состоянии… Другой бы застыдился, а этому хоть бы что, героем сидит, только с подругой о чем-то перешептывается. Ну, да ладно, не он первый, не он последний. Бывало и потрудней…

    Пьяный водитель – что может быть опасней. Никто не угадает, что он выкинет в следующую минуту: врежется в трамвай или сшибет ребенка, слетит с моста или поломает дерево. Никто не поручится за него.

    Только Волкова трудно провести. И уйти от него тоже трудно…Когда же это было? Вроде совсем недавно, с месяц назад – пришлось капитану гнаться на мотоцикле за одним лихачом. Тот был сильно пьян. Прижимались к тротуарам «легковушки», остановился велосипедист, вот-вот случится беда. Волков выжал тогда из своего мотоцикла все, что можно, и обогнав взбесившийся грузовик, заставил остановиться.

    Разве все такие случаи запомнишь? Сколько их было за пять лет службы в милиции – попробуй сосчитай! Это дорожные истории. А обыкновенные хулиганы – мимо ведь тоже не пройдешь. Только в прошлом году штук пять ножей «конфисковал» – целая коллекция получилась.

    Здесь надо свернуть – объезд (на площади елку для детей устроили). Пустая улица… Как рано темнеет. Обещал сегодня пораньше домой вернуться

    Внезапно мотор глохнет. Парень отдергивает руку от ключа зажигания и толкает свою подругу, сидевшую с края: «Выходи».

    – Ты куда? Брось дурить, – и капитан спокойно кладёт руку на плечо чернявого.

    Но тот вдруг резко поворачивается, прижав к спинке сиденья правую руку капитана, а потом рывком отрывает от руля и заламывает за спину его левую. Западня.

    Секунда, две, три – капитан до сих по не знает: сколько их понадобилось этому симпатичному с виду парню, чтобы вцепиться в его лицо, пальцами – прямо в глаза.

    Дичайшая боль пронзает Волкова с головы до пяток и парализует его. Как открылась дверка, и они очутились потом на земле, в снегу около машины, он не помнит.

    В сорок четвертом его контузило, потом ранило в ногу – это было легче перенести. Это было на войне. Это было в открытом бою с врагом, фашистами.

    «Эх, путь-дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбежка любая…» Он начал воевать шофером, а закончил начальником гаража в одной из авиачастей. Всю войну за баранкой, до самого Кенигсберга. Ездил на машинах всех марок, с закрытыми глазами мог разобраться в любом моторе. С закрытыми глазами, закрытыми глазами... Ничего не вижу… Может быть, в городе погас свет? А фары? Снег, снег же вокруг, почему темно…

    И все-таки капитан не отпускает того, кто ослепил его.

    Бандит, ударив Волкова, вырывается и прыгает в кабину.

    – Помогите, кто-нибудь! – кричит капитан.



    Включил мотор…Сейчас уедет, спрячется. Не дать, не отпустить.

    И Волков, шатаясь и протягивая вперед руки, на ощупь – к машине…



    Вот крыло. Сейчас наедет…

    Капитан, сделав шаг в сторону, навзничь падает в снег.

    Он очнулся от шума толпы и тревожного голоса старшего лейтенанта Ведякина с патрульной машины:

    – Николай Александрович, что с вами?

    Ответственный дежурный милиции по городу передает всем постам: перекрыть выезд из города.

    Около полуночи на конечной остановке в автобус вошел подвыпивший парень с пятнами крови на ватнике. Тут же в первую дверь вошли два милиционера, с безразличным видом огляделись, и машина тронулась по маршруту.

    А еще через пять минут автобус «почему-то» остановился напротив городского отдела милиции. Преступник задержан.

    …В домике на Телецком переулке от окна к окну ходила Лидия Николаевна – жена капитана. Ей не привыкать было к ненормированному рабочему дню мужа, который иногда продолжался сутками (но это во время хлебоуборки или техосмотра), но сегодня, сегодня – что могло его задержать?.. Дочери уснули по очереди: первой Аннушка, младшая, за ней Наташа, потом – Лина. Три портфеля лежат на отцовском письменном столе. С утра их хозяйкам вместе бежать в школу…



    Бийск родным городом кажется, а как попали в него – смешно вспомнить: карту с Николаем повесили и давай гадать, куда ехать после демобилизации. – Только в Сибирь. А куда именно? – Давай на Алтай; вот, например, Бийск, чем плохо? – А чем хорошо? – А тем, что небольшой и старинный. И горы рядом. – И лес, конечно, есть, и река.

    Капитан лежит на каталке в ординаторской глазного отделения и пробует забыться, но ему мешает телефон.

    Город не спит , город спрашивает врачей : «Что с Волковым? Как Волков? Не нужно ли чего-нибудь для Волкова?».

    На следующий день в Бийск прилетает ведущий окулист края из Барнаула…С аэродрома – прямо в больницу. Консилиум решает отправить Волкова в Москву… Но как? Погода не летная. Никакого просвета в небе. Сплошная серая пелена, пурга.

    Пилоты Барнаульского аэропорта Артур Исаков и Анатолий Колпакчи вызываются посадить самолет в Бийске, принять раненого капитана и доставить его в Новосибирск.

    Наступает вечер…С тревогой вглядывается в хмурое небо диспетчер Бийского аэропорта Исаев. Наконец, звучит его команда: «Зажечь костры!»… Самолет садится, и уже через десять минут с Волковым и сопровождающим его врачом на борту берет курс на Новосибирск.

    А здесь тем временем волнуются пассажиры «ТУ-104». Не потому, что задерживается рейс на Москву, а потому, что все уже знают о причине задержки и ждут Волкова, беспокоясь за него.

    И вот, наконец, Москва, глазной институт имени Гельмгольца.

    Как мать сюда дозвонилась из далекой деревни, как узнала она про сыновнюю беду – неизвестно. Не стал Николай пугать ее по телефону, только и смог сказать ей: «Мама, врачи не разрешают мне разговаривать»…

    За тысячу километров, на берегу таежной реки Чулым, раскинулась его родная деревня, колхоз, где работал мальчишкой вместе с отцом. Шестнадцати еще не было – пытался поступить в авиашколу. Сказали: подрасти! А ждать было невмоготу. Чкалов собирался без него махнуть вокруг шарика, пограничники на Дальнем Востоке без него давали по зубам зарвавшимся самураям, и наши разведчики без него уходили на лыжах в тыл к белофиннам. «Не вышло с авиацией – сяду на машину», – решил не сдаваться Колька. Но и в автошколе его не хотел брать: больно мал…

    Это я-то мал? – вдохновенно изображал возмущение Колька.

    Паспорт с тобой?

    Колька притворился чеховским злоумышленником:

    Чего?

    Паспорт, говорю, или справку давай, – повторил начальник.

    Дяденька, так я потерял его… Деревенский ведь, заблудился тут в городе вашем, и документы пропали…Не то вытащили, не то сам отдал кому чужому.

    Ну ладно, – отступился «дяденька», – запишу тебя на свое горе, учись только, не балуй. Технику-то любишь?

    Да я… да мы в колхозе… – Колька аж задохнулся от радости.

    Из центральных газет о подвиге Николая Александровича Волкова узнает вся страна. Тысячи взволнованных писем приходят в Главное управление милиции, в редакции «Правды» и «Советской России», в Бийск.

    «Дорогой Николай, – пишет пенсионерка Антонина Дмитриевна Белова, – если когда-нибудь окажетесь в Ленинграде, приезжайте прямо к нам, примем с теплом и приветом».

    «Сердце болит за вашего сотрудника», – говорится в другом письме.

    Друзья-фронтовики обращаются к Волкову:

    «Преклоняемся перед твоим мужеством, узнаем своего однополчанина-сибиряка. Не падай духом, не убивайся. У тебя нервы и дух крепкие, армейские, прошедшие сквозь годы войны. Ты не будешь забыт. Крепись».

    Письма из Москвы, Уфы, Горького, Владимира, Курска, Волгодонска, Коломны, Ярославской области, Калуги, Костромы, Читы…всех уголков России.

    Сначала Николаю Александровичу читали их в больницах, потом в санатории, а он все слушал и удивлялся: «Вот не думал, что у меня столько друзей объявится, что моя работа может быть им интересна, что мое несчастье может задеть их так глубоко».

    Пять лет подряд коммунисты отделения ГАИ избирали его своим секретарем. И вот он снова среди них, – на партийном собрании. Повестка дня: «Авангардная роль коммунистов отделения ГАИ в борьбе с дорожно-транспортными происшествиями».

    В комнате тесновато: плечом к плечу сидят сослуживцы Волкова.

    Мужской, прямой разговор идет на собрании.

    И Волков не хочет, не может оставаться в стороне. Встает, в черных очках, и говорит, как обычно, твердо и неторопливо, без уверток. Обращается к молоденькому инспектору:

    – Слабо работаешь со своим автохозяйством. Почаще надо стоять на воротах и от механика требовать более придирчивой проверки машин перед выездом на линию. А ты ленишься, или «своим в доску» хочешь прослыть? Подумай, как изменить себя.

    «Изменить себя…». Над этим все чаще задумывался и сам капитан. Он затосковал по работе. Не спасали ни аккордеон, ни частые наезды товарищей: «Собирайся, Николай, поехали в отдел. Есть там одно дельце – посоветуемся». Изменить себя…Выработать новый режим, изучить точечный шрифт Брайля, наловчиться ходить в полной, кромешной ночи, без посторонней помощи, научиться все делать самому, самому! Изменить себя, не изменяя себе, своему характеру, привычкам, рабочему настроению.

    Самое страшное в его состоянии – одиночество. Но Волкову оно не грозит. Двадцать три года в армии и пять лет милицейской службы остались у него за спиной. И всегда рядом оказывались товарищи…

    Это они прикрывали его с воздуха, когда подвозил снаряды на Курской дуге.

    Это они по первому свистку мчались на выручку, когда в одиночку дрался с шайкой грабителей.

    Это они тем страшным днем летели с ним, беспомощным, сквозь ночную мглу, надеясь спасти его глаза.

    « Алтайская правда»,

    7 июня 1966 года,

    г. Бийск, Алтайский край

    ДОМИК НА ОКРАИНЕ


    (Очерк)

    В перерыве между заседаниями краевого съезда учителей, в апреле еще, вместе с заведующим Михайловским районо И. В. Митряшиным подошли мы к столику, где продавали журналы. Машинально открыли один из них, стали перелистывать.

    Митряшина почему-то особенно заинтересовал заголовок, набранный крупным шрифтом: Психология и космос. Это оказался отрывок из книги Юрия Гагарина, написанной им вместе с кандидатом медицинских наук В. Лебедевым.

    В предисловии к отрывку говорилось, что книга выходит в издательстве «Молодая гвардия». Ю. А. Гагарин подписал ее верстку всего лишь за день до своей трагической гибели. А рассказывается в книге о подготовке космических полетов, работе космонавтов и врачей.



    • Интересно, кто этот Лебедев? Никогда про него не слышал.

    • Так он же наш, михайловский, – неожиданно откликнулся Митряшин. – Нашу школу заканчивал. И, между прочим, в поселке Малиновое озеро живут его родители – чудеснейшие люди.

    …Живут Лебедевы вдвоем: Иван Васильевич да его жена Евдокия Митрофановна. Они приехали на Алтай за год до Великой Отечественной. Лесное управление направило Ивана Васильевича в Михайловку. Правда, после городка на Волге, где Лебедевы жили прежде, Михайловка показалась им сначала чересчур неказистой и пыльной.

    Первым акклиматизировался средний сын – Ленька. К тому времени он уже закончил аэроклуб и открылся как-то своему новому дружку Ване Митряшину, а вскоре об этом знал уже весь девятый класс. Леньку зауважали, стали к нему прислушиваться и принимать во все затеи, как своего, михайловского.

    Иван Васильевич неделями не выходил из леса – это судьба всех лесоустроителей.

    У Евдокии Митрофановны хватало забот с младшими – Иришкой и Володей. Надо было обживаться, привыкать к новому месту, обзаводиться хозяйством.

    Ждали писем от Саши – из армии. Ждали, вот-вот вернется: как-то покажется ему Михайловка, понравится ли на Алтае.

    «Морозный снег сиял на солнце, и в посветлевшие оконцы смеялись мужики», – пробовал сочинять Ленька. Он не собирался сталь поэтом, стихи ему хотелось писать от избытка радости, с которой он встречал каждый новый день: «Может быть, ты вспомнишь вечер этот, пропоешь хорошее в ответ? Я ж, воспоминанием согретый, плохо написал – я не поэт!».

    Играли в лапту. Забравшись на древний курган, гадали, кто кем будет и кому что выпадет в жизни. На чердаке Ленька с Иваном Митряшиным готовились к выпускному экзамену по немецкому – договорились за весь день не произносить ни одного слова по-русски, и сдали на отлично. Прощай, школа. А тут как раз 22 июня…Заплаканное лицо матери, спустившейся на крыльцо. Последний разговор, Ленька с товарищами еще кипятился: «Одолеем фашиста за месяц». И хмурые слова отца: « Боюсь, не на один год эта война затянется».

    «Добрый день, мамаша, – писал Леня через несколько месяцев из военного училища. – Удивляюсь, почему ты беспокоишься за Сашку. Всем нам положено бороться, и Сашка все же летчик, дело свое изучил, как следует, а остальное зависит от него. Да ты и не знаешь, на фронте он или нет, может быть, еще тренируется…» (В это время старший брат Александр уже летал штурманом на бомбардировщике и в одном из первых же воздушных боев был ранен).

    В июне 43-го – от Лёни: «Я жив и здоров, обо мне не беспокойтесь. Не волнуйся и жди – скоро тебя завалят письмами. Поцелуй за меня всех наших».

    И мать ждала.

    Но вот пришла как-то домой: Иринка забилась под стол и плачет, и Саша темный ходит из угла в угол, припадая на раненую ногу.

    Евдокия Митрофановна ждала от сына обещанных писем. Вместо них получила - похоронную.

    Она тяжело заболела. Замучили головные боли. И если бы не Володя… Положит, бывало, ей руку на голову и успокоит боль.

    Примерно в это время у Володи открылся дар гипноза. Поначалу никто не придавал этому значения, но постепенно фокусы, которые он показывал подчас шутки ради, усложнялись.

    До сих пор в Михайловке вспоминают, как он поспорил с одноклассником, что тот- по Володиному «приказу»- зайдет к директору школы на квартиру во время обеда и, отобрав ложку, займет его место. Володе повезло: директор оказался человеком с юмором, посмеялся вместе с ребятами, и все.

    Иван Васильевич и Евдокия Митрофановна любили своих детей той неброской, строгой любовью, что издавна отличает исконно русские семьи.

    Был и третий воспитатель у лебедевских детей – лес, близ которого жили они всегда. Не он ли привил мечтательность Леньке, основательность – Александру, простой и веселый нрав – Иринке и добродушие – Володе, а всем вместе – упорство и трудолюбие. С детства видели они, что отец относился к лесу, как в живому существу.

    Прошли годы… Владимир стал врачом, занимается космической психологией. Александр – журналистом, Ирина закончила институт аэрофотосъемки и картографии. Не хватает только Лени…Перед школой, где он учился, в кустах сирени стоит скромный обелиск с орденом Отечественной войны и строчкой в списке погибших выпускников: Лебедев Леонид…

    Теплым сухим вечером сидим мы с Иваном Васильевичем на крыльце, курим , ведем разговор про доктора Спока и виды на урожай, про цветное телевидение и новый роман Кочетова (в который я, – пришлось признаться, – еще не заглядывал), про искусственные спутники Земли и барнаульские новостройки, про пятое-десятое.

    …Иван Васильевич и Евдокия Митрофановна познакомились во время гражданской войны. Она была в Красной Армии сестрой милосердия, а он – простым бойцом. Он – из новгородских крестьян. Она – круглая сирота – из Пскова. Испытали в юности и голод, и холод, и холеру. Но все-таки выстояли и детей на ноги поставили.

    А теперь, что называется обратная связь в действие вступила: старики тянутся за сыновьями и дочерью, не хотят отставать. Лебедевы и раньше славились в Михайловке своей библиотекой. А сейчас и подавно ни одной новинки не пропускают. Особенно радуются книгам, которые присылает из Москвы сын. И, конечно, бывают счастливы, когда видят на обложке его имя.

    Эту – «Восприятие пространства и времени в космосе» – он написал в соавторстве с летчиком-космонавтом СССР Героем Советского Союза А. А. Леоновым.

    А это «Психология и космос», отрывок из которой мы читали с Митряшиным в журнале.

    – Словно второго сына потеряла, – говорит Евдокия Митрофановна, глядя на фотографию Гагарина.

    Тихо сегодня в лебедевском «окопе» (так называет Иван Васильевич – старый солдат – свой небольшой домик). У Володи, Саши, Ирины свои семьи, ребятишки, работа, командировки. Наезжают, конечно, в гости, и посылки шлют, и письма, и все к себе зовут. Но старики не хотят трогаться с места. Слишком много здесь пережито…В прямой и честной дороге детей своих видят они продолжение собственной жизни.

    Здесь можно поставить точку, но хочется сказать еще вот о чем… Я подумал: а если бы не публикации Владимира Ивановича Лебедева на темы космоса, возможно, о его родителях, об этой семье, мы так бы ничего и не узнали?

    Ведь сколько лет жил рядом с нами сельский учитель Степан Павлович Титов, человек редкой душевной красоты и многообразных талантов. А много ли мы писали и говорили о нем до шестого августа шестьдесят первого года, до космического полета его сына Германа?

    Так неужели каждый раз мы будем ждать специального, праздничного случая, чтобы рассказать про обычную семью, в которой нет ни одного академика или маршала, но в судьбе которой отразилась история страны, ее победы и горькие потери.

    …Постучимся же в домик на окраине.

    «Алтайская правда», 11 июля 1968 года, пос. Малиновое Озеро, Алтайский край.

    ЖИВУТ В КОЛЫВАНИ МАСТЕРА


    «Я глубоко убежден в том, что при дальнейшем развитии Колыванской фабрики неповторимые яшмы и порфиры алтайских месторождений еще выйдут на мировой рынок и займут там первое место по красоте и разнообразию рисунка, по нежности и легкости раскраски, по грандиозности монолитов»

    Академик А. Е Ферсман

    Я никогда не был в Париже, хотя представляю его по книгам и фотографиям. Но с тех пор, как побывал в одном далеком старинном селе, я теперь каждый раз, услышав что-нибудь о Париже, вспоминаю тихую улицу в горной Колывани. Кажется, она ничем не примечательна, разве что названием: Парижская…

    Отправляя свои произведения в Санкт-Петербургу, Колыванская фабрика, как правило, посылала с караваном кого-нибудь из мастеров, чтобы он за вещью в дороге присматривал, а прибыв на место, помог бы ее установить. Поэтому из старых мастеров фабрики почти все побывали в Петербурге.

    В 1807 году один из сопровождавших караван с каменными изделиями до Санкт-Петербурга – мастер Яков Протопопов был отправлен еще дальше, в Париж, куда он доставил вскоре вазу, подаренную российским царем Наполеону I. Якова в Париже одели во фрак, в котором он почувствовал себя совсем скверно. А тут еще Наполеон, любуясь подарком, заметил Протопопова и спросил у своей свиты, что это за человек. Наполеону ответили: русский мастер, сделавший вазу.

    Удивился император, Якова наградил и послал домой. Вернувшись в Колывань, он долго не мог успокоиться и частенько озадачивал друзей французскими словечками, а то вдруг небрежно говорил: «Вот у нас, в Париже». С тех пор окраину, где стояла избушка Протопопова, и стали звать Парижской…

    В Колывани и сегодня живет полным-полно детей, внуков и правнуков замечательных умельцев. Чуть ли не каждый второй и третий житель здесь носит знаменитую фамилию.

    …Иду Парижской улицей. Раньше тут стояла одна хибара Якова Протопопова, а теперь целый «Монмартр».

    Вот здесь живут Тихобаевы. Глава семьи – Михаил Екимович. Сын его и внуки сейчас – лучшие камнерезы. А сам он начал работать при заводе восьмилетним мальчишкой.

    Всех управляющих помнит Михаил Екимович, оборудование старое помнит: резную машину на постном масле, водяное колесо с приводом и еще какие-то для нашего времени абсолютно непостижимые штуки…

    Колыванский камнерезный завод имени Ползунова – старейшее на Алтае предприятие. Поначалу это была «шлифовальная мельница» при Локтевском сереброплавильном заводе. Первые изделия из алтайских камней предназначались для царицы. В ноябре 1786 года управляющий новой фабрикой рапортовал, что, помимо двух ваз и коллекций цветных камней, делались столы большие и пьедестал, составленный из восьми частей. И что вещи все «обрабатываются денно и нощно и во все праздничные дни безостановочно».

    В 1851 году несколько вещей колыванских мастеров были отправлены на Лондонскую всемирную выставку и завоевали там почетную медаль. Комиссар-оценщик выставки так отозвался о них: «Не думаю даже, чтобы столь трудные и так хорошо отделанные произведения были где-либо исполнены со времен греков и римлян».

    Кто же были эти мастеровые?

    Едва колыванским ребятам исполнялось восемь лет, как детство для них заканчивалось. По 12 часов в день стояли они у станков в облаках мелкой каменной пыли.

    И все-таки некоторым из них удавалось пробиться «в люди». «Для приготовления опытных мастеров фабрика имеет рисовальный класс, – говорится в книге, выпущенной в Барнауле в 1902 году по случаю столетнего юбилея Колыванской шлифовальной фабрики. – В этом классе преподается рисование и лепка с орнаментов и гипсовых фигур, резьба печатей и мелких украшений на камне. Это последнее слово каменодельного искусства…»

    – Однако, как ни верти, – говорит Михаил Екимович, – а сейчас уж таких вещиц не делают, чтобы можно было в Эрмитаже выставить, как наших отцов творения. Был, видно, талант, да весь вышел из Колывана-то…

    – Так уж и вышел, – обижается на деда мастер Григорий Тихобаев. – Дали бы нам заказы… Мы бы такое показали!

    Но заказов нет, и ничего «такого» сегодня в Колывани не делают. А выпускают главным образом вот что: бруски кварцитовые доводочные, кольца для спиннингов, вставки в запонки, ступки лабораторные…

    Вещи это полезные и важные для промышленности, но ведь у нас, сибиряков, само слово Колывань неразрывно связано с народным искусством, художественным творчеством. И вдруг – «бруски», «ступки», «валки»… И это – после замечательных изделий, которые хранятся в Эрмитаже, в Лувре и других музеях мира, до сих пор вызывая восхищение смелостью замысла и филигранной отделкой.

    Самое же обидное – что в Колывани почти не осталось настоящих мастеров камнерезного искусства, и никто не заботится об их подготовке.

    Правда, в 1948 году завод направил учиться в Ленинград пять человек. Молодые люди закончили художественное промышленное училище. Вернулись через три года в родное село. Были полны сил и желания удивить мир. Несколько вещей им удалось сделать – вазу и мозаичное панно для краеведческого музея, чернильные приборы, шкатулки. Даже художественный совет был в то время на заводе. Но сегодня об этом в Колывани вспоминают как о далеком прошлом…

    Как правило, колыванцы ежегодно выполняют производственный план. Но разве нельзя сделать так, чтобы работа с камнем приносила людям не только прибыль, но и душевную радость? Не знаю точно, сколько писем пришло этой зимой на Барнаульскую телестудию после нашей передачи, посвященной камнерезному искусству на Алтае. Среди них есть и такие:

    «Когда-то еще отец мне обещал, что свозит в Питер, но не успел, – пишет аккумуляторщица Барнаульской ТЭЦ-2 А. Макарова. – Год назад я сама со своими детьми съездила в Ленинград. Сколько у нас было удивления, а еще больше гордости, когда мы увидели в Эрмитаже вазу, изготовленную больше века назад на Алтае. И подумали: отчего же сегодня Колывань никто не знает, не слышно про нее ничего…».

    «Мы считаем, что при наличии в Алтайском крае месторождений мрамора, яшмы, кварцитов, порфиров есть все возможности для нормальной работы художественного цеха в Колывани. Безусловно, мы окажем любую помощь». Это из письма главного инженера нерудной экспедиции А. Сизикова.

    «Как легко обошлись с заводом, занимавшим первейшее в мире место по красоте изготовления произведений горного искусства! И это при выгодном расположении завода в кругу месторождений красивейших камней. Всех интересует его будущее. Что может сделать общественность для возвращения былой славы завода? Чем будут полезны мои друзья – геологи, художники и химики – для этого дела? Чем буду полезен я? Нельзя терять время!» Таково мнение студента Алтайского политехнического института П. Аржанова.

    Немало проблем возникает, когда начинаешь размышлять о возрождении камнерезного искусства на Алтае. Тут и улучшение качества обработки камней, и создание постоянной геологоразведочной партии по поискам цветных камней, и применение камня в строительстве и архитектуре. Колывань не в силах решить их в горьком одиночестве…

    Недавно камнерезный завод перешел в руки краевого управления местной промышленности.

    Было бы ошибочно сразу переводить его на рельсы исключительно местных потребностей. Доводочный инструмент, запасные части к оборудованию химической промышленности, вероятно, еще долго останутся основным видом продукции. Был составлен примерный план выпуска художественных и ювелирных изделий. В продажу поступили первые партии сувениров из алтайских самоцветов. Но пока их нельзя назвать удачными. Это все те же лотки, пепельницы, плитки с аппликациями и… ничего своего, оригинального. Здесь заводу не обойтись без помощи художников, не только местных, но и опытных – ленинградских и уральских мастеров прикладного искусства, а главное – без отеческого внимания Министерства культуры СССР.

    Раньше было так заведено: в Колывани и Санкт-Петербурге находились совершенно одинаковые коллекции образцов цветных камней (каждый под своим номером). Придворные художники, рисуя чертеж очередного заказа, сразу указывали номер камня, из которого должно быть выполнено это изделие.

    Легче всего, конечно, заявить, что, мол, это было при царе Горохе. Но почему бы не попробовать и такой способ?

    В Колывани каким-то чудом сохранилась фотография мальчишек из рисовального класса, сделанная примерно в 1903 году. Суровые, насупленные лица (что ни лицо – то целая повесть), тяжелые недетские руки, неловко лежащие на коленях.

    Смотрят в объектив дети алтайских мастеровых. Они еще не знают, что век, в который они только что вступили, через 50 лет назовут атомным, что многим из них придется сложить голову в первой мировой…Они рисовали, тесали, точили камень, шлифовали. Какой же была любовь «каменных дел работников» к настоящей красоте! Была и… такой же она осталась и сейчас.

    Не зря же писал когда-то академик Ферсман те слова, что привели мы в начале очерка.

    Пусть же поскорее сбудутся его прогнозы.

    «Правда»,

    4 октября 1968 года

    После критики:

    Колывань получает помощь

    Корреспонденцию «Живут в Колывани мастера» обсудил исполком Алтайского краевого Совета депутатов трудящихся.

    Колыванскому камнерезному заводу имени И.И.Ползунова будет оказана помощь в строительстве производственных помещений, жилых зданий. Выделяются необходимое оборудование, машины .Выпуск изделий из камня, необходимых для облицовки зданий, увеличивается. До 1 января 1969 года силами специалистов Барнаула будет закончена и выдана строителям техническая документация на сооружение цеха декоративно-облицовочных плит. Разрабатывается технология производства изделий на основе современных методов обработки камня. К участию в деятельности художественного совета привлечены лучшие рабочие, инженеры. Управление местной промышленности и краевой художественный фонд проводят открытый конкурс на лучший сувенир и другие изделия из камня. В план на 1969-1970 годы включена разведка запасов мрамора, гранита, порфира в районе Колывани.

    «Правда». 22 декабря 1968 года.

    НЕЙТРОНЫ И ЯБЛОКИ


    (Репортаж)

    Поселок Белоярский атомной электростанции имени И. В. Курчатова называется предельно просто – «Заречный». Днем, если это не выходной, здесь пусто, как в страдную, летнюю пору в деревне. Одни бабушки гремят, слышно из открытых окон, кастрюлями. Да пробегут ребята в школу.

    Но вот прямая, как струна, дорога вынесет вас к странной формы светло-зеленому зданию-линкору, с высокой глухой стеной в середине и двумя внушительного вида трубами. Прочитаете на фасаде курчатовские слова: «Я счастлив, что родился в России, и посвятил свою жизнь атомной науке…» Побываете на станции, в ее лабиринтах, постоите, замерев, словно в музее, на пороге реакторного зала. Выйдите на берег Белоярского искусственного озера – это в пяти десятках метров от проходной…

    И тогда только отчетливо поймете, что здесь все взаимозависимо. Что и атомная станция, и первые 9-этажные дома в поселке, и рыбаки на озере, и теннисные корты в лесу, и память об И. В. Курчатове – все это, лишь вместе взятое и есть Заречный – точка на карте России…

    Еще пятнадцать лет назад Заречного не было.

    «Сначала наша семья обитала в палатке, – рассказывала мне студентка-попутчица, пока мы шли от автобусной остановки к центру поселка. – Правда, я этого не помню, родители говорили…Нет, мы из Ленинграда… Потом – в бараке жили… Да, его уже снесли».

    Так вышел я на центральную площадь Заречного.

    Вокруг был рай. В рай входило: 1) густой лес, – со всех сторон подступающий к поселку, 2) настоенный на сосне воздух, – с непривычки кружится голова. 3) необыкновенной конфигурации Дворец культуры «Ровесник», не только не заслоняющий великолепных сосен, а, напротив, подчеркивающий их красоту.

    Позднее, из разговора с секретарем парткома станции А. Т. Денисовым я узнал, что люди все-таки и отсюда уезжают, что и здесь в ходу эти скучные, серые слова «текучесть кадров».

    Не всё, однако, так просто, как кажется…

    «Уезжают, когда вырастают, – сказал Александр Тимофеевич. – У нас он – начальник смены, там – главный инженер. У нас – рядовой работник, там – руководитель». И в голосе его прозвучал оттенок гордости.

    Действительно, в стране сейчас строится, может быть, целый десяток атомных электростанций. Ни для кого не секрет, что запасы угля в недрах земли не безграничны.

    Белоярская АЭС – не просто станция, но опытно-промышленный энергообъект. В свое время на ней впервые (в промышленном масштабе) был осуществлен перегрев пара непосредственно в реакторе, впервые были использованы обычные турбины и применен пар высокого давления. Сейчас, в эти дни здесь сооружается третий блок с реактором на быстрых нейтронах, так называемом «быстром» или реактором-размножителем, не только сжигающим, но и воспроизводящим одновременно ядерное горючее.

    На Белоярской атомной – все впервые. Вот почему, те кто здесь поработал, кто прошел здесь «школу», считаются энергетиками высшего класса. Им нет цены. Их повсюду ждут. Их отовсюду зовут к себе, приглашают.

    Так что же – разве за такой уход со станции человека осудишь? «Процесс естественный и, к сожалению, необратимый», – подытоживает Денисов и тут же заговаривает о молодежи, стремительно проходящей на станции азы атомной энергетики, и вслед за тем вникающей в ее такие заманчивые для любого инженера-исследователя тонкости.

    Всего шесть лет назад закончили Томский политехнический институт Виктор Зимин и Олег Сараев. Сегодня они – старшие инженеры по управлению реактором и турбинами на втором блоке станции (СИУР и СИУТ – как их здесь называют). Я видел их в работе, за пультом управления. Не хочу дилетантски умиляться бесконечным множеством тумблеров и схем ключей и электронных пишущих приборов. Не буду описывать и принципа действия табло контроля за состоянием рабочих каналов реактора, этого странного круга на стене, ячейки которого вспыхивают, сигнализируя о малейших отклонениях от нормы происходящего в реакторе процесса. Авария ликвидируется в считанные секунды. Не надо бояться слова «авария». За ним не стоят здесь ни взрывы, ни пожары, ни прочие страхи. Это – обычные неполадки, без всяких серьезных последствий. Но избавляться от «аварий» подчас необходимо по инструкции моментально. Как? Для этого надо кроме знания дела, обладать незаурядной реакцией, хладнокровием, решительностью.

    Не знаю, как воспитали в себе эти качества Виктор Иванович и Олег Макарович, а вот их коллеги и сменщики – легко догадаться где. Один из них – Георгий Александрович Бикреев – мастер спорта, десятиборец. Другой – Ярослав Георгиевич Дедов одержим водным туризмом и моторами.

    Мне довелось недавно побывать на строительстве третьего блока. Любопытно было увидеть, так сказать, в разрезе многослойную защиту, которую возводят для будущего реактора. Это редкое зрелище – трехметровой толщины бетонные стены (внешняя защита). Внутренняя стенка шахты – из графита и стали. И, наконец, верхняя защита – тоже из нескольких слоев графита и стали.

    Профессор Гленн Т. Сиборг, известный ученый, председатель нынешней 4-й Женевской конференции по использованию атомной энергии в мирных целях заметил, что современная АЭС дает столь малую радиацию, что человек, постоянно находящийся в ее границах, получает меньшую дозу радиоактивного облучения, чем пассажир, перелетающий на самолете из Европы в Америку.

    Еще одно свидетельство специалистов… Работающие на угле крупные станции выделяют около 70 тонн ядовитой двуокиси серы, 40 тонн окиси азота и 200 тонн пепла каждый день. Ядерное же топливо не только не загрязняет, но, заменяя обычное топливо, ведет к очищению окружающей природы.

    Сцепив эти факты, нетрудно будет понять, отчего старожилы Заречного живут себе спокойно, собирают грибы, ловят рыбу, да выращивают яблоки…

    Крупные и вкусные, добавлю я при этом, потому что сам пробовал их в гостях у слесаря-прибориста атомной станции Андрея Васильевича Мальцева. Вообще, садоводов в Заречном столько, что они уже естественный бор начинают, кажется, оттеснять. Разместили один коллективный сад – оказалось мало.

    Зареченцы любят свой поселок. Здесь говорят: «Как, вы не были на нашем стадионе «Электрон»? (стадион варьируется с кафе «Улыбка», прокатом лодок или экстра-класса гостиницей).

    Зареченцы берегут свой лес, гоняют, словно зайцев, приезжих браконьеров. По предложению дирекции атомной станции при поселковом Совете создана комиссия по охране природы.

    Так что нет, не только нейтронами озабочены энергетики-атомщики, не только элементарными частицами, но и яблоками элементарными.

    «Уральский рабочий,

    19 октября 1971 года,

    Белоярская атомная электростанция,

    Свердловская обл.

    ПОЭЗИЯ И ПРОЗА АРТИНСКОЙ КОСЫ


    Наш переполненный автобус Красноуфимск–Арти заносило и мотало с одной стороны дороги на другую.

    Застряли. И тогда мужское население автобуса выскочило на то, что лишь условно можно было считать дорогой, и принялось толкать его.

    Упершись в заскорузлую автобусную спину, сдвинули-таки мы, нечаянная артель, машину и покатили вперед, пока не оторвалась она от наших рук и плеч и не поехала сама.

    …Мало что увлекает так русского человека, как артельная работа. Не ей ли, не этому ли искусству труда совместного, быстрого, сноровистого немало обязаны своей маркой знаменитые артинские косы?

    Дважды прошел я по технологической цепочке изготовления кос. 46 операций требуется проделать с небольшой полукилограммовой железной «сарделькой», чтобы превратилась она в блестящий клинок, исконное оружие крестьянского труда.

    Большинство операций связано с ручной ковкой. Раскаленный докрасна участок металла «разгоняется», доводится под непрерывно стреляющим молотом до нужной формы и толщины. Разгоны – первый, второй, третий и т. д. А как интересно называются профессии здесь: разгонщик третьего приема, отковщик пяток, загибщица кос… Профессии уникальные, поскольку сам завод – единственный в стране.

    Долго расспрашивал я одного из заводских ветеранов Петра Даниловича Улатова насчет производства кос, отличий прокатных кос от изготовленных обычным, старым способом. Пока Петр Данилович не спросил: «Да ты косил ли сам-то?».

    А утром во дворике своем завел меня в сарай, снял с навеса косу да все про нее наглядно объяснил: где у нее пятка, для чего шипик, где носок, обушок, шейка. Как правильно косу держать.

    …От Сахалина до Калининграда все, кому доводится косить, знают марку Артинского механического завода. В этом году 150 тысяч кос отправятся отсюда в далекий Иран, 70 тысяч – в Болгарию. Никто в стране за артинцев кос не откует, заказов этих не выполнит.

    В 9.30 директор завода А. П. Мигачев начинает по селектору оперативку… «Катимся вниз, товарищи…». «На вальцах, и тех график срываем. Надо запомнить раз и навсегда: прокатка – не экспериментальный участок, а производственный. Повторяю – производственный».

    Да, здесь действует участок по производству сельскохозяйственных кос новым, единственным в мировой практике методом штамповки-прокатки. В минувшем году артинцы выдали этим способом более миллиона кос. У него – масса преимуществ: освобождение сотен людей от тяжелого физического труда во вредных условиях, сокращение числа операций почти вдвое, улучшение качества и режущих свойств лезвия.

    Главное оборудование, гордость участка прокатки – ковочные вальцы, каких в стране-то всей считанные единицы, а тут – целых четыре. Но половина из них бездействует из-за того, что не хватает индукционных высокочастотных установок, которые нагревают нужную часть заготовки, раскаляют ее докрасна в несколько секунд (остается только точно протолкнуть ее с помощью манипулятора между секторами. Сравните с «разгонами» – первого, второго, третьего и т. д. приемов).

    … Не так просто кузнецам раз-два и перевоплотиться в металлургов. У проката – свои сложности, свои хитрости. Может быть, тут окажутся полезны артинцам высококвалифицированные и с большим опытом инженеры-металлурги?

    Древняя крестьянская коса никому не собирается пока уступать своего скромного места в сельскохозяйственном производстве, в ведении приусадебного хозяйства, наконец. Колхозный ландшафт – не ровное летное поле. Не везде пройдет сенокосилка. И все-таки не по шесть же миллионов кос выпускать Артям ежегодно!

    Третий год подряд заводу дается план по выпуску кос и серпов без учета очевидного снижения потребности в них. Артинцы не могут и на сегодняшний день продать более миллиона кос. С самого начала года коллектив оказывается заведомо обреченным на невыполнение технико-экономических показателей.

    В кузнечно-прессовом цехе механического завода сошлись, столкнулись, встретились сегодня два века, два уровня развития техники: допотопный и современный. Исход этого столкновения ясен. Но при всех нововведениях останутся с цехом его старожилы и воспитанники. Это и Петр Данилович Улатов, уже знакомый нам, и кузнец Иван Павлович Жеребцов, и молодой вальцовщик Владимир Малышев со своей подручной, женой Верой, и заместитель начальника цеха, фронтовик, бывший командир установки «Катюша» Александр Германович Бусыгин…

    Хочется верить, что через год-другой артинские косы завоюют «Знак качества», как мечтает о том коллектив цеха. Что и впредь на завод будут приходить благодарности за отличные косы. Такое, к примеру, письмо: «Я и вся бригада пришли к заключению: коса очень хорошая как в строю, так и в резьбе (востроте). Многие говорили: «Тебе на старость не нужно, и ты продай». Но я такой косы никому не продам, буду пользоваться сам…».

    * * *


    Коси, коса, пока роса… Уральская, российская коса.

    «Уральский рабочий»,

    12 мая 1972 года,

    р.п. Арти, Свердловская область.

    После публикации

    Мой папа (родом из Сергачского района Нижегородской области) откликнулся на эту заметку, прислав своё воспоминание о сенокосе:



    «Сенокос был самой весёлой порой в деревне. Наверное потому ,что в сенокосе участвовало почти все население. И мужчины, и женщины, старые и молодые. Там находилась работа для всех. Ни на какой другой работе не участвует столько людей как на сенокосе.

    К сенокосу начинают готовиться задолго до него. Готовят косы, грабли, вилы, приобретают бруски или лопаточки (дощечки с песком) для точки кос.

    Косы предварительно пробивают или отбивают особым молотком на так называемых “бабках” (в виде небольшой наковальни),чтобы лезвие, т.е. режущая часть косы была тоньше. Пробить косу – это не такое простое дело. Не каждый, даже в деревне мог хорошо отбить косу. А от этого зависит насколько она будет остра. Ведь острой, хорошо пробитой косой и косить замечательно легче, она меньше оставляет травяных “огрехов”. Она лучше и точится, будучи хорошо пробитой.

    Сенокосилок в деревне не было. Они были только у помещиков и отдельных кулаков, поэтому всю работу на сенокосе проводили вручную.

    Коса была единственным орудием на сенокосе, без которого не могло обойтись ни одно хозяйство. “Без косы и сена не накосишь”, – говорили тогда.

    Косе даже приписывали волшебную силу. В Вологодской области у крестьян был обычай – вделывать старую косу в порог дома (избы), и это якобы предохраняло от злых людей (это я у Даля вычитал, в его словаре).

    Волнующая картина – когда на лугах, с разноцветными травами идут друг за другом косари, сильно размахивая руками и их сопровождает знакомый звук вжж, вжж, напоминающий полет шмеля. Скошенные травы ложатся ровными рядами и женщины граблями начинают ворошить эти ряды ,переворачивая траву с одной стороны на другую, чтобы трава быстрее высыхала. Это ворошение повторяется несколько раз, пока скошенная трава не превратится в сухое сено.

    Ворошить сено – это не трудоемкое дело, поэтому им занимаются женщины. Делают они это весело и непринужденно, даже с песнями.

    Когда сено высохнет ,его сгребают в валки, а потом начинают метать в стога. Тут уж на помощь женщинам приходят мужчины, потому что сметать хороший стог, это тоже не простое дело. Нужно, чтобы стог получился овальный – чтобы дожди с него стекали. И плотный – чтобы стог глубоко не промочило.

    У свежего сухого сена свой неповторимый запах ,недаром в деревнях любят спать на сене.

    Есть и еще одно орудие, без которого не обойтись на сенокосе, в особенности при метании стогов. Это деревянные вилы ,которые бывают двухзубцы, трехзубцы и даже четырехзубцы. Делаются они из цельного ствола (палки) с зубцами на одном конце. Есть и еще одно слово – “навильник” – это количество сена захватываемое на вилы в один раз».

    ВОКРУГ ТАЙГА ВЕКОВАЯ


    Репортаж из уральского города

    Скр-рип, скр-рип, скри-ип… 89 ступенек насчитали мы, взбираясь на пожарную каланчу. Лестница поскрипывала не от ветхости – больше так, для уюта. Древесина в сводах и на стыках стен отливала желтизной, будто только вчера обработанная.

    А вот и смотровая площадка – дюжина шагов по окружности, ночная вахта, северный ветер, звезды над головой. Не спи, пожарный… Не смеешь спать: там, внизу – деревянный город Тавда. Ворота из Урала в Сибирь, открытые некогда разведкой Ермака. Город лесопиления и деревообработки.

    Никогда в жизни, кажется, не видел я столько дров сразу вместе, сколько во дворе здешней скромной гостиницы «Север». Целая пирамида из одних чурбаков, знай, руби, коли…

    Первые удары топора прозвучали в тавдинских лесах с приходом русских переселенцев. Но по масштабам тогдашней уральской тайги они были редкими, безобидными – возвести избу, заготовить дрова. Вскоре к дровам прибавилось мочало, древесный уголь. Но и тогда лес по берегам Тавды-реки не шелохнулся. А впервые, может быть, вздрогнул он, когда через Сибирь начали прокладывать железную дорогу. Лес понадобился на шпалы. Началась «деревянная лихорадка».

    …Летит над рекой песня. Музыка эта – с буксирного теплохода. «Северный флот, Северный флот… не подведет!» – гремит пластинка. Ее поставил помощник механика Володя Акимов – «салага» для отслужившего уже морскую службу Славы Соломахина. Отслужившего не где-нибудь, а именно на Северном флоте, на подводной лодке.

    У Володи от лихого марша глаза заблестели и румянец выступил, а Слава покуривает себе тихонечко, будто песня его не касается, и с улыбкой ветерана-военмора поглядывает на Акимова, а заодно и на капитана с механиком: тоже, кроме Тавды, нигде не плавали.

    Что и говорить, Тавда – не Баренцево море. Но и у реки Тавды есть отличие. Она самая полноводная на Среднем Урале, самая рыбная, самая работящая. Только за нынешнюю навигацию Тавдинской сплавной конторе предстоит переправить по реке более двух миллионов кубометров древесины.

    Десятки теплоходов бороздят Тавду и образующие ее Лозьву и Сосьву, заплывая на сотни километров вверх по течению. Что доставляют они с дальних берегов, из глубины тайги? Старый речник Игнатий Иванович Видякин перечисляет: пиловочник хвойный – для лесокомбината, березу – для фанерного, осину – на спички, ель – на бумагу, а еще шпальник, рудостойку – для шахтеров…

    Норма плота для Тавды – 2.880 кубометров. Чем сложней, капризней фарватер реки, тем меньше должен быть «воз». Тавда в этом смысле – наитруднейшая река: так называемые гарантийные глубины отсутствуют, сплошные плесы да перекаты. И в этих условиях тавдинцы буксируют «возы» по девять–двенадцать тысяч кубометров леса в каждом.

    Вот и этот буксир тянет за собой такой плот: 9.144 кубометра красного леса, как называют сплавщики сосну. Столько поместится в 180 железнодорожных вагонах. С чем еще сравнить такой плот? Представьте себе деревянную взлетную полосу аэродрома, проложенную по воде.

    Неделями идет буксир к рейду, где оставит груз и снова отправится в верховья Тавды за следующим. Ночью у штурвала непременно стоит капитан, знающий на реке каждую отмель, каждый поворот. Особенно трудно осенью, когда ночи темные и туманы густые, как молоко. Впрочем, туманы и сейчас на рассвете стелются по реке, неслышно плывут над водой белыми облаками.

    На рейдах древесину сортируют и поднимают на берег, в цехи. Один из опытнейших рабочих-лущильщиков фанерного комбината Алексей Федорович Харин с удовольствием рассказывает о тонкостях своей профессии. Пока не узнаешь их, не познакомишься с хитроумным станком, кажется непостижимым, как Харину и его товарищам по работе удается из тяжелых чурбаков получать тончайшую, в какой-нибудь миллиметр толщиной, многометровую древесную ленту. Здесь обращаются с могучими стволами берез, «разворачивают» их так легко и непринужденно, словно это рулоны ткани. Несколько слоев такой древесной ткани, склеенных вместе под прессом, и составят фанеру. Где только не используется тавдинская фанера! В авиационной и автомобильной промышленности, для производства сельскохозяйственных машин.

    О тавдинской фанере или о кормовых дрожжах, выпускаемых гидролизным заводом, клюквенных полянах в тайге или стерляди знают, может быть, немногие. Но есть около Тавды село с названием, знакомым каждому.

    Это село – Герасимовка.

    Сюда едут в любую погоду, даже зимой, даже в распутицу, когда обратно приходится провожать гостей на колхозном тракторе. Хоть и ворчит председатель местного колхоза, что поделаешь – раз уж приехали, не вековать же здесь москвичам, скажем, или дальневосточникам.

    В летние месяцы экскурсии прибывают непрерывно. В герасимовской школе два класса отдают под жилье приезжим ребятам. Тут всегда ждут их заботливо, аккуратно застеленные койки.

    Перед школой стоит памятник Павлику Морозову: напряженная фигура мальчика, на груди – пионерский галстук.

    В одной из комнат музея – стенд с фотографиями сверстников Павлика. Судьбы большинства из них неизвестны, сведения о других – минимальны. А ведь это, пожалуй, тема для целой книги: как прожили герасимовские пионеры 30-х годов все это время, что совершили в жизни славного, значительного, верные памяти друга, погибшего в неравной схватке с кулачьем?

    Сумрачный, сырой лес. Пружинит под ногами болотистая, ненадежная земля. Высокая трава. Серый от комаров воздух. Но вот широкая тропа внезапно обрывается. Два обелиска в нескольких шагах друг от друга вырастают перед нами. Здесь враги убили Павлика, а здесь догнали младшего брата Федю.

    Тавда…Это – и старая пожарная каланча, откуда мой спутник показывал, где в ближайшие годы начнется строительство огромного целлюлозно-бумажного комбината. Это – и стакан холодного кваса, что вынесла мне, случайному прохожему, кроха-девочка в переулке на окраине. Потом я сфотографировал ее около дров, припасенных к зиме: холм из березовых чурок, и на фоне его – два синих глаза, желтые косицы.

    Это – и белый парус фаты, жених и невеста с эскортом друзей, шествующих по дощатой тропинке моста, соединяющего левый и правый берега, поселок моторфлота – с центром города. Мы встретились случайно. Я крикнул им вслед: «Счастливо!» Молодые обернулись, сияющие, продолжая пересекать по деревянной диагонали, верно, с детства знакомую им реку.



    «Правда»,

    21 июля 1972 года,

    г. Тавда, Свердловская область

    После публикации:

    «Уважаемый тов. Шеваров!

    Спасибо Вам большое за такую тёплую и светлую статью о моем родном городе Тавде. Я только что её прочитала и не могу сдержать радости, что наконец-то и об этом затерявшемся в лесах городе рассказала «Правда»…Я родилась и выросла в Тавде, и всё, чем дороги детство и юность, у меня связаны с этим коротким словом – Тавда. Будьте здоровы!

    Р. Гарковенко, Москва».

    ЭТОТ ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ НА ЧЁРНОМ МОРЕ


    31 августа 1986 года, в 23.15 в течение семи минут ушел под воду корабль «Адмирал Нахимов». Пассажир каюты № 359 рассказывает страшную правду о той страшной ночи…

    Русский флотоводец Павел Степанович Нахимов погиб в 1855 году от раны – во время осады Севастополя. Сто тридцать один год спустя у берегов Новороссийска смертельное ранение получил корабль его имени – «Адмирал Нахимов».

    В числе 1200 пассажиров вместе с москвичами, жителями Украины и Молдавии, рижанами и ленинградцами были на нем и свердловчане. Всего десять человек. Спаслись девять. Рассказывает Татьяна Кирилловна Костина, доцент Уральского государственного технического университета, пассажир каюты № 359:

    – Я с мужем была на палубе. Южное небо над головой, звезды, музыка. Мы танцуем вальс. Присели на шезлонге отдохнуть. Я посмотрела на часы – 23.15. И вдруг – резкий толчок. Шезлонг поехал вперед. Оборачиваемся назад и видим, что от нас отходит черная громадина. Соскочили с шезлонга: наверное, нам сейчас скомандуют – что, куда, как. Мы же много читаем про катастрофы… Перед этим как раз была морская авария у берегов Австралии – всех спасли.

    Гаснет свет, на мгновение вспыхивает снова. И тут палуба встает совершенно вертикально. Мы ничего не успели даже почувствовать, настолько все это было ужасно нелепо и неожиданно. Испугаться не успели. Мы только поняли, что тонем. Повисли с мужем на какой-то балке, она оказалась, на наше счастье, капитальной.

    Многим не повезло, хватались за что попало, а там всякие хлипкие надстройки, как украшения. И все это моментально ссыпалось вместе с народом. А мы, повиснув на этой балке, естественно, задержались и погружались вместе с «Нахимовым», пока вода не дошла до ног и мы не оказались в этой каше. С палубы падают всякие бочки, скамейки, лодки. Люди барахтаются, летят сверху, отовсюду. Сначала с одного борта, потом с другого. Слоями как бы. Под тобой люди, рядом с тобой люди, и все хотят жить, за что угодно хватаются. И когда я в конце концов вынырнула на поверхность… дальше у меня какой-то провал, дальше я не могу вспомнить. Единственное, успела спросить, крикнуть: «Вовка, ты рядом?» Он говорит: «Я». Как мы вместе ушли под воду, так и остались вместе в этой кутерьме.



    • А команда? Кто спасал, кто помогал?

    • От команды корабля мы вообще никакой помощи не видели, не слышали. Их поведение было совершенно безобразным. Когда мы увидели их потом на берегу, нам все стало понятно: это набор просто случайных людей, фарцовщиков, которые спасали только себя и свое барахло, а до пассажиров им дела никакого не было. Наверное, были там и хорошие матросы и офицеры, не знаю.

    На самом деле, мы никогда не забудем другую команду – маленького буксира «Тайфун», всего три человека: Василий Синицкий, Иван Лютый и Сергей Бойко. Если бы не они… Руки вот так замком делали и вытаскивали нас из воды. До тех пор, пока буксир не стал в воду от тяжести оседать. Сколько десятков тонущих людей они спасли. Вот кто герои!

    Пятнадцать лет прошло, все позади?..

    – У нас-то да. А как жить людям, которые своих детей в каютах заперли и ушли на палубу танцевать? Там 80 детей было. Знаете, я думаю, это нашей стране предупреждение было – такая катастрофа. Самое страшное: из-за халатности. В ясную тихую погоду как было этому сухогрузу не заметить нашего «Нахимова» высотой с семиэтажный дом, весь корабль в огнях, как елка. За километры видно невооруженным глазом. 423 жизни погубили – это по официальной информации, а так все 500, наверное.

    Вы фильм «Титаник» смотрели? Похоже?

    – Один к одному. Особенно когда герои фильма в воде оказались. Все именно так и происходило с нами. Но разница в чем? О «Титанике» все знают, не по одному разу смотрели, а про «Нахимова» я у студентов своих спрашиваю – никто не слышал. Откройте Большой энциклопедический словарь. «Адидас» там есть, а «Адмирала Нахимова» нет. Давайте вспомним, как у нас плакали, когда принцесса Диана погибла в автокатастрофе 30 августа, четыре года назад. Две печальные даты рядом. Но годовщины смерти леди Ди повсюду отмечают, полторы сотни книг вышло, а про «Адмирала Нахимова» у нас не принято вспоминать. Своих не жалко.

    Мы долго еще разговаривали с Татьяной Кирилловной о жизни ее семьи, о том, как живут другие чудом спасшиеся свердловчане – Галина Михайловна и Петр Васильевич Трапезниковы (из одной с Костиными каюты № 359), Людмила Евгеньевна и Петр Иванович Филенковы, Инна Евгеньевна и Владимир Георгиевич Ершовы, Ирина Егорова, Антонина Бачурина… Каждый год 31 августа все они стараются по возможности собраться вместе.

    Неизвестным остается имя десятого из свердловчан, погибшего. Известно только, что он тагильчанин и будто был мастер спорта по плаванию, но в момент столкновения «Адмирала Нахимова» с сухогрузом «Петр Васёв» оказался заблокированным в баре.

    Мы пытались с Татьяной Кирилловной выйти на что-то светлое, но никак не могли. Про зарплату, так она у доцента, как у рядовой уборщицы, – полторы тысячи. Про завод, где муж работает, завод имени Калинина, один из самых знаменитых в Екатеринбурге, так и там дела не очень: старшее поколение уходит, а молодежь не идет… Точно, это предупреждение России было вслед за Чернобылем – «Адмирал Нахимов», но, кажется, мы этого предупреждения не услышали.

    – Светлое все-таки есть, – сказала на прощание Татьяна Кирилловна. – Мы теперь сильно стали ценить жизнь и вот уже 15 лет радуемся каждому новому дню.

    Газета «Трибуна»,

    31 августа 2001 года,

    Москва.

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…