• 2. Времена года
  • 3. Короткие истории



  • страница28/33
    Дата14.01.2018
    Размер5.51 Mb.
    ТипУчебник

    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


    1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

    Записные книжки



    1. Горы и люди


    Не так давно довелось мне съездить в Горный Алтай почти на месяц – в командировку.

    Признаюсь, я влюбился в него. Он – это «Горный». Так ласково и тепло называем мы в редакции автономную область.

    Надо позвонить в Горный.

    Письмо из Горного!

    Счастливчик – поехал в Горный!



    Откроешь иногда дорожный блокнот с буквами «Г. А.» на обложке и сразу перенесешься мысленно туда, в Горный.

    СЛОВО

    Маленький алтаец услыхал в музее, как экскурсовод произнес слово «двоеданцы». Пришел домой и стал допытываться у матери: «Мам, что это значит?». Вконец измучил ее. Посмотрели в словарь иностранных слов – нет такого. И невдомек матери с сынком, что слово это родилось лет сто назад, а может, и еще раньше. Так называли алтайцев потому, что они платили дань одновременно китайскому богдыхану и русскому царю. Об этом помнят нынче лишь старые-престарые старики.



    ОБРАЗ

    Как-то я позвонил знакомому краеведу:

    – Послушайте, вы ничего не знаете о таком растении – «красный снег»?

    – Красный…?

    – Снег. Понимаете…зима, белый снег, только мне нужен не белый, а красный. И не снег, а растение, – запутался я.

    Краевед похмыкал в трубку.

    – А как оно по латыни будет?

    – Не знаю.

    – Народ, значит, так прозвал. Но пока неизвестно научное название, помочь не могу.

    А я не знаю, народ или ученые придумали высокогорной водоросли такое тревожное имя «красный снег». Я вычитал его в одной толстой, еще довоенного издания, книге, посвященной Горному Алтаю.

    И с тех пор потерял покой… Взбирался на самый верх Акташского рудника, где водоросль эта будто бы водится, но не нашел. Спрашивал у знакомых в Горно-Алтайске, и снова безрезультатно. Рыскал в местном краеведческом музее – бесполезно.

    Есть ли он на свете – «красный снег»? Как его найти? Наверное, надо забраться далеко-далеко, а главное, высоко-высоко в горы…Собьешь сапоги, прольешь двенадцать потов, скатишься вниз по камням и снова поднимешься, будешь барахтаться в горной речке, пройдешь через пропасти и ущелья, и только тогда… И только тогда увидишь под ногами жесткую красного цвета водоросль- на седых от инея валунах.



    ДОРОГА ИЗ ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫХ ЗНАКОВ

    День и ночь мчатся по Чуйскому тракту машины. Целые караваны.

    Старик давно уже привык к этой шумной жизни. Его дом стоит возле самой дороги.

    Летом старик часто выходит с трубкой и садится на корточки возле аила, своего второго дома, и вспоминает прежнее время…

    Когда-то, много-много лет назад на месте Чуйского тракта была лишь обыкновенная вьючная тропа. Русские купцы перевозили по ней товары в Монголию и еще дальше, а обратно везли тюки шерсти.

    Тяжелый, непокорный путь… Немало людей погибло, осваивая его. Сотни лошадей срывались с узких тропинок, с крутых обрывов в пропасти, в бурлящие горные речки.

    В начале века люди прошли по тропе с ломом и взрывчаткой.

    В 1925 году впервые по тракту было сделано семь рейсов на автомобилях. Это были героические рейсы. Первых водителей в горах на каждом из шестисот километров подстерегали самые невероятные нырки и подъемы, резкие повороты, камни и скалы, угрожающе нависшие над дорогой, суровая непогода.

    Впрочем, и в наши дни здесь несладко.

    Опасная дорога. Почти на каждом повороте Чуйского стоят знаки – «вешки» для шоферов, установленные автоинспекцией. Без них – аварий и катастроф на тракте было бы не счесть. Недаром самый частый знак тут – восклицательный. «Внимание, шофер, осторожно, здесь крутой поворот. А здесь тоже не дремли – тяжелый спуск. Не выключай мотора!» – так «разговаривает» восклицательный знак с водителями на всем пути от Бийска до самой границы с Монгольской Республикой.

    А не хватает на Чуйском тракте… – удобств. Нет ремонтных мастерских. Нет хороших, культурных чайных, где бы можно не торопясь и вкусно подкрепиться, посмотреть газеты и журналы, послушать музыку, сыграть в шашки.

    Еще больше страдают в этом отношении туристы (а их с каждым годом в Горный Алтай приезжает все больше). На всем протяжении тракта не открыто ни одного прокатного пункта, ни одного магазина, торгующего спортивным снаряжением.

    …Перед затяжным подъемом на перевал Семинский шоферы обычно отдыхают, тем более, если в пути захватила ночь.

    Тихо в горах. Машины стоят на обочинах, поблескивая красными сигнальными огоньками. Склонив головы на баранки, дремлют усталые водители.

    Устать не мудрено. По нескольку тысяч километров в месяц накатывают шофёры «Бийского отделения по автомобильным перевозкам экспортных и импортных товаров».

    Дорогой дружбы называют Чуйский тракт монгольские братья. Наша страна помогает им бензином, цементом, мукой... Бийские машины с буквами «Советский Союз» на ветровом стекле – главный транспорт на тракте.

    День и ночь идут по Чуйскому машины.

    НА ГРАНИЦЕ

    Когда в Барнауле зацветают яблони, здесь, высоко в горах, зима в самом разгаре. Чуть ли не до августа выпадает снег. Но молодым солдатам не страшны климатические «фокусы». В любую погоду, днем и ночью несут они вахту.

    Я приехал на границу вместе с комсоргом, рядовым Анатолием Метиковым и работником таможни Валерией Михайловной Повелицыной. Из соседней дружественной страны перегоняли на нашу сторону живой товар – сарлыков. Это – грозного вида косматые, похожие на быков и еще неизвестно на кого, животные.

    …Так вот она, граница!

    Высокая арка, красно-зеленая полосатая будка. Голая степь.

    Сильный ветер. Ребятам холодно на посту даже в полушубках.

    Я познакомился здесь с Мансуром Щеголевым и Геннадием Соловьевым. У них – строгие лица. Сторожить границу – дело нешуточное и не каждому доверяется. Недаром в пограничные войска берут самых лучших парней. Мансур до службы работал на Волге бетонщиком, а Геннадий – колхозник с Камы.

    – Скучаете по родным местам?

    – А чего скучать, – отвечает Мансур. – Нам вся страна родная.

    У РУЧЬЯ

    Солдат то и дело высовывал голову из кабины и жадно полоскал ветром горло. – Красота! – крикнул он, наконец, шоферу. – А я в Подмосковье служил… коттеджи. Эх, не то…Наши горы, это да! А воздух, небо… Отец с матерью, наверное, заждались.

    Машина остановилась на перевале у светлого ручья. Солдат выскочил, подбежал к воде и, упав перед ней на руки, припал губами. Окунул лицо, рассмеялся. Стало ясно, какой он еще мальчик. Дорожная пыль, старившая его, осталась в ручье.

    В село мы приехали ночью. Горы растворились в черной мгле. Собаки азартно соревновались с динамиком, разносившим «Последние известия». Солдат постоял немного, послушал, поднял с земли чемодан, на другую руку бросил шинель…

    «Ждет здесь одна меня. Во-он там живет, – смущенно сказал на прощанье. – Проходить буду, свистну… Ну, пока».

    Минут через пять на краю села раздался осторожный свист.



    ЛЮЛЬКА ДЛЯ КОСМОНАВТА

    Гагарин смирно в своей люльке и довольно спокойно плакал. Плакал, очевидно, ради гостей, для приличия: все-таки маленький.

    Сын у Яналива Малтина родился как раз 12 апреля. Споров у отца с матерью никаких не было: конечно, Юрка.

    – Слыхали, у Яналива-то вчера Гагарин родился, – заговорили в совхозе на следующий день. Так и пошло с чьей-то легкой руки: «Гагарин» да «Гагарин».

    Случалось раньше, до армии, Яналив и выпивал, и подраться любил. Но теперь всё, крышка. Стал человеком, десятником на стройке работает. В кандидаты партии вступил. А тут еще Юрка родился… Гагариным люди зовут. Большая ответственность.

    …Черноглазый маленький крепыш заснул. Когда мы уходили, люлька, как маятник, продолжала тихонько раскачиваться.



    ГДЕ ТЫ , ДОЧА?

    Подвыпившая пожилая женщина с кошолкой ждет автобуса. Она качается, с трудом стоит на ногах. Морщинистое доброе лицо мокро от слез.

    – Эх, доча, доченька! Я ли тебя не ростила… За что ты меня , – громко разговаривает сама с собой.

    Но ее слышат люди…

    Старушка в черном вздыхает и начинает рассказывать свою историю: «А вот был случай…».

    Сокрушённо качает головой молоденький милиционер.

    Подходит высокий моряк , обнимает незнакомую женщину за плечи: «Не плачьте, успокойтесь». Потом, отвернувшись: «Хотел бы я посмотреть на эту дочу!».

    «МолодёжьАлтая»

    июнь 1962 года

    Горно-Алтайская автономная область


    2. Времена года


    ЗИМНЕЕ

    На белом экране застывшего поля

    Мелькнуло знакомое чье- то лицо,

    Блеснула забытая где-то у моря

    Улыбка ,упавшая в желтый песок…

    Ах ,память железная (масло машинное),

    Неужто заменишь когда-то меня…?

    И будет стоять манекен у окошка –

    И думать ,и плакать «не хуже», чем я .

    Заснула на холоде – прямо и гордо,

    В дыму промелькнула зеленая ель.

    Катилася торба с высокого горба,

    И мчался мой поезд в туман и метель.

    СВЕРЧКИ И САМОЛЁТЫ

    Москва. Центральный аэровокзал на Ленинградском проспекте. Ни одного свободного места.

    Нелетная погода вот уже вторые сутки… Закрыт Дальний Восток, закрыт Юг. Повсюду – грозы. Май на дворе.

    Глубокая ночь. Многие пассажиры расположились на втором этапе в креслах кинозала. Здесь полумрак, тихая музыка: кто-то включил транзистор… И еще идет все время фоном странное стрекотанье.

    Сверчок?!

    Спрятался наверху, в потолке из деревянных планок. Замолкнет, и снова…

    Засыпаю. И бегут навстречу мне, раскинув руки, сын и дочка. Сверчки мои, самолетики.

    ДВА СЛОВА

    Обвальный ливень в деревне под Полтавой.

    Ночью при синих сполохах и грозном гуле, молится на лавке наша квартирная хозяйка, бабуся, повторяя монотонно всего два слова: «Силы небесные…»

    ШУМ МОРЯ

    Забор из ракушечника, каких много в Одессе. В глубине двора – знаменитый Филатовский глазной институт.

    Отсюда, с обрыва должно быть видно море. Синий простор, белые барашки.

    На заборе сидят больные из институтской клиники. В пижамах. У многих забинтованы глаза, один или оба. Другие – в темных очках. Кто после операции, кто в ожидании ее… Не слышно ни шуток, ни смеха.

    Слушают море, слушают ветер.

    МУЗЫКА

    Последний апрельский день…

    Над рекой, над городом гремит музыка: завтра – праздник, проверяют динамики.

    Гранитная набережная.

    Устало опершись на деревянную лопату, стоит пожилая женщина-дворник. В выцветшем синем халате, одетом поверх пальто. Платок на голове… Стоит – слушает музыку, задумалась о чем-то, далеком.

    Последний день в апреле, последний снег.



    РОДНЯ

    Вот где Россия – в Кирове, Вятке по-старому, еду в зимнем полночном троллейбусе. Слышу позади, на площадке гомонят подвыпившие мужики. Обычно ведь как – сквернословить начинают, задираться. А здесь – затягивают да бережно так, вполголоса:

    Вечее-ееерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он.. Вступают басы: бом, бо-оом…

    Пассажиры троллейбуса улыбаются, слушая старую песню. Все мы родней себя почувствовали.



    СТАДИОН

    Струи воды бьют с размаху по зеленому полю, трибунам, вмиг потемневшей беговой дорожке…

    У футбольных ворот намокает забытый мяч.

    Ни зрителей, ни спортсменов. Один дождь гуляет по стадиону.

    Грустно отчего-то… Ну, дождь. Ну, мяч. Ну, стадион… А грустно. Вот загадка. Просто сердце сжимается.

    ПРОФЕССИОНАЛ

    Повар в отпуске на юге… Заглянул в ресторан пообедать.



    • И это они называют де Валяем? – обращается он к соседям по столу за поддержкой. Он трагически всплескивает руками, лижет что-то кончиком языка, горестно качая головой.

    ДОЖДОЧКИ

    Помню, где-то в самой глубине Урала услышал светлое тихое слово, запавшее в душу: дождочки. И точно: когда мы переправлялись на пароме через безымянную речку, то висела в воздухе кисея из капель. И тишина стояла, и мокло на пароме сено…

    Дождочки, дождочки

    Плывут над землёй…

    До свиданья,

    до свиданья

    Мой паром-

    Деревянный мой

    Речной аэродром…

    ПАЛУБА

    Цвета палого осеннего листа божья коровка на перилах палубы, открытой солнцу.

    Запах от ящиков с помидорами и мешков с арбузами, сваленных вокруг капитанской рубки.

    Зеленые узоры водорослей на воде.

    Голубая палуба, горячее железо, мельканье плавок и купальников, загорелых рук и ног.

    Но это днем.

    А сейчас – поздний вечер, палуба пустынна…

    Раскинув руки крестом, лежу на деревянном топчане, разглядывая ночное иссиня-темное небо, звезды, медленно плывущие в этой ночной невесомости, сигнальные огни самолетов. И белый туманный дымчатый коридор в черном небе, среди ярких звезд. Млечный путь, шлейф из манной крупы, рассыпанной кем-то случайно.



    МОТЫЛЁК

    Распахнутое в сумерки

    Окно…

    Гостиница. Задворки.



    Случайный разговор.

    И белым мотыльком

    В вечерней ранней

    Тьме


    Волан от девочки

    Одной –


    К другой

    Перелетает.

    …Когда-нибудь приснится сон :

    Две девочки играют в бадминтон.



    Кемерово.

    ОТПУСК В ОДЕССЕ

    …Толстый человек на пирсе, истово делающий физкультурные упражнения. Ноль внимания на окружающих: сгоняет вес.

    «Молодая дамочка !» – это обращение к девушке.

    – Скажите, как пройти на Дерибасовскую?

    – А вы сами соткудова будете ?

    – ...Та куда ж вы торопитесь. По Дерибасовской ходят постепенно.

    – Вам понравилась наша Одесса? А одесситы? Легко договориться, да?

    …Подводник Генка в отпуске. Ему не хочется на люди, ему хочется на природу, а жена возит по родственникам.

    …Филатовский институт на берегу моря…Больные на заборе – в темных очках, с забинтованными глазами. Внизу, под обрывом –море.

    …В гастрономе на Дерибасовской:

    – Вы хотите сока, так сами и наливайте.

    …Сок в кувшинах – всех цветов радуги.

    …Голос в рупор: «Гражданин с надувным матрацем, вернитесь назад, в зону купания». Гражданину отроду лет… десять.

    … Движение парусников в море, как на улице.



    БЫЛА ВЕСНА…

    Гости возникли – из телефона. Позвонили, и тут же явились, с интервалом в четверть часа. Сначала – Юрка, потом Толя.

    Лена поставила чай, все уселись вокруг столика. На тарелке зеленел свежий огурец, нарезанный дольками, и пахло от него весной и молодой травой.

    И тогда Толя сказал:



    • Так весной только и пахнут огурцы, а потом, летом, уже не пахнут.

    Юрка спросил:

    • А яйцо откуда?

    Рядом с огурцом на тарелке примостилось оранжевое красивое яйцо.

    – Это бабушка принесла, вчера же пасха была, – и Лена засмеялась. – Рассказывала, как в церковь ходила. Там священник всех поздравил и молитву прочитал.

    – Он старый , да?

    – Совсем нет. Бабушка говорит, что очень молодой, притом чернобородый…



    • Как я, – подхватил Толя, трогая светленький пушок у себя на подбородке.

    Подкинув на ладони оранжевое яйцо и надув щеки, Толя сделал вид, что проглотил его, кинув яйцо себе за рубашку. Юрка стал стучать по его спине…

    Лена смотрела на них с нежностью.

    Пили чай.

    Был апрель, за окном звенел трамвай. Был солнечный окаем на белой скатерти, на глиняной миске с зеленым огурцом, с оранжевым яйцом… Была весна, светило солнце… И было им по пятнадцать лет.



    ЛИСТОПАД

    Мокрые газоны ,

    Осень на дворе.

    Жёлтые погоны

    На твоём плече.

    ГИРУЛЯЙ

    Гируляй – местечко неподалеку от Клайпеды.

    В окружении пионерских лагерей – гигантский луг, зеленый холст, раскинувшийся под таким же гигантским куполом неба.

    Жизнь луга:

    …Мальчишка в белой рубашке, самозабвенно гоняет красный мяч.

    …По тропинке, пересекающей луг, едет на велосипеде местный озеленитель, старик с внешностью профессора Казимир Казимирович. Он приветствует знакомых, поднимая руку, будто Ворошилов на параде.

    …Парень счастливо и безмятежно растянулся на краю луга под деревом. Крутит ручку транзистора, и сменяют друг друга мелодии, голоса, песни, звуки морзянки – фонограмма планеты.

    Дожди, дождочки, ливни… Всех разновидностей и подвидов. Моросящие, будто сквозь сито. Льющие, обрушивающиеся сверху струи. Сплошны стены, занавесы из воды. Лес дождя. Водяная пыль, висящая в воздухе.

    Петухи кричат целый день прямо у нас под окном.

    Белоголовый Сашка, наш сосед, все время бегает к бабушке узнавать сколько ему лет.

    Нашли в лесу моток колючей ржавой проволоки – знак войны, прошедшей здесь.

    Литовский мальчик Гинтар. Ксюша зовет его – Янтарь.

    Удлиненные светлые еловые шишки, похожие на свечки.

    «Гинтара крантас» – в переводе с литовского Янтарный Берег.

    Пустынный пляж. Ветер. Неспокойное море. Мальчик ищет янтарные камушки. Ищет вдоль границы сухого песка. Янтарь – легкий, он остается на песке, когда волна откатывается назад.

    Старуха-литовка: сухая, худая, холодные голубые глаза. Старинное веретено (у них называют – стан) в сенях. Во дворе – цветы, клубника.

    Выбросило на берег серебристую рыбку. Волна не добегала до нее больше никак. Она лежала на мокром песке, отчаявшись. Тут мы и нашли ее с Оксанкой, схватили и бросили милую побыстрее в море. «Спасли, спасли!» – кричала Ксюша.

    Плакат: нарисовано море, ниже – рыбка на песке, еще ниже – следы прошедшего мимо человека. Я придумал.

    В дюнах – баррикады, окопы, дзоты, блиндажи, шалаши, щиты – все, что может защитить от холодного ветра с моря.

    «Куриный ход» – лаз в заборе для куриц, выбегающих погулять напротив, на полянку, под деревья, где высокая трава. Оксанкино открытие.

    Ласточкино гнездо – под крышей гируляйского мини-вокзала. Глядят сверху четыре крохи-птенцы, таращат глазенки на Ксюшу, она – на них.

    Детский пляж. Рисунки на влажном песке: сердце, пронзенное стрелой, цветок, самолет…

    Песок скрипит под ногами, когда идешь босиком…

    Корни, выбеленные песком, солнцем и морем.

    Пионервожатая (девочка с красным галстуком) мчалась по мокрому песку, а за ней – ватага мальчишек. Как они бежали! Не бежали – летели вдоль моря…

    Грибы и море.

    Мы живем на улице Шило. Шило по-литовски – можжевельник.

    Детвора, зеленые фуражки пограничников, малыши, спокойные и степенные литовские жители. Фон для гайдаровской «Военной тайны».



    70-80 годы, ХХ век.


    3. Короткие истории


    ПОСЛЕ РАНЕНИЯ(Рассказ ветерана)

    У меня черепное ранение, лежу в госпитале в Кисловодске. Переливание крови сделали. Соседи по палате, ребята спрашивают, то ли смеются, не поймешь: ты хоть адрес узнал, чью кровь тебе влили, может, молодая, и ты молодой, вот и встретились бы. Не знал я, что кровь-то в госпитале именная. Адрес донора, фамилия, как звать – все известно.

    Второе переливание делают. И тут озноб меня забирает, да какой, и думать не представлял. Замерзаю, и все. Чувствую, что замерзаю, как ямщик последний. Как до сердца кровь достает, прямо подбрасывает меня всего.

    Ну, на этот раз я адрес узнал. Как поправляться стал, вставать разрешили, отправился по адресу.

    Прихожу. Открывает дверь пожилая женщина… Чаю дала напиться. Все смотрела на меня: восемнадцать лет, ребенок для нее. Кровь, говорит, давно сдаю, а чтобы видеть, кому переливают, впервые увидела. И заплакала.

    Вскорости я на фронт вернулся.



    УЖАС

    Тюмень…С пацанами катаемся с гор на лыжах.

    Возвращаемся возбужденные, раскрасневшиеся от мороза и снега. Идем через мост.

    И внезапно замечаем внизу, под мостом у самой реки, небольшой сверток…

    Спускаемся вниз по откосу, разворачиваем сверток…

    И видим… крошечного человечка – абсолютно замороженного… Боже!

    Послевоенная Сибирь.

    1947 г.

    МАМИЙЧИКИ

    Красным костром вырывается из белого сугроба лемех, снятый с колхозного плуга. Обелиск Махару стоит в центре полевого стана. Как остров в далеком море. Или маяк на крутом обрыве.

    …Десять лет назад приехал на Алтай Махар Мамиев. Прыгнул с подножки попутного грузовика, нащупал в кармане гимнастерки комсомольскую путевку, и – в райком. Этим же летом осетин убрал хлеба больше всех в Павло-Заводской МТС. А еще через два года Махара послали в самую захудалую бригаду: «Поднимай!».

    В колхозе стали звать по-своему, по-сибирски: «Михаил Ильич». Побаивались: два раза ничего не повторял, сказано – сделай. Уважали: в технике – бог, для бригады домик построил – что твой санаторий, гири шутя подбрасывал – богатырь. Любили: голубей развел, цветы посадил на стане. Как в уборку нырнет, – забудет про свою болезнь…

    – Ты когда спишь, Михаил Ильич?

    – А на ходу.

    Едва ли не первыми в крае стали бороться за высокую культуру земледелия. Осенью посчитали: 26–28 центнеров с гектара… Делегации, плакаты, поздравления.

    Так было… А сегодня у памятника Махару стоят его сыновья. Кровь его. Юрке – семь лет. Он катался на крепкой отцовской шее и бегал за его комбайном. А Колюшке – всего четыре. Он ничего не помнит.

    – Это папка наш, Юр?

    – Папка.


    – Он тебя поднимал до неба?

    – Ага.


    – Юрка, а, Юрк…

    – Чего?


    – А папка кем был?

    – Бригадиром – знаешь ведь.

    – И целинщиком?

    – И целинщиком.

    Нестерпимо синее небо повисло над мальчишками. Черно-белое поле прилегло к ногам. Весеннее солнце бьет в лицо. Потрескивает голыми ветками березовый колок… Снег тает. Через три дня – апрель.

    29 марта 1964 года,колхоз им. Тельмана, Павловский район,

    Алтайский край.

    КРАСНОЕ СОЛНЦЕ

    – Целых две недели загорали у нас московские гости. Снимали фильм о нашем совхозе. Мы сначала не верили. Совхоз-то наш – самый обыкновенный. Ну, целинный, правда, трудностей всяких, особенно в первые годы, было – хоть отбавляй.

    Да, почему я говорю – загорали? Режиссер, самый главный среди них, толстый такой дядя в берете и с трубкой, объяснял, что им хорошая погода нужна. Без солнца мы, говорит, безработный народ. А тут, как нарочно, ненастье выдалось. Несколько дней они, бедные, маялись, чуть не всю рыбу в озере переловили, самым модным танцам совхозных девчат обучили, делать-то было нечего. Наконец, наступил жара…

    С рассвета до самой ночи пропадали в степи. «Маяков» наших снимали на уборке. Я с ними все время встречался – тоже мотался по полям. Однажды чуть в кадр не попал – еле отбился. Потом уехали наши киношники.

    В хлопотах и заботах мы забыли о них.

    Но вот однажды на фанерном щите возле клуба появилась афиша: «Сегодня в 7 часов – картина про нас!».

    Шум стоял в зале неимоверный. Это когда себя узнавали. А фильм цветной… Лето жаркое, на экране земля после дождя белым паром дышит. Поля – желто-зеленые, небо – синее. Лица потные, загорелые. Глаза бессонные, отчаянные… Уборка!

    И вдруг в самом конце: наша степь вечерняя, усталая, бесконечная…И озеро, как слеза, блестит в зеленой лощине. И над всем этим музеем изобразительных искусств, над всем этим богатством – красное солнце.

    Не поверили ребята последним кадрам. Не у нас, говорят, эта красота снята. Где-нибудь в другом месте ее зафотографировали, а потом сюда приклеили…

    Кино закончилось, я говорю: «А что, хлопцы, айда в степь, проверим…».

    Зашагали по тракту. Вышли в степь… Песни петь перестали. Тишина в природе. Луна горит. Снег лежит синий. И звезд осколки над головой висят.

    Посмотрели мы вокруг…И молчком пошли обратно. Уж когда в поселок вернулись, кто-то проронил задумчиво: «Не обманули москвичи…».



    «Комсомольская правда»,

    8 февраля 1968 года

    ОЧЕРЕДЬ

    Новодевичье кладбище в Москве.

    Кирпичная стена с нишами для урн… За ней на втором плане – железная дорога.

    Записка на могиле Шукшина: «Просьба не класть цветы на могилу, а с краю, потом их поставят в воду». Портрет Шукшина – лицо печальное, лицо человека, который один, которому плохо.

    По узкой тропинке идет мимо очередь.

    …Какая-то тетка кричит другой:

    – Иди сюда, смотри – интересная могила.

    Ходят кампаниями, разговаривая громко, как в магазине.



    1975г.

    В ТРОЛЛЕЙБУСЕ

    – Ты бы мне сыграл, а я бы отчебучил…

    – А я с баяном ещё мальчишкой не расставался. Отцу на свадьбе его собственной играл, когда он с матерью разошёлся. В деревне других-то баянистов не было. Вот он и прислал за мной в школу, отпросил меня… 14 лет мне тогда было… А потом на похоронах его играл… Вот так.

    1983 г.

    СЮЖЕТ

    Мальчик, придумавший, что он собака.

    – Сидеть!

    – Иди к доске!

    Выполняет команды только девочки Юли, и ничьи больше.

    И ТОГДА БАБУШКА СКАЗАЛА

    Негр на вологодской улице.

    История такая. Дочь учительницы начальных классов добрейшей Юлии Николаевны уехала после окончания школы учиться в МГУ. А через несколько лет вернулась с женихом-конголезцем. Когда потрясенная Юлия Николаевна спросила его жалобно: «Водопровод-то у вас есть?», он нашелся моментально: «Какое там. В очередь выстраиваемся к реке Конго, крокодилов раздвигаем и черпаем, сколько успеем».

    Оказалось, парень учится на геолога: «Как меня там ждут, если б вы знали».

    Все сомнения разрешила бабушка:

    – Народ везде одинаковый. Вот только что далеко больно. А что черный, так наши дураки-то пьяные, в грязи вываляются, так еще почерней будут. Пусть едут с богом, раз полюбились друг дружке.



    г. Вологда

    СТАРИК, ЧИТАЮЩИЙ ГАЗЕТУ

    Это вовсе не тайна.

    Просто я хочу рассказать вам

    О старике-швейцаре

    С бородкой-клинышком

    И суворовским хохолком

    На голове,

    Как ни странно,

    Похожей издалека

    На мальчишескую.

    О генерале Брусилове

    С желтыми лампасами

    На штанах, заправленных

    В толстенные валенки.

    Или о наркоме Луначарском,

    Только сильно постаревшем,

    Очень постаревшем,

    И, кажется, похудевшем,

    Да и мудрено ли:

    Столько лет прошло.

    А, может быть, это был

    Курчатов или Грабарь,

    Я не знаю.

    Но старик

    С таким невероятным

    Увлечением

    Читал

    За ближайшим



    К его гардеробу

    Перламутровым столиком

    Вечернюю газету,

    Что был похож

    Одновременно

    И на великого ученого,

    И гениального художника,

    И непобедимого полководца.

    ..Такой вот странный

    маленький старик.



    Свердловск,1975 г.

    ЖЕНЩИНА НА ПЕРРОНЕ

    Через плечо проводника я поглядел, вытянув шею, на перрон. Там был ветер, снежные заряды сталкивались и рассыпались. Сквозь белый растр я увидел вокзальные огни и силуэты провожающих.

    Поезд набрал ход, перрон все быстрее побежал нам навстречу, вот уже и край его остался позади… А ее, Аннушки, все не было, теперь уж и не разглядишь, если бы даже и стояла где-нибудь.

    Спросил про нее у проводника, не слыхал ли. Нет, не слыхал. Нет, не знает, Нет, и чая сегодня уже не будет…

    Я остался в тамбуре один, постоял еще у окна, пока не стемнело.

    Долго не спалось. Перед глазами стояла картина: та, прежняя далекая уже осень и женщина под проливным дождем с выбившимися из-под платка седыми спутанными прядями волос, махавшая проходящему поезду. И торопливо семенящая за каждым составом по перрону, в надежде успеть сказать о чем-то, докричаться вслед…

    Каждый день она встречала и встречала… А поезда все проходили и проходили мимо… И никто не отзывался.

    Я часто ездил в молодости этим маршрутом и видел Аннушку. Все железнодорожники знали ее. Она ждала сына с войны. Прошло и десять, и двадцать, и тридцать лет… А она ждала. А самый первый раз она вышла на этот перрон 9 мая 1945 года. Было шумно, было много музыки, и слез, и радости, и вина…

    Так я лежал на своей полке с открытыми глазами… Мне снова захотелось посмотреть в окно, получше вглядеться в снежную круговерть. А вдруг я снова увижу ее, где-нибудь под фонарем у стены пакгауза… Увижу ее вскинутую руку вслед нашему поезду…

    1979 год

    ФРАНЦУЗСКАЯ ПЛАСТИНКА

    А было так… Друг мой близкий вернулся из командировки. Из Парижа.

    И привез пластинку, напетую Жаном Габеном.

    Габена мы все любили и продолжаем любить.

    На пластинке всего одна его песня. Пластинка - мягкая, типа сувенирной.

    Песню о любви Габен не поет даже, а как бы проговаривает, но как…?! Как возникает чудо, что ты будто только и ждал эту песню, именно ее тебе не хватало всю жизнь, этой мелодии, этого низкого и хрипловатого голоса, этих слов простых и честных, как вода, хлеб, облако, море, трава.



    «Когда мне было восемнадцать, я впервые поцеловал девушку и решил, что вот это и называют люди любовью, что вот это и есть любовь.

    Потом он увлекся другой девушкой, думая опять, что вот она настоящая любовь. И увлекся третьей… А потом женился, полюбив простую женщину и любил ее всю жизнь. Так он считал в свои сорок и пятьдесят лет.

    Но вот ему за шестьдесят перевалило. Он вышел в сад. И встретил девушку. Она прошла мимо, едва взглянув на него, только что не задев локтем. Он постоял немного и обернулся ей вослед. И сразу, внезапно, вдруг понял, что всю свою жизнь ошибался: он никогда не знал, что такое любовь. Вот она любовь. Вот любовь: она пронзила его сердце, подняв в нем такую волну нежности и печали беспредельной. Нет, ни в восемнадцать, ни в двадцать, ни в тридцать и пятьдесят человеку не дано узнать, что такое любовь».

    Когда мой товарищ перевел мне эту песню, я тут же вспомнил строчки, автора которых, к сожалению, не знаю… Но такие похожие на слова Жана Габена, на его грусть:

    Так, здравствуй, поседевшая любовь моя.

    Пусть кружится и падает снежок

    на ветви клена, на берег Дона,

    на твой заплаканный платок…

    Вернувшись домой, в Свердловск, я стал перебирать пластинки французской эстрады в надежде найти еще какую-нибудь песню Жана Габена. Увы… То была единственная его песня, первая и последняя.

    КРУГИ ПО ВОДЕ

    Из города Н. взлетел, чтобы взять курс на Север , маленький юркий самолет. С тремя пассажирами на борту. Приговоренный к высшей мере преступник и конвоиры.

    Город стоял на реке, и самолет не успев еще набрать высоту, уже лег на нее своей тенью.

    И тут случилось то, чего никто не мог себе представить.

    Смертник вскочил, оттолкнув конвоиров, рванул на себя дверь и выбросился из самолета примерно с 200-метровой высоты.

    Прыгнул над самой рекой, вольной и быстрой, в надежде, что вода смягчит удар и ему удастся уйти от преследования.

    Не рассчитал.

    Разбился.

    Круги пошли по воде… Только их и увидел пилот, положивший самолет на крыло, чтобы вернуться на аэродром.

    Красноярск ,1980 г.



    БАЛКОН

    Я усаживал папу на сундук, стоявший на балконе и покрытый старым ковром. Невидящими глазами папа смотрел куда-то вперед прямо перед собой. Как можно смотреть, если глаза твои различают в любое время суток лишь одну абсолютную темноту…? На папе – длинный, старомодного кроя габардиновый плащ, на голове коричневая фетровая шляпа, тоже годов из 50-х.

    Перед балконом – мрачное здание подстанции с окнами-бойницами, заделанными темно-зеленым, бутылочного цвета, стеклом. За ним простирается шумная загазованная улица Токарей .

    Иногда папа встаёт, топчется на балконе, держась за перила, потом снова садится на сундук. То, уцепившись за них, начнет заниматься физкультурой – делает наклоны и полупоклоны, попеременно поднимает, сгибая в коленях ноги.

    Я присматриваю за ним из комнаты параллельно со своими делами, но боже мой, как же редко, мне кажется теперь, выходил к нему на балкон, чтобы посидеть с ним рядом – поговорить, расспросить , что ему видно с этого балкона в своих мыслях и воспоминаниях .

    Балкон, откуда можно увидеть всё прожитое и пережитое. Откуда по-новому смотришь на свою жизнь и оцениваешь ее…

    На балконе отец дышит воздухом нашего заводского, металлургического микрорайона.

    Папа! – кричу я, чтобы он услышал. – Иди в комнату, пора ужинать.

    Растопырив руки в серых шерстяных перчатках, отец нащупывает дверные косяки. Так же, наощупь, переступает порожек, высоко, как цапля, поднимая ноги, чтобы не споткнуться.

    …Я плачу, вспоминая папины руки, папино спокойное лицо. Сквозь слезы, оказывается, лучше видно. Как мне хотелось бы сейчас, чтобы одна из моих слез позднего раскаянья и поздней любви к папе достигла, настигла его, упала на его руку в коричневых крапинках, чтобы он узнал, что я с ним, что мне без него так плохо, как я думать не думал и знать не знал… что может быть так плохо на свете без отца, так одиноко, так пусто.

    Как тяжело писать в никуда, искать папу только в мыслях своих, обращаясь к нему. Только в мыслях… Как больно, ребята.

    «Балкон» – говорится в словаре, итальянское слово. Площадка с ограждением.



    Екатеринбург,1996г.

    ДЕНЬ КАК ДЕНЬ

    Мы шли на вокзал – Димка, папа и я. Шли и болтали, не обращая внимания на редкие крупные капли дождя и яркое солнце… Димка, правда, сказал: «А дождь-то грибной» и спрятал у себя под шортами фотоаппарат, болтавшийся у него впереди.

    И тут небо окатило нас таким дождём, какие запоминаются надолго. Таким веселым и внезапным, таким стремительным, да с градом. Ах, какой славный был ливень, какой свежий! Как бежали мы, загребая туфлями воду, как полоскал ливень наши спины и головы , как бил он в наши лица.

    После дождя светло стало на душе. Словно сбросил с плеч тяжелый и серый какой-то груз.

    Что я видел еще в этот день? Я ехал на пригородном поезде из Вологды в Галич… И было мне странно трястись в этом вагоне. Притулившись в углу, напротив белоголовой девчушки и столика с вырезанными на нем инициалами и именами РУСАКОВ КОНСТАНТИН д.Елино ТОНЯ РУМЯНЦЕВА ГАЛЯ + ВАЛЕРА = ЛЮБОВЬ. Отец девчушки и ещё двух мальчишек, сидевших с ней, был загорелым дочерна и молчал всю дорогу. Простое русское лицо его было сдержанным и недвижимым. А за окном неслась северная заболоченная земля с невысоким лиственным лесом, плетнями, колодцами под крышами, ульями, заброшенными сараями…Одно облако на небе превратилось на моих глазах в профиль сурового старика с крупным , шишковатым носом, гривой волос… Потом у старика появился глаз: сквозь тучу проглянуло солнце…

    В каком же году это было? Ещё Димка был маленький…Ещё был жив мой папа…

    Вологда, 1994г.

    ЕЩЕ ДО ШАРИКОВЫХ РУЧЕК…

    1949-й год…В Орле ещё можно было встретить руины от бомб и снарядов.

    В нашей 19-й школе училось несколько мальчишек-инвалидов. Кто без руки, кто без глаза, кто без ног… Помню Витьку Мелихова с искалеченными руками и лицом (осколки мины или снаряда).

    Среди разрушенных зданий можно было найти гранаты, снаряды, штыки… Эти находки и губили пацанов. Никакие предупреждения не помогали.

    Школа – мужская.

    Однажды в нашем классе, за последней партой появилась высокая девочка. Классный руководитель объяснила на перемене, что девочка – дочка уборщицы, по вечерам помогает маме убирать школу. Поэтому сделали такое исключение из правил.

    И тут началось. Мы демонстрировали на уроках и переменках все свои способности: задирали друг друга, прыгали через парты, бросались сумками и галошами, стреляли из резинки, хрюкали и мяукали.
    Что это были за уроки!

    А девочка оказалась постарше нас на год или на два и довольно холодно отнеслась к нашим выступлениям. Это раззадоривало еще больше.

    Постепенно мы перенесли свои забавы непосредственно на девочку – кто за косу дернет, кто, пытаясь обратить на себя внимание, скажет какую-нибудь пакость…

    Через несколько дней она ушла.

    * * *

    Недалеко от дома, где я жил, в сквере стоял памятник генералу Гуртьеву, освободившему Орел.



    Генерал был свидетелем наших игр…Здесь, в этом сквере назначались свидания… Здесь я плакал, когда умерла бабушка.

    * * *


    Помню, как в 10-м классе мы шли с комсомольского собрания и пели: «Скажи-ка, дядя, ведь неда-аром Москва, спалё-онная пожа-аром, фра-анцузу отдана… Ведь были ж схватки бо-оевые, да говорят (да говорят!) ещё ка-акие!».

    * * *


    У меня было два друга в последних классах: Владик Суверин и Олег Булатов. Мы собирались во дворе у Владика (частный домик) и играли в «чугунок» (придумал, кажется, Олег, самый красивый из нас, сын балерины).

    В чугунный горшок (в таких варили картошку) , надо с определенного расстояния попасть теннисным мячиком. Да так, чтобы шарик не выскочил, а поколотившись о стенки чугунка, в нем и остался.

    Присваивали звания мастеров спорта и разряды друг другу. Азарт страшный!

    …Всё это происходило ещё до шариковых ручек.





    1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…