страница3/33
Дата14.01.2018
Размер5.51 Mb.
ТипУчебник

Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

Вам возвращая ваш портрет…

ЗАВОРОЖЕННЫЙ ПОЭЗИЕЙ


Почему не вижу света?

Разве светом не согреты,

Разве светом не пропеты

Сердца лучшие мечты?

* * *

Жизнь пронесётся метеором,



Мгновенным вспыхнув огоньком…

Н.К.

У него были синие глаза и белокурые волосы. Невысокий добродушный паренек, который на спор мог читать наизусть стихи несколько часов подряд. Он был влюблен в поэзию, и эту любовь пронес через всю свою короткую жизнь.

Вы не найдете в библиотеках книжки с его стихами. Он не успел её написать.

Но пора уже назвать его имя…

Николай Копыльцов.

Он учился и жил на Алтае, в городе Бийске. Закончил школу, а потом поступил в Омский педагогический институт. Перед самой войной вернулся в Бийск учителем литературы и преподавал здесь в 4-й школе.

Но давайте обратимся к его детству, в один из жарких летних дней 1933 года. Если бы мы были волшебниками, то увидели в бору, что раскинулся вдоль капризной реки, двух мальчишек. Это были два друга, два тезки: Коля Копыльцов и Коля Банников.

Что могут делать мальчишки в лесу? Конечно, они забрались на высоченные сосны, стоявшие рядом, как две корабельные мачты, и начали перекликаться.

– Хочешь, – сказал один Коля другому, – я прочитаю тебе свои новые стихи?

– А не врешь? Сам написал?

– Слушай:

Ветер медленно качает

И березы, и дубы,

Никита уж не чает,

Что приедет в Шалдыбы.

Шалдыбы – село большое:

Восемь сотен в нем дворов…

Внизу шумела река, сосны слегка покачивались под синим бескрайним небом, а мальчишка читал поэму о пугачевском восстании, которая называлась «Смерть Никиты Правдухина».

– Ты Пушкин! – восторженно крикнул Коля Банников, едва не упав с дерева. – Давай пошлем твои стихи в Москву, в журнал «Пионер». Может, напечатают. Здорово будет!

…Прошло лето. Ребята уже забыли о письме, отправленном в Москву, как вдруг осенью по школе пронеслось: «Стихи Кольки Копыльцова читали в «Пионере», в последнем номере? С рисунками!».

Вместе с поэмой журнал напечатал и письмо замечательного советского поэта Эдуарда Багрицкого…

«Дорогой Коля! – писал Эдуард Георгиевич. – Я прочел твои стихи. По-моему, это очень хорошо. Я не исправлял их, потому что считал самым важным – свободный ход твоей творческой мысли. Если ты серьезно займешься поэзией (а поэзия – это такая же наука, как математика, география и т.д.), ты сам увидишь недостатки. Желательно бы посмотреть другие твои стихи: о школе, о событиях, происходящих вокруг тебя, о себе.

«Смерть Никиты Правдухина» – хороша яркостью сюжета и стремительностью стиха. Ты не ищешь закостенелых форм, вычитанных из книг, ты стараешься даже историческую тему рассказать своим, сегодняшним языком. Это хорошо.

Больше внимания обрати на рифмы. Например, «конница» и «станица» не рифмуются. Если ты это сделал нарочно, это нехорошо, потому что не замыкает стихотворения. Старайся писать сжатей: где мысль и образ можно вложить в четыре строчки, не пиши десять. Вот и все. Посылай мне все, что напишешь».

Как это произошло, откуда Багрицкий узнал о Колиных стихах?

В 30-х годах журнал «Пионер» редактировал талантливейший и кристальный человек Беньямин Ивантер. К нему на стол и попали летом 1933 года стихи мальчишки из Бийска. Ивантер получал много стихов от ребят, но эти поразили его. В радостном возбуждении он позвонил Багрицкому и прочитал ему первые строки.

Ивантер не хотел затруднять тяжело больного поэта дальнейшим чтением, но Багрицкий попросил:

– Читай, пожалуйста, дальше…

«Примечательно, что оценка стихотворения в письме дана гораздо сдержанней, чем в разговоре со мной, – вспоминал позднее Ивантер. – Багрицкий не считал нужным передавать четырнадцатилетнему автору свое восхищение, чем обычно литературные мэтры портят молодежь. Письмо внимательное, теплое, но деловое и трезвое. В этом коротком письме с полной серьезностью выражены взгляды Эдуарда Георгиевича на воспитание поэта…».

Сочинять стихи Коля начал с пяти лет. У Колиной тёти, Марии Петровны Мальцевой, до сих пор хранится книжка его первых стихов с рисунками, под каждым из которых внушительная подпись: «Коля».

В Бийске у Марии Петровны, старого библиотекаря, я побывал совсем недавно… Она показала детские письма Коли. Копыльцовы жили тогда в Хабаровске. 11-летний мальчик писал Марии Петровне рассудительно и солидно:

«Сейчас я не могу ориентироваться – какую книгу начинать читать, так как у меня недочитанных лежит штук десять».

И тут же сбивался на своё, мальчишеское:

«Свою коллекцию камней я оборудовал – во! Только приморские камни покоятся пока в сером мешке твоей работы. Насчет прошлого их я отвечу целым стихом:

Они ютились под кроватью

И под кушеткой, и за печкой,

И на комоде, на столе.

Сейчас – висят на этажерке

В большущем сереньком мешке» .

В другом письме:

«Папа купил мне атлас. К тому же у меня есть глобус. Теперь можно путешествовать по всем странам света».

Желтые хрупкие листки… Несколько фотографий, записная книжка и… воспоминания друзей.

Из Москвы откликнулся старинный Колин товарищ Николай Васильевич Банников, ныне известный переводчик и член редколлегии еженедельника «Литературная Россия»:

«Было в нем что-то очень легкое, красивое и нежное. И, увидев его в первый раз в саду у кинотеатра, перед сеансом, я мгновенно был захвачен всем его милым обликом, потянулся к нему и, преодолев застенчивость, подошел и познакомился с ним. А потом случилось так, что мы попали в одну школу, в один класс.

Дома у него был шкаф, набитый книгами: там я увидел такие сборники стихов и такие фолианты по истории литературы, каких по тем временам, мне, наверное, долго бы еще не привелось увидеть.

Имена поэтов, в школьных программах не упоминаемые, были ему как бы родными. Даже потом, присылая мне письма в Москву из Омска, он делился своими открытиями: в Омске появился новый замечательный поэт «с внешностью скандинавского викинга» – Леонид Мартынов. («Ему очень нравится, как я читаю стихи»).

Коля писал сонеты, поэмы, лирические стихотворения, литературоведческие эссе. Живая жизнь, природа, дивные наши реки Бия и Катунь, обметенные пухом весенние тополя, явления истории, искусства – все это потоком вливалось в сознание Коли и диктовало ему строки…».

Река лиловая, закованная в кручи,

Ревет, как зверь, о валуны дробясь,

Колышется повсюду пены вязь.

Ревет Катунь. Тропа вздымает круче.

Ревет Катунь… Гремит ли гром могучий

И как мгновенье пролетает час, –

Я слушаю, над бездной наклоняясь,

Потоков горных дифирамб певучий.

« Тогда мы не отдавали себе и отчета, – продолжает Банников, – как могуче воздействовал на наши души окружающий нас мир: снежные сугробы, по которым почти каждый день бежал я на лыжах к своему другу, вызывая его стуком палки в окно, звездное ночное небо, скрип санного полоза, свирепые и все же бодрящие сердце метели… А сколько хороших дней пронеслось у нас с Колей на чудесных бийских пляжах, на синей реке.

О печатании тогда вовсе не думалось, да и мало было, конечно, у Коли такого, что годилось бы для печати. Даже две маленькие статейки «на случай» – по поводу юбилей «Слова о полку Игореве» и выхода новой книжки стихов Ильи Мухачева, – которые мы написали вдвоем, лежа на дворе у Колиных родителей, на тогдашней Форштадтской, даже две эти статейки мы несли в редакцию бийской газеты с истинно мальчишеским трепетом. Правда, охочий и щедрый на шутку Коля, испытывая эту робость, тут же и смеялся, и хохотал над нею. Он был весь еще в будущем, словно завязь плода. В какой-то мере ему, конечно, мешала, когда он стал старше, изолированность от профессиональной литературной среды, от редакций журналов и газет. Как и все мы, он хотел, прежде всего, получить образование, окончить вуз. Печатание, настоящая литературная работа должны были явиться потом, сами собою, почти непреложно. «Жизнь пронесется метеором, мгновенным вспыхнув огоньком», – эти, очень теперь давние, строчки Коли невольно приходят на память.

Сейчас, когда я уже прожил немало лет и встречал много поэтов, в числе их очень крупных, я могу сказать, что у Коли было все, для того чтобы в будущем громко заявить о себе в поэзии. Был темперамент, было ощущение слова, особая поэтическая музыкальность. Была самоотреченная страсть, одержимость стихами и завидная легкость, быстрота в работе.

Его очень любили товарищи. Вокруг него всегда порхала шутка, он звонко хохотал; всем, как, как истый школяр, придумывал клички и псевдонимы, и на них никто не обижался. И когда случалась у него беда или неприятность, однокашники – будь это Валентин Казаков, Георгий Тырышкин или кто другой – спешили помочь ему, зная в душе, что это парень необыкновенный».

… На этот раз я в гостях – у Валентина Федоровича Казакова, преподавателя истории партии Бийского педагогического института.

Зовет жену:

– Колю помнишь?

Они находят Колину фотографию, потом другую – коллективную: «Этого нет, этот тоже погиб… тоже… тоже. Вот девчонки почти все живы. Война разметала нас по свету».

– А помнишь, как он по биологии отвечал? – смеется Валентин Федорович, и его усталое лицо, лицо фронтовика и педагога, молодеет сразу на тридцать лет. – Учительница предложила ему рассказать о строении рыбы, – скелет и прочее, а он весь урок рассказывал, как окуней ловить, да где они водятся, да как их жарить…

Коля упорно работал, много писал, чтобы стать настоящим поэтом, чтобы оправдать надежды Багрицкого. Где бы он ни жил, чем бы ни занимался – стихи брали его в плен. Писал всюду: на папиросных коробках, клочках бумаги, в случайных блокнотах. Приезжая студентом на каникулы в Бийск, Коля всегда встречался с давним своим товарищем библиотекарем Леонидом Мальцевым, знавшим несколько языков и также одержимым любовью к литературе. Вместе с Банниковым выпускали они рукописный журнал «Июль».

Коля был сдержан. Не любил болтовни, не выставлял напоказ знаний. Любил помолчать, поразмышлять наедине с собой, как бы прислушиваясь к себе, своим стихам. Посторонним казался замкнутым увальнем.

Но если спорил, переубедить его было почти невозможно.

И тогда Леонид, отчаявшись, спрашивал:

– Парле ву франсе?

Тут Коля всегда пасовал – французским языком готов был заниматься круглые сутки, считал себя до крайности неспособным в этом отношении.

Скромничал, а сам (почему-то отчетливо врезалась эта деталь в память Леонида Александровича Мальцева) читал как-то во время их очередной лесной прогулки Мопассана в подлиннике.

А еще они перевели однажды вместе «Марсельезу», по-своему, конечно, перевели. И даже послали в журнал «Сибирские огни», но консультант ответил, что, мол, дело это отжившее и нет смысла переводить «Марсельезу» заново.

Вообще, к переводам Николай относился чрезвычайно серьезно, – вспоминает Мальцев. Они были хорошей школой для Коли…

Переводили сонеты Шекспира, стихи Бодлера, Честертона.

– Николай был утонченным эрудитом: знал творчество очень разных поэтов. А с другой стороны, – говорит Леонид Александрович, – он тяготел к простоте, любил сказки, фольклор, писал курсовую работу о сатирической струе в древнерусской литературе.

На первом литературно-художественном вечере в Бийске 5 марта 1941 года Мальцев читал сонеты Шекспира в переводах друга…

Леонид Александрович и поныне работает все в той же Бийской городской библиотеке. Необычайно живой, энергичный, светлый…Как он вспыхнул, как заблестели его и без того молодые глаза, когда я спросил о Копыльцове! Уже через минуту прочел мне на память, почти не запинаясь, сонет Шекспира, переведенный когда-то (почти 30 лет назад!) Колей, потом подумал еще немного и прочитал четверостишие:

«Пусть шепнет о том,

что я был светел,

словно день,

а ты, как ночь, черна,

наших встреч единственный свидетель –

вечеров осенних тишина».

Тоже Колино, – сказал Леонид Александрович задумчиво. – Он был лириком. И самым скромным из всех поэтов, которых я знал когда-либо. Почти нигде не печатался и не стремился к этому. Безумно жаль, что не сохранилось многих его стихов.

…В одну из наших встреч Мария Петровна разрешила мне перебрать Колину библиотеку. Я не мог оторваться от нее несколько часов.

Чем только не интересовался Николай! Начиная от «Персидских писем» и журнала «Аполлон» за 1910 год и кончая историей зарубежной литературы и русского фольклора… Не говоря уже о поэтических сборниках, нередко испещренных его пометками и замечаниями.

«Почему здесь нет Есенина? – пишет он, будучи еще мальчишкой, прямо на обложке антологии «Первые песни вождю». – Ведь он тоже воспел Ильича… Может быть, он был не искренен? Нет, Есенин – искренний поэт. Он не пишет о том, что чуждо его душе. Нет и три раза нет. Он попал под пяту эпохи, и она раздавила его. И потом ни слезы, ни вздохи не вернули нам его».

Детская страсть к путешествиям не погасла в Коле Копыльцове – юноше. Иногда, чаще всего по воскресеньям, закидывал на спину рюкзак и уезжал в горы.

Там, в горах, часами мог лежать на спине, рассматривая облака, и думать, думать, думать.

Люблю огонь походного костра,

Сосновых веток яркое пыланье,

Июльской ночи теплое дыханье…

Лежать бы так до самого утра!

Грядою темною ступенчатых твердынь,

Оскалив острые зубцы мохнатых сосен,

Мерцают сопок синие откосы –

Там ждут охотника звериные следы.

Чуть свет забрезжит – мы бредем опять

По голубой тайге и каменистым тропам…

Это последнее стихотворение в его записной книжке осталось незаконченным.

…Воскресный номер местной газеты «Бийский рабочий» за 22 июня 1941 года, как обычно, был составлен из наиболее интересных информаций: «Летающая лодка И.И.Черевичного отправилась в ледовую разведку», «Закончилась олимпиада детского творчества», «Еще об озеленении города».

Но совсем другой, трагический смысл приобретали строки из опубликованного здесь же письма бийчан-курсантов Н-ской части: «Перед нами стоит задача – стать полноценными командирами, храбрыми воинами, способными в любую минуту нанести сокрушительный удар по врагу, осмелившемуся напасть на нашу социалистическую Родину. И мы с честью выполним эту задачу».

…В августе Копыльцов вместе с одним из своих товарищей, тёзкой Николаем Лопыревым, принес в редакцию стихотворение «Отечество в опасности»…

Народ, немеркнущей покрытый славой,

Расправится опять с ордой кровавой.

Так некогда на озере Чудском

Нашли себе могилу подо льдом

Псы-рыцари, закованные в латы.

Друзья забыли в те дни о технике стихосложения, – было не до нее. Необходимо было выразить свое настроение в самых незаметных и бесхитростных словах, написанных не иначе как с тайной надеждой, что прочтет военком и скажет: «Вот это стихи, вот это парни!». И тут же отправит их на запад, на фронт, защищать Москву и Ленинград.

* * *

Колю убили в 42-м, под Ленинградом ( местечко Торшово).



Двадцать шесть лет прошло со дня его гибели. Почти столько, сколько ему было тогда.

Коля спрашивал себя когда-то:

Иль на свете места нету

Непокорному поэту?

Иль, не вспыхнув, угасает

Отдаленная звезда?

Но мы не забыли и никогда не забудем Колю и его товарищей, – всех, кто ушел в 1941 году к своей последней высоте.

«Молодёжь Алтая»,

31 января 1965 года,

г. Бийск, Алтайский край.

P.S. 18-й сонет Шекспира (перевод Николая Копыльцова)

Тебя ль сравню с любимым летним днём!

Скромнее и яснее ты – не скрою.

Бутоны в мае ветер отряхнёт –

Всё мимолётно летнею порою.

В твоих глазах сияет синева,

Но золотое небо гаснет вечно.

Погода летняя, что женская краса –

Всё сменит мрак, природа быстротечна.

Но лето вечное не высохнет твоё,

Красы своей не потеряет алой.

Пусть смерть не хвастает, что ты в тени,

Когда в строфах бессмертных расцветала.

Пока глаза людей не застилает тьма,

Те строфы будут жить, а в них и ты сама.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…