страница30/33
Дата14.01.2018
Размер5.51 Mb.
ТипУчебник

Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

КУЗНЕЦЫ СВОБОДНОЙ КОВКИ


(Сценарий документального фильма)

Поле.


Через поле – дорога.

Строение у дороги…С приближением к нему все слышнее, ярче удары железа о железо.

Голоса Бориса Андреева и Марка Бернеса звучат в темном просмотровом зале.

На экране кадры старого фильма «Два бойца».

… – Ты ж Саша с Уралмаша, – поддразнивает своего друга, увальня и молчуна Сашу Свинцова одессит Аркадий Дзюбин. – А девушки испугался…

На двух зрителей в просмотровом зале обратим внимание.

Оба – мощные, большеголовые, косая сажень в плечах. Один, правда, постарше, погрузней – тот, что с рыжеватым ежиком, короткой прической. Ну, а второй просто вылитый молодой Шаляпин.

Оба – кузнецы. Постарше – это Митрофан Матвеевич Шутов. «Большой Митрофан» как называют его в цехе. Там он свое уже отработал. Едва ли не лучший, теперь, экскурсовод в уралмашевском музее. На общественных началах, разумеется. Иногда, на время устраивается сторожем в заводскую оранжерею.

Помоложе – Николай Иосифович Казанцев, лауреат Государственной премии СССР, Герой Социалистического Труда.

Шутов, можно сказать, из первостроителей Уралмаша, еще до войны к прессу встал.

А Казанцев – в самом расцвете сейчас своих кузнецовых сил. На молоте работает.

И хотя друзьями Казанцева и Шутова не назовешь, выбраны они в качестве героев не случайно. Знакомые не понаслышке, они свой интерес друг к другу не исчерпали. Им не придется эту взаимную заинтересованность наигрывать.

Казанцеву Шутов любопытен и как живая история завода, кузнечного цеха, и как человек, знающий наизусть столько стихов, сколько, может быть, Казанцев даже и прочитать не успел за всю жизнь. Тут загадка для Казанцева: что находит дядя Митрофан в поэзии…?

Дяде Митрофану, в свою очередь, Казанцев далеко не безразличен и как рабочий новой, так сказать, волны, и как Герой Труда… Здесь у Шутова практический интерес: чем больше подробностей о Казанцеве он узнает, тем убедительней будет в роли экскурсовода, рассказывая посетителям заводского музея о сегодняшнем дне уралмашевской кузницы, о достижениях, о роли цеха…

Шутов – рассказчик почти профессиональный.

А Казанцев – мужчина сдержанный. На слово не такой быстрый как Шутов. Усмехнётся скорей или нахмурится – там, где другой целую тираду произнесет.

Пусть и в фильме так останется, как в жизни: один – рассказывает, а другой – помалкивает…Два характера.

Саша с Уралмаша из фильма «Два бойца». Сколько таких саш ушли воевать из нашего кузнечного цеха, – скажет Шутов. «Саша с Уралмаша» и Митрофан Шутов. Николай Казанцев. Разные поколения кузнецов, металлургов.

С кузнечного цеха началась жизнь Уралмаша.

Есть сегодня на знаменитом заводе цеха посовременней – просторные и оборудованные по последнему слову техники. Но у кузнечного производства (сегодня это два цеха под одной крышей: 37-й и 38-й) одно неоспоримое перед ними преимущество: собственная история, наработанная десятилетиями тяжкого труда биография.

В ранний час, до начала смены оглядим неспешно, нет, не сам цех еще, а только красный уголок.

Поначалу все обычным покажется – зал небольшой, сцена и трибуна такие же небольшие да скамейки деревянные с откидными фанерками – пока не обратим внимания на некоторые детали интерьера…

Вот за стенкой узорной железной разместился, по всей вероятности, рабочий уголок художника-оформителя: листы ватмана, банки с красками, кисти, таблица шрифтов на столе.

Стенд с фотографиями из жизни цеха – не официальными, а любительскими… Есть тридцатые годы, есть пятидесятые. Это если по одежде судить, по длине пальто, по фасону шляп, по неуловимым даже каким-то приметам… По прическам…?

Вот внешний вид цеха, только что построенного, это начало 30-х. Группа рабочих на фоне пресса ( иностранный лейбл), на валюту купленного то ли в Германии, то ли в Англии. Тоже 30-е…

Волейбольная команда в длинных трусах, каждый впереди стоящего под локоть поддерживает. Все вихрастые, молодые, худые… Где-то лет через пять, наверное, после войны.

Первомайская демонстрация, тоже послевоенная.

Отдельные фотографии кузнецов, подручных, машинистов… Снятые в разные годы, в разных обстоятельствах… Лица серьезные, улыбчивые, смешные, насупленные.

А вот, действительно, неожиданность полная: гипсовый Пушкин белеет в углу на подставке. Как бы в одном ряду с этими лицами на снимках, из одной с кузнецами компании.

Кто-нибудь обязательно про этого Пушкина расскажет.

Бюст Пушкина еще до войны был куплен вскладчину кузнецами. С тех пор и числится за цехом, из одной инвентаризации в другую в книге записывается: имущество!

Годы и десятилетия проходят. Кузнецов не одно поколение сменилось, а Пушкин – на месте…

От тяжелого уханья тысячетонного пресса, хотя и не близко он, время от времени подрагивают пол и стены красного уголка.

Кран прозвенел… День начинается.

Утро в цехе.

Казанцев готовится запустить молот в работу.

Изучает чертежи: что за деталь ковать сегодня придется. Как удобней подступиться к ней, с чего начать.

Проверяет инструменты, как хирург: крон-циркуль, зубило, клещи, еще один циркуль – сам придумал…У кузнецов свободной ковки, у каждого – свой инструмент, своими руками сделанный, откованный… За исключением разве что логарифмической линейки.

Приоткрыты печные заслонки.

Докрасна нагреты заготовки.

Первая такая заготовка ложится под молот Казанцева…

Косяк лошадей вылетает из-за плетня… Вороные, чалые, каурые.

На повышенных тонах – разговор об экономии металла.Участвуют начальник цеха, мастера, секретарь парткома, специалисты .

«Когда припуски у поковок уменьшите? Тонны металла уходят в стружку», -упрекают кузнецов товарищи из цехов механосборочного производства. Действительно, иной раз поковки после обработки на станках «худеют» вдвое… Куда это годится?

Есть и объективные причины: устаревшее оборудование. Надо резче, смелее ставить вопросы обновления металлургических цехов, реконструкции перед руководством объединения, перед Министерством тяжелого и транспортного машиностроения.

Раскаленная болванка едва ли не величиной с трамвайный вагон заносится с помощью крана под пресс… Сила в десять тысяч тонн давит на глыбу металла, придавая ей четкие формы.

Митрофан Матвеевич Шутов рассказывает, как начиная с первой же весны после пуска завода, уралмашевский кузнечный цех «печатал» на маленьких наковальнях, во множестве стоявших тогда под горячим и боками у прессов и молотов – великанов, обыкновенные подковы, сотни тысяч подков для крестьянских хозяйств, для первых российских колхозов… Сохранилась фотография: конное хозяйство на Уралмаше в начале 30-х годов.

Табун лошадей летит полем к реке…

Тесно кузнецам. Чуть задержка случится с отгрузкой готовой продукции, не подадут вовремя платформы – беда: не пройти по цеху. Горы железа вырастают на глазах. Какие только детали не заказывают кузнецам сегодня. Семь тысяч наименований… Всё, кроме подков, пожалуй.

Вот таким лабиринтом, сквозь грохот молотов, гудение огненных печей бережно ведет секретарь парткома цеха Борис Десятов пожилую женщину в деревенском белом платочке.

Придут к цели.

И увидит – впервые в жизни – Александра Федоровна, мать кузнеца Николая Казанцева, как работает сын.

Увидит, как мастерски, ловко управляется он с куском раскаленного добела железа. Как бесформенный слиток в минуты превращается в сложной конфигурации деталь.

Будто глину разминает Николай нагретый до тысячи градусов металл, подставляя его под удары молота, управляемого женой Галиной с помощью рычагов…

Лицо матери все отразит: и растерянность, и тревогу, и гордость за сына.

Николай и Галя, быть может, не заметят ее, и удивятся.Да отвлечься им нельзя.

У Казанцевых, в отличие от многих людей, занятых на производстве, нет никакого личного увлечения. Ну, грибы любят летом собирать.

А ведь штампом стало довольно расхожим: рабочий свои часы отработал, и переключился, например, на сад-огород. Там, дескать, и счастлив.

В шаге друг от друга работают они. Целый день рядом. Без единого, подчас, слова. Жесты, и те редки. Галина Аввакумовна сама, как правило, успевает сориентироваться, угадать: нанести ли резкий удар, опустив боек, прижать ли тихонько заготовку, «лизнув» ее слегка.

Вместе – рядом – из года в год – сутки за сутками. Тут, видимо, одной психологической совместимости мало… «Все очень просто, – говорит Казанцев. – У молота я командую, дома – Галя».

Просто, да не просто… Когда ужин превращается в производственное совещание.

…Лицо матери все отразит.

Александра Федоровна Казанцева и сама, надо сказать, силу железа знает хорошо: лет двадцать отработала стрелочницей на железнодорожной ветке у лесозаготовителей под Камышловым.

Кольку все машинисты знали. Он и кочегарил у них. Ездит-ездит на паровозе, умается, там и уснет на телогрейке , черной от масла да копоти.

Далеко, далеко от фронта жили они…

Болела, а заменить некому. Флажок поднять силы оставались, а за рычаг стрелки возьмется, кажется, тяжесть пудовая.

В красном уголке цеха рабочий Саша Балахнин, аккомпанируя себе на гитаре, напевает из «Двух бойцов»: «…Эта вера от пули меня темной ночью спасает». У молодежи – репетиция концерта художественной самодеятельности к празднику Победы.

Перевод стрелки на заводской железной дороге. Маневровый паровоз – вперёд, назад…

Возвращаемся в 30-е годы.

Приехав на Уралмаш из воронежской деревни, Митрофан определился на работу в … хлебопекарню. Но отпросился в кузнечный цех: железо выпекать.

– Меня лично радовало : ведь стою у самого большого пресса в стране. Первое время я работал на среднем, потом перешел на пресс десять тысяч тонн. Так я же вон кто! Ушел в армию, отслужил три года на востоке и все время думал, где-то в сердце сидело: вернусь туда же.

В середине июня 41-го Митрофан женился. В воскресенье, 22-го числа он с молодой женой завтракал в ресторанчике «Поплавок». Смотрели на мальчишек, бултыхающихся в городском пруду…

Война! «Побудь дома, я скоро», – и Митрофан побежал в цех. Как раз в те дни он оставался за секретаря парторганизации… «На фронт!».

… – Да начальник цеха не отпустил, прикрикнул: «Здесь наш фронт».

Тогда, 22 июня Митрофан не вернулся домой. Не вернулся и в следующие три дня: завод готовился к переводу на военные рельсы. Сколько будет еще таких бессонных ночей.

… – А тут война скомандовала. Где-то остановились заводы, которые штамповали лопасти для авиационной промышленности. И они пошли только через наш пресс. Там были еще и другие детали по самолетам. Но их можно было делать на других прессах. А лопасть можно штамповать только на прессе десять тысяч тонн. И вот в третью смену у нас случилась беда: лопнул цилиндр, одна из главных частей пресса. Цилиндр весит сорок четыре тонны. Ни на чем не откуешь, больше ста тонн слиток требуется. Только на этом же прессе и можно отковать. Что делать?

Решили поставить цилиндр из Краматорки с такого же пресса, а туда фронт подошел, жив ли тот пресс, неизвестно, что с ним. Срочно ночью вылетают туда наши люди, как они добирались, точно до сих пор неизвестно. Недавно узнал, что у них был документ за подписью Верховного Главнокомандующего: всем оказывать содействие в выполнении задания особой важности. Но когда они долетели до Краматорки, город уже был сдан. Бросились искать краматорский пресс по железным дорогам… – Нет нигде.

Все эти дни жили на запасах, так что фронт этого не почувствовал: самолеты продолжали идти с Урала на запад, как шли. Но была такая обстановка напряженная. Мы не спали, ведь речь шла о судьбе всей нашей авиации. Ни больше, ни меньше. Представляете, если бы стояли самолеты в ожидании пропеллеров, узнал бы об этом враг.

Наконец, разыскали где-то в глубине страны, на путях этот цилиндр краматорский, весь исцарапанный пулями, осколками. Доставили на Уралмаш, установили. Пресс снова стал действовать, штамповать лопасти пропеллеров боевых самолетов и башни танков. «Это был такой вздох у всех легкий, как будто мы уже победили в войне…»

В красном уголке цеха – производственный спор. Казанцев с молодыми кузнецами и подручными разговаривают о качестве поковок.Бригада задание получила новое – детали незнакомые – тут же технолога зовем, к нему за советом, самолюбие свое подальше прячем, до поры до времени. Вместе прикидываем, как лучше выполнить операции. На чем время сэкономить.

Казанцев и технолог Леонид Яковлевич Большухин у разметочного стола склонились над чертежами. И снова посреди корпуса, башни, стоящей на двух широко расставленных опорных лапах, начинает двигаться вверх и вниз прямоугольный брусок с наконечником из крепчайшей стали – бойком. Боек ударяет по раскаленной заготовке именно в ту секунду, какую кузнец велит. Казанцеву и командовать не надо, жена по одному движению его плеча догадывается, опускать ли боек молота вниз, обрушивая на заготовку, а может просто «лизнуть» ее, слегка прижав.

Рядом с молотом печь. Подручный Казанцева Саша Чащин глаз с нее не спускает: он не должен пропустить момента, когда заготовка нагрелась, дошла до нужного градуса, до заданной кондиции. С годами, с опытом начинаешь сталь по цвету определять, сколько в ней примерно градусов: если вишнево-красная, то 700. Оранжево-желтая – 1000. Ослепительно белая – 1200!

И придут на концерт, подготовленный молодежью к празднику 9 Мая, ветераны цеха – те, кто работал на прессах и молотах в годы войны и после нее, те, кто уходил из цеха на фронт, кто проработал в цехе по 20–30 лет.

Придут с наградами на лацканах пиджаков, в нарядных платьях. И заглянут в цех, встанут на прежние свои рабочие места, чтобы хоть на минуту почувствовать себя молодыми.

Начнется концерт. Что-нибудь споет – не исключено – Лена Казанцева. Как и мама, она машинист молота.

И выступит Саша Балахнин с дружескими виршами:

Безо всякой оговорки

Говорю всем кузнецам:

Здравствуйте, я Вася Теркин.

Я приехал в гости к вам.

……………………………………

Переправа, переправа.

Экспедитор ходит бравый.

Смотрит влево, смотрит вправо

И не может он понять:

Горы всякого металла –

Что куда переправлять?

Зрители – все свои, намёки на лету схватывают. Ладоней не жалеют.

А закончился концерт – быть может, начнутся танцы…

И прозвучит в кузнечном цехе забытая мелодия, напомнит о времени дальнем и близком.

«Ах, необыкновенное танго послевоенное… Что плывет в проходные дворы на глазах детворы… Деревянные домики да комодные слоники…»

И помолодеют степенные мужики.

Последняя смена сегодня рабочая у Леши Казанцева. Он слесарь-сборщик на производстве «Малюток» – стиральных машин (ширпотреб Уралмаша). Компактные, экономичные – их мигом разбирают в магазинах. Не о «Малютках» речь. Парень у Николая Иосифовича – копия он в молодые годы, поздоровей, наверное, еще будет. Собирался тоже кузнецом стать, да прособирался…

«Прощание славянки» играют у военкомата. Может быть, марш тут сыграют. А может, Алла Борисовна Пугачева что-нибудь споет. Неважно это… Важно другое: как будут прощаться парни с девушками, а матери стоять в сторонке в слезах, как отцы будут бодриться, а деды – держаться из последних сил, чтобы не расстроиться. Скажут речи. И прозвучит команда: по машинам… И вместе с Казанцевым – старшим, с бабушкой Лешиной, всей родней пожелаем мы парню счастливой армейской дороги. Через сорок лет после гибели деда на фронте начинается для него эта дорога. Деда, которого он не знал никогда.

И зазеленеют деревья у кузнечного цеха.

На скамье где-нибудь неподалеку от цеха, от памятника – самоходки в обеденный перерыв Митрофан Матвеевич почитает кузнецам стихи. А знает он их множество… Мать его была женщиной совершенно неграмотной и очень религиозной – никаких книг, кроме Евангелия не признавала в доме. И все-таки Митрофан пристрастился к стихам, к литературе – благодаря открывшейся в деревне избе-читальне. Тогда-то и познакомился он впервые с русской и советской поэзией. Попалась ему в одном журнале «Сказка о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве» – все показалось таким близким, понятным: ведь написано о деревне, о сельском пареньке. Полвека прошло, а он их помнит: «Пастушонку Пете трудно жить на свете. Тонкой хворостиной управлять скотиной…». И финал: «Малышам в острастку в мокрый день осенний написал ту сказку я – Сергей Есенин».

Что именно почитает он кузнецам, трудно сказать. Может быть, из Пушкина или Маяковского. А поэму есенинскую «Анна Снегина» старый кузнец вообще всю наизусть читает.Подсчитал: в 43 минуты укладывается.

И снова кузнечно-прессовый цех позовет их на работу… И подхваченная цепями заискрится над головами, поплывет над молотами пылающая жаром заготовка могучей детали. И снова зазвенят краны… На строчках из Есенина:

Село, значит, наше Радово,

Дворов, почитай, два ста

Тому, кто его оглядывал

Приятственны наши места.

Богаты мы лесом и водью,

Есть пастбища, есть поля…

Из открывшихся ворот цеха выкатывается электровоз… Переводится стрелка, и рельсы сдвигаются в линию, чтоб пропустить состав.

Казанцев с Шутовым обсуждают «вечную» проблему: что с пьяницами и прогульщиками делать?

Митрофан Матвеевич в печально известном среди жителей уралмашевского поселка доме живет. В доме, на первом этаже которого размещается магазин «Вино» – в народе называется «Бабьи слезы», или «Бабье горе».

У Шутова окна квартиры во двор выходят – прямо на гору ящиков из-под вина, на черный вход в тот магазин.

Много лет бьется Митрофан Матвеевич, чтобы магазин от жилого дома отделили, перевели куда-нибудь. И в газеты писал, и в исполком обращался. Ничего пока не выходит.

Как собирались алкоголики возле магазина, так и собираются утром. Как распивали по подъездам, детей пугая, так и распивают.

Сердце у Шутова болит уже, годами их гоняет, единственный, пожалуй, из всех жильцов большого дома (остальные, хотя и возмущаются, все же побаиваются с пьянчугами связываться).

Можно снять через окно, как машины подвозят все новые партии ящиков с «бормотухой», да не в этом дело…Оба кузнеца – с большим жизненным опытом люди – безусловно найдут, что сказать в фильме по этому поводу, какие государственные меры принять .

Парень с флажком перекрывает движение самосвалов на дороге. Из ворот цеха выходит электровоз, парень вскакивает на подножку.

Электровоз с платформами скрывается в глубине заводской территории.

Вечер придет… Наполовину опустеет цех, затихнут молоты. Один только Казанцев все еще будет на рабочем месте новенькому парню какие-то приемы показывать: как с ломиком-«вагой» обращаться, как металл переворачивать, нужной стороной подставлять под удар бойка… Или расскажет ему, что же это такое «свободная ковка». Что это за счастье кузнецкое… Когда он, кузнец, будто лепит из раскаленной стальной заготовки нужную производству деталь… Лепит. А как? А вот как, в чем тут хитрость: кузнец свободен, когда определяет силу удара, когда выбирает любой… нет, не любой, а самый оптимальный, экономичный способ ковки… Вот что такое свободная ковка.

– Тебе что, больше всех надо? – спрашивал Митрофана Матвеевича, когда он взялся мемориальную чугунную доску отлить с именами погибших на фронте кузнецов.

Шутов промолчал. А еще через год такие доски были установлены на каждом цехе Уралмаша.

– Тебе что, больше всех надо? – спрашивали Казанцева, когда он придумывал различные приспособления, чтобы как можно более качественными поковки выходили.

И Казанцев в таких случаях молчал. А приспособления, им придуманные, распространялись по цеху, внедрялись повсюду.

И слышны будут снова в красном уголке гулкие, сотрясающие землю удары молотов.

Здесь Наташа, художник-оформитель будет рисовать очередную «молнию»: поздравляем бригаду тов. такого-то с досрочным выполнением плана … мо-лод-цы!

Камера приблизит фотографии из жизни цеха в разные годы: строительство, пожар, первые стахановцы, фронтовые бригады, штамповка танковых башен, первый послевоенный экскаватор…

Увидим на прежнем месте и бюст Пушкина, примету молодости цеха.

И промчатся кони проселочной дорогой.

Снимем в финале, может быть, одним бесконечно длинным планом какой-нибудь зеленый луг и деревенскую кузню вдали. И приблизившись, заметим через открытую дверь в темноте огонь вишнево-красный и знакомую фигуру кузнеца, приехавшего к матери в деревню.

Мать увидим все в том же белом платочке, идущую полем на звонкие удары железа о железо…

* * *

Два кузнеца – два бывших крестьянских паренька.



Казанцев, получивший за свой творческий подход к делу Государственную премию, показывающий как можно работать на стареньком молоте, какую производительность можно «выжать» из него, если трудиться с умом.

Митрофан Матвеевич Шутов – не только любитель поэзии, но и сам в душе поэт, знающий литературу лучше иного студента-филолога, увлекающий других, зажигающий других этой своей любовью. Живая история Уралмаша.

Хотелось бы, чтобы это знакомство с двумя уральскими мастерами, рабочими одного цеха стало еще и рассказом о том, что может, на что способен рабочий человек, которого иногда привычно называют «простым».

Уралмашзавод,1985 г.


1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…