• Он заряжался, и другие заряжались
  • - А почему – «Зубр» Это гранинская выдумка
  • Тот самый, видимо, «зубр» и попал в его картину
  • - Я думаю, придрались бы.
  • Какая-то шутливая фраза есть у Гранина в повести – я не до конца ее понял – что было запрещено разговаривать о возникновении жизни.
  • - Может быть, потому, что он был поэтом в науке и ему не хотелось вторгаться в эту великую тайну…
  • С уважением Ведерниковы З.П. и А.Д. ( Свердловск, ул. Академическая).
  • - Кино вас спасло
  • Николай Владимирович уже ушёл из жизни , а враги его не могут успокоиться…



  • страница6/33
    Дата14.01.2018
    Размер5.51 Mb.
    ТипУчебник

    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

    ВОСПОМИНАНИЕ О ЗУБРЕ


    Опять Шопен не ищет выгод,

    Но, окрыляясь на лету,

    Один прокладывает выход

    Из вероятья в правоту…



    (Б. Пастернак)

    Наука – баба весёлая и паучьей серьёзности не терпит.



    (Н.Тимофеев-Ресовский).

    Из Советского энциклопедического словаря: «Тимофеев-Ресовский Николай Владимирович (1900–1981). Советский биолог, один из основоположников радиационной генетики, биогеоценологии и молекулярной биологии. В 1925–45 работал в Германии. Труды по популяционной и эволюционной биологии и феногенетике».

    С 1955-го по 1964 год Николай Владимирович жил в Свердловске. Не имея ученой степени, исполнял обязанности заведующего лабораторией в Институте экологии растений и животных.

    Какое же место действительно занимал в науке «младший научный сотрудник высшей квалификации с правом заведования лабораторией» (так говорилось в приказе по институту) Тимофеев-Ресовский? Об этом поведал в известной повести «Зубр» Даниил Гранин. Наша задача скромнее: рассказать об уральском (свердловском) периоде жизни ученого, не нашедшем места в гранинской повести. Иногда мы ощутим, как нить рассказа прерывается…Такая же неполнота, такие же провалы возникают и при чтении гранинской повести. Да и странно было бы, если бы они отсутствовали – слишком сложным было время, слишком неоднозначным.

    …Попросив своих собеседников назвать себя, я включаю магнитофон.

    – С меня начнем? Николай Васильевич Куликов. Зав. отделом континентальной радиоэкологии Института растений и животных, доктор биологических наук, профессор.

    – Семенов Дмитрий Иванович. Доктор медицинских наук, заведующий группой радиобиологии животных того же института.

    – Семериков Леонид Филатович. Доктор биологических наук, главный научный сотрудник этого же института.

    – Глотов Николай Васильевич. Заведующий лабораторией генетики растений Биологического института Ленинградского университета, доктор биологических наук.

    – Гилева Эмилия Абрамовна. Доктор биологических наук, ведущий научный сотрудник Института экологии растений и животных, зав.группой популяционной дистогенетики.

    (Это был редкий случай в моей журналистской практике: чтобы научные работники так охотно соглашались на интервью. Объяснение единственное: имя Тимофеева-Ресовского. Один из них сказал по телефону после короткой паузы: «Согласен ли я?… Это честь для меня»).

    СЕМЕНОВ. Вот он мог вспылить по какому-нибудь поводу, мог даже вас обидеть. Как-то меня обидел, я сейчас не помню по какому случаю. По какой-то ерунде. И я пошел спать к себе. Так он часа в два ночи в халате приходит: «Дмитрий Иванович, вы меня, пожалуйста, извините, я такую гадость спорол». Он признавал свои ошибки, умел признавать. Что еще характерно – не было этой напыщенности, надутости как у многих…

    Иногда спрашивают: а в чем собственно состоит феномен Тимофеева-Ресовского, почему к нему шли люди? Во-первых, он сам искал людей. Искал аудиторию. Правильно назвал его Гранин «зубром». Он обязательно шел не только вперед, но обязательно шел на людей. Ему нужны были умные люди, с которыми можно было обменяться…

    Он заряжался, и другие заряжались?

    – Совершенно верно. И это чувствует каждый на себе. Когда расскажешь что-то несколько раз другому, сам начинаешь понимать… И еще насчет феномена Тимофеева-Ресовского. Когда ты уже его знаешь и представлял себе эту махину, то очень долго готовился. Повторял про себя - какую фразу ты первую произнесешь, поймет ли Тимофеев-Ресовский, что здесь что-то есть. И стоит ли с тобой разговаривать, а может быть сразу переведет на… у него была и такая манера: начнешь с ним о науке говорить, он переведет сразу на погоду или еще на что-нибудь, то есть показывал, что «мне с тобой неинтересно разговаривать». Понимаете, бывало и так. Наука для него была такая святая святых, куда он допускал только избранных. Ну, какие мы там избранные, просто нормальные люди, которые занимаются научной работой.

    СЕМЕРИКОВ. Это точно: наука для него была святая святых, а не как у Даниила Александровича написано, что наукой может заниматься всякий, что поэзия выше науки…

    ГИЛЕВА. …для Тимофеева-Ресовского была. Стихи для него были важнее науки, – так в повести сказано.

    ГЛОТОВ. Причем, он сумел в этом убедить Гранина, вот что любопытно. Он сумел так проиндуцировать Гранина, что тот понял.

    КУЛИКОВ. У меня не сложилось такого впечатления.

    ГИЛЕВА. Но там буквально сформулировано.

    КУЛИКОВ. Может быть, но надо понимать по-моему несколько иначе… Я не верю, что Николай Владимирович… он ведь жил только наукой. Все остальное было приложением. Или даже не приложение, а… Да, антураж, интересы широкие такие. А все-таки жил он одной наукой. И память у него была колоссальная. Он все помнил: людей, отдельные факты науки – исторические, фактические. Он был человек… как бы там Гранин ни обставлял словесно эти вещи, все-таки прочитав произведение от начала до конца, вы убеждаетесь еще раз, что это крупный человек в науке, прежде всего. Можно спорить: кем он был – открывателем или понимателем… Ученым!

    - А почему – «Зубр»? Это гранинская выдумка?

    КУЛИКОВ. Нет. Зубра я вам покажу – приезжайте в Заречный, на нашу нынешнюю станцию. Статуэтка из каслинского чугуна – она была подарена за победу в каком-то очередном соревновании. В те времена (конец сороковых – начало пятидесятых) практиковалось такое в лабораториях: какой-нибудь отдел занимает первое место, и ему дают сувенир.

    ГИЛЕВА. Ну, а сопоставление Тимофеева с Зубром – это не Гранина открытие, а одного художника - челябинского…

    Тот самый, видимо, «зубр» и попал в его картину?

    – Конечно, конечно. Это художник Рубен Габриелян, который жил тогда в Челябинске, сейчас живет в Ереване. И вот он приезжал в Миассово и писал портреты сотрудников. В том числе, и Николая Владимировича, изобразив его вместе с этой статуэткой.

    (Голоса).

    – Нет, не совсем так. Это был фон: вверху на стене портрет Бора, и в стороне статуэтка зубра.

    – Совершенно верно. И , конечно, не случайно сопоставление: три «зубра» вместе.

    – Не случайно. Художник тонко понял портретируемого, несомненно. Об этом портрете упоминается в первой части повести.

    ГЛОТОВ. Мне кажется, когда о Николае Владимировиче говорят, создается впечатление абсолютизации канонов…Но вот ,например,вопрос происхождения жизни – он очень иронически на эту тему высказывался. Вернадский тоже эту штуку не обсуждал. Что не помешало ему сформулировать представление о космическом происхождении жизни на Земле. И вот если бы проблему происхождения жизни начать обсуждать с Тимофеевым-Ресовским сегодня, когда уже есть довольно реальные и любопытные подходы и химические, и биохимические, то я не думаю, чтобы он отмахнулся и заявил, скажем, что этим занимается академик Опаркин… Видите, наука вышла на некий новый уровень, появились новые факты, и теперь об этом можно говорить. Чтобы не абсолютизировать такие вещи… Иногда это принимало у него очень любопытные формы. Скажем, дурацкий совершенно пример. Классический. По поводу которого все женщины лаборатории всегда хихикали над ним и говорили: ну, конечно, ведь Николай Владимирович у нас всё знает. Вот он утверждает, – они ехидно говорили, – что пол нужно подметать сухим веником.



    • И даже сам это делал…

    • Прямо в лаборатории.

    – Однажды я не выдержал, говорю: «Николай Владимирович, что вообще происходит, давайте объясните мне эту штуку, что это такое, ведь я действительно тоже думаю, что нужно мокрым веником подметать пол». Он взорвался и сказал: «Эти бабы вечно меня искажают. Дело-то ведь не в том, каким веником нужно подметать пол. Пол нужно мыть! А уж если вы не в состоянии мыть, то, чтобы не размазывать грязь, подметайте сухим. Хоть пыль поднимайте, но грязь не размазывайте». Понимаете, у него оригинальное мышление .

    СЕМЕНОВ. Только не надо так представлять дело, что Николай Владимирович непогрешим. Я думаю, это никому не надо. Конечно, у него были и слабости, и научные заблуждения даже.

    ГЛОТОВ. Если говорить о недостатках повести, я бы четыре момента отметил… Фантазия в деталях, фактах есть, начиная с первой страницы. Он зубра крутит в руках – на картине. Но на картине он этого зубра не крутит в руках. Картина – другая, можно пойти и посмотреть.


    • Наверное, допустимо для писателя…

    • Нет, но тогда что такое жанр…?

    • Николай Васильевич, здесь не написано – «документальная повесть». А просто «повесть».

    • Вопрос, что такое жанр. Если бы речь шла не о Тимофееве-Ресовском, а было бы в предисловии сказано: в качестве вот этого образа Трофимова-Ржевского используется Тимофеев-Ресовский. Ради бога. Как видишь – так и видь. Если сказано: Тимофеев-Ресовский, давайте поаккуратней. Как это в биографических романах Ирвинга Стоуна, Андре Моруа делается. Как скажем Мольера написал Михаил Булгаков, понимаете. Попробуй придерись.

    - Я думаю, придрались бы.

    – И все-таки, там вот таких явных разночтений нет, а здесь их довольно много.

    СЕМЕНОВ. Всё мелочи: крутил или не крутил…Понимаете, можно придраться… Но я вас так же остановлю, как Тимофеев-Ресовский меня останавливал. Вы говорите «четыре». Может быть, я еще «двадцать» скажу…Ну, действительно, если делать такие замечания, не мог Тимофеев-Ресовский целый день бегать за лошадью. Ну, это же всё мелочи – зачем мы сейчас останавливаемся на них.

    ГЛОТОВ. Наверное, на этом нужно останавливаться, потому что – начало очень хорошего дела. Надо смотреть немножко вперед.

    СЕМЕНОВ. В конце 1947 года меня Тимофеев-Ресовский вызвал в Институт биофизики, где он создавал отдел радиобиологический. И я туда приехал в декабре месяце – помню хорошо, как раз деньги меняли тогда, реформа. Ну, и что я застал. Трехэтажное здание, в котором нас разместили. Увидел Николая Владимировича… в шляпе. А знал я его еще со студенческой скамьи по учебникам. Учебник биологии, где было написано иностранными буквами: «Тимофеев-Ресовский» – игрек на конце… Это был 1936–37 годы, когда я учился. Тогда еще Лысенко ничего из себя не представлял. Тимофеев-Ресовский вышел нас встретить. Конечно, облобызались – вы знаете: он человек был несдержанный в чувствах своих. «Ну будете вы тут, медик, клистирная трубка, значит, будете заниматься…». А потом приехали его бывшие сотрудники. Это Циммер, физик, известный очень, приехал Борн, радиохимик, который тоже работал с Тимофеевым-Ресовским в Бухе, приехал Кач Александр Зигфридович, величина с таким мировым именем. Тимофеев-Ресовский говорит: «Вот, Качик, я тебе в рабы отдаю Дмитрия Ивановича». Я даже обиделся. Думаю, я медик, а тут не знаю что, и вдруг… А потом я узнал, что этот Кач - прекрасный человек, очень такой добропорядочный, честный. И что на меня производило впечатление: они беспрекословно подчинялись Николаю Владимировичу – чувствовали его силу, мощь в науке. У нас бывает: если человек даже подлец, но занимает довольно высокое место, то ему кланяются, перед ним лебезят. А вот среди них я видел, что если кто-нибудь показал себя нечистоплотным в области науки, они переставали с ним контактировать, все причем совершенно одинаково. Я говорю: Александр Зигфридович, я не умею заниматься генетикой, плохо ее понимаю, а вот если бы мы, допустим, занялись обменом радиоактивных веществ в организмах… «Ух, я этим занимался там». И мы начали заниматься, поскольку это было важно тогда – 1947-й год, начало 48-го – у нас как раз создавалась атомная бомба…И нужно было знать четко, как ведут себя радиоактивные изотопы в организме, какую токсичность они представляют при разных способах попадания в организм и каким образом их оттуда выводить, или как бороться с лучевой болезнью. Тимофеев-Ресовский не имел вроде бы отношения к этим проблемам медицинским или биохимическим, но его общие указания, умение увидеть самое главное, конечно, для нас были огромной школой. Не только в области философской, скажем, но и в частностях. Допустим, та же самая математическая статистика. Немцы хорошо владели ею… Они преподавали нам - такие лекции устраивались. Тимофеев-Ресовский говорит: «Ну, в общем наплевать, – то что вы сейчас сказали, – давайте, я теперь скажу». И когда он начинал говорить, то всё становилось ясно. Другими словами, но самую суть. Вот то знаменитое «почему сие важно в пятых?» – «В-пятых, оказывается, это вообще неважно».

    Что еще производило на меня впечатление…Тимофеев-Ресовский искал контакты с людьми. Причем, он быстро как-то, хотя и плохо видел уже тогда, понимал: этот человек представляет какой-то интерес для науки или нет? И если он видел, как говорил, искру божью, то этот человек его интересовал, он с ним разговаривал. На человека без искры божьей он вообще не обращал внимания, как будто его нет в комнате. Ему важны были интересы самой науки. Возьмите такой пример. Кач был руководителем лаборатории, в которой я работал. И когда у меня стали получаться интересные закономерности , я пришел - рассказал Качу. «Да нет, нет, этого быть не может». Я пошел – рассказал Тимофееву-Ресовскому. Он сразу с ходу понял: «Слушайте, это же интересно. Вот теперь уже видно лицо вашей лаборатории, давайте мы устроим семинар».На который пригласил он всех. Я там зачитал свой отчет. То есть, он, несмотря на дружбу с Качем, все-таки выдвинул меня, начинающего в науке человека, потому что увидел: в этом что-то есть.

    ГИЛЕВА. Вернусь к поэзии, мне хотелось сказать еще несколько слов. Все-таки не случайно, что Гранин так написал. Николай Владимирович был одарен настолько богато природой, у него еще хватало душевных сил, и времени, и интеллекта , чтобы очень хорошо знать искусство и музыку и поэзию, И поэтому у неспециалиста и создавалось часто впечатление: он прежде всего интересуется изящными искусствами. У Гранина, к сожалению, так буквально и сказано: «Стихи были для него дороже, чем его наука. Он ставил их высоко, как музыку…»,. Или, рассуждения о науке… «Ученый обладает способностью задавать точные вопросы природе, находить, улавливать, понимать ответы на них. Тут нет ничего исключительного». Это, мягко выражаясь, неверно. Потому что далеко не каждый человек, работающий в науке, обладает способностью задавать точные вопросы природе. Николай Владимирович обладал – в высокой степени. Одно из самых ценных качеств его, как научного работника. Так он учил и всех нас. И далеко не все и всё могут в науке.

    СЕМЕРИКОВ. Если говорить о поэзии в науке, конечно, самое замечательное выражение Николая Владимировича: «В науке бездна поэзии».

    ГИЛЕВА. Он прекрасно понимал, что и наука, и поэзия, и любой другой вид искусства, в конце концов, имеют дело – с познанием мира. И непроходимой пропасти между способами познания мира нет. Для него это было совершенно ясно.

    ГЛОТОВ. У Чарлза Сноу есть интересная книжка «Две культуры», где он рассматривает гуманитарную и естественнонаучную стороны. Так вот то, что я прочел у Сноу, для меня было не очень интересно. В гораздо более полном и ясном освещении я слышал это от Николая Владимировича. Понимаете, это просто его взгляд. Гранин рассуждает: был Зубр открывателем или понимателем? Интересный аспект, что-то в этом есть. Но мне представляется: у Николая Владимировича самым главным было другое- его в целом интересовала картина мира. Он эту картину мира пытался ежедневно, буквально ежесекундно строить, включая сюда и естествознание, и жизнь людей повседневную, реальную, и поэзию, и музыку – все, что угодно. Он картину мироздания постоянно строил – это ему нравилось очень. Мир в целом его интересовал.

    КУЛИКОВ. Отсюда его интерес к учению Вернадского. Казалось бы, странно: специалист мировой величины в области радиационной генетики как таковой, вдруг начинает интересоваться учением о биосфере… Казалось бы, очень трудно уловить эти связи.

    Какая-то шутливая фраза есть у Гранина в повести – я не до конца ее понял – что было запрещено разговаривать о возникновении жизни.

    ГИЛЕВА. Это - вслед за Вернадским, который строго сформулировал, что вопрос о возникновении жизни на Земле лежит вне науки. Вопрос великий, но не наука. А Николай Владимирович вполне с этим был согласен, конечно. Но не то, что он запрещал говорить о возникновении жизни. Просто не хотелось в его присутствии говорить о возникновении жизни, потому что он человек же был очень остроумный.

    КУЛИКОВ. А фактов он не имел…

    ГИЛЕВА. Да, и он так обсуждал эти проблемы, что больше говорить не хотелось на эту тему.

    - Может быть, потому, что он был поэтом в науке и ему не хотелось вторгаться в эту великую тайну…?

    ГИЛЕВА. Нет, нет.



    • Ни в коем случае. Наука не поставила эту задачу.

    • Мистики у него не было.

    ГИЛЕВА. Вы не совсем правильно нас поняли. Поэтом в науке он не был. Это не его амплуа. Наоборот, у него был крайне точный логический ум,.

    КУЛИКОВ. Он поэтизировал науку, но не был поэтом.

    ГИЛЕВА. Красоту можно найти в стройности и логике – вот в чем он ее видел. Эстетический восторг можно испытывать от безупречно построенного логического рассуждения, безупречно логически поставленного эксперимента, запланированного эксперимента. Так он подходил к эстетике в науке.

    СЕМЕНОВ. И никаких домыслов не позволял, понимаете, в эксперименте. Помню один случай. Провел я какие-то исследования с радиоактивным ниобием, и мне понравилось как он там выделяется, и я написал отчет… А мы всегда там, где работали раньше, зачитывали отчеты Тимофееву-Ресовскому. Он собирал научных сотрудников, и зачитывали. И вот я: «таким образом, в результате проведенных исследований можно высказать несколько предположений о механизме выделения радиоактивного ниобия». Первое, говорю… Второе, и что-то о том, почему… Николай Владимирович меня останавливает: сколько у вас там еще? Я говорю: четыре предложения. «Ну, я, наверное, могу еще штук двадцать добавить, бросьте вы это, перечеркните, оставьте свое одно мнение, оставьте другим, чтобы они тоже додумывали». Понимаете, это остается на всю жизнь. А было сказано, наверное, в 1949-м году…



    • Обиделся, наверное?

    • Нет, нет…(смех). Что интересно было у него – сыпал идеями. И нас приучил таким образом. «Ну, если у вас одна на всю жизнь идея, то вы ее берегите, не выдавайте никому. Ну, а если у вас много, сыпьте, сыпьте, не бойтесь, кто-нибудь подхватит, что-нибудь сделает». И, вообще, идее грош цена – он говорил.

    • Цена идеи – пятак, – так говорили у нас. Надо ее проверить и подтвердить.

    • Экспериментально проверить, подтвердить и придти к какому-то логическому выводу, то есть, к истине приблизиться.

    СЕМЕНОВ. Мне кажется, так… Таланты не воспитываются – они родятся. При том, что Тимофеев-Ресовский, несомненно, талант, он занимался и самовоспитанием, и самообразованием, когда был и в школе, и студентом. И у него все время мозги работали, он не давал им отдыхать. А на чем он экономил? Как мы воду разбазариваем – не экономно, так он умел мозговую, мыслительную энергию экономить. На чем? Слушаешь кого-нибудь – выступает человек, и пока догадаешься: правду он говорит, неправду, есть ли в там глубокий смысл…? Тимофеев-Ресовский с полуслова понимал. И если ему было неинтересно, если он видел, что тут о незначительных вещах идёт речь, он просто отключался.

    СЕМЕРИКОВ. Он благополучно засыпал. Спал до конца доклада самым натуральным образом. После окончания доклада вставал и в три минуты все это хозяйство чистил. Это производило впечатление. То есть, было же видно, что он спит!

    КУЛИКОВ. А он не спал – он процеживал все через себя… В трёх словах мог пересказать суть… и разделать.

    СЕМЕРИКОВ. Разъяренного было видеть его страшно. «Бред! Это же понятно каждому слюнявому идиоту! ».



    • При этом он наступает на человека…

    • Как будто сейчас возьмет и выбросит в окно.

    • Вот ощущение: он сейчас тебя выбросит в окно! Это было страшно.

    Смеются.

    • Это было полезно, потому что каждый начинал понимать, что нужно наукой заниматься всерьез или вообще ею не заниматься.

    СЕМЕНОВ. Недавно я ездил защищать, в конце концов, докторскую диссертацию…Когда я представил работу в Обнинске, мне ученый секретарь говорит, что вы тут пишите… А я высказал в конце введения благодарность: «Становлению и направлению моих научно-исследовательских работ я обязан моим учителям – выдающимся ученым Н. В. Тимофееву-Ресовскому и А. З. Качу, дружеские наставления и советы которых были для меня большой школой». Мне говорят: выбросьте эти строчки. Это же в 1984 году, «зачем – вам только повредит».

    СЕМЕРИКОВ. Наверное, заслуга большая Гранина в том, что он в глазах общественного мнения реабилитировал Николая Владимирович. Большой труд и смелый.



    • Не на словах, а на проверенных фактах.

    • Причем, я специально очень внимательно читал повесть и не нашел ни одного места, где бы Николай Владимирович был искажен.

    ГИЛЕВА. Я считаю, что он исказил все-таки… именно в том отношении, о котором мы уже говорили. Вы знаете, я тут не лично от себя говорю. От молодежи, от людей, которые не знали Тимофеева-Ресовского, я слышала недоуменные вопросы: а когда же он работал? По этой книжке создается впечатление, что он либо воевал, либо пел. Или плясал, занимался розыгрышами. А что для него была на первом месте наука, такого впечатления нет. Даже Лена, библиотекарь в нашем институте говорит: он мне потому и понравился, – наука для него была где-то там, – а на самом деле он жил такой полной жизнью, был такой интересный человек. Это для нас с вами ясно совершенно, что собой представлял Тимофеев-Ресовский. А для молодежи, для биологов молодых его яркость такая внешняя, яркая судьба, масса событий очень интересных, его человеческие качества – они оказались на первом плане и, можно сказать, затмили суть его жизни.

    ГЛОТОВ. Если говорить о полезности этой книжки… Прошло первое мемориальное совещание памяти Тимофеева-Ресовского – замечательного русского ученого. Где оно прошло? В Ереване. Кто провел? Армяне. Труды напечатали где? В типографии в Эчмиадзине, в типографии католикоса, понимаете. Это его ученики создали и сделали. А ведь есть огромное количество работ Тимофеева-Ресовского, по-русски вообще не изданных и имеющих огромное значение просто в университетском образовании. Целое наследие, совершенно реальное, по-русски вообще не изданное. Гранин явно подталкивает… Мне кажется, принципиальная вещь – он просто подталкивает: друзья дорогие, делом-то вы занимайтесь. Это наш долг и наше упущение…! Причем, это все будет жить и работать.

    * * *

    Шел трамвай, человек смотрел в окно; думал, вспоминал, может быть, что-то далекое. Рядом с ним тоже сидели или стояли молча люди, так же спешившие на работу. И ни сам он, ни эти люди не догадывались, что пройдет каких-нибудь два десятка лет, и фамилия незаметного человека, сидящего у трамвайного окна, по праву войдет в энциклопедии мира. Что дело, которым занимался этот человек всю жизнь (радиационная генетика) получит новое трагическое ускорение после аварии в Чернобыле, и его ученики окажутся в числе тех, кто призван сегодня свести к возможному минимуму тяжелые последствия радиоактивного выброса.



    Да, открытия и труды Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского – это признают сегодня все – устремлены за черту 2000-го года.

    Что мы знаем сегодня о самих себе? Что знаем о своей наследственности? Да ничего, сказал бы, наверное, Тимофеев-Ресовский. Так, едва приоткрыли дверь в мир клетки, как известно, основы всего живого…

    Всего живого.

    Свердловское областное радио,

    апрель 1987 года.

    После эфира:

    «…С большим интересом прочитали повесть Д.Гранина «Зубр», и тут ваша передача об этом замечательном человеке, которую слушали с большим вниманием. Нам кажется, что эту передачу надо повторить на телевидении с участием в ней и сына Николая Владимировича Тимофеева – Ресовского, показать телезрителям сохранившиеся фотографии учёного. Знаменательно, что в недавно вышедшей Энциклопедии юного биолога есть статьи о Тимофееве – Ресовском и его коллегах и учителях.

    С уважением Ведерниковы З.П. и А.Д. ( Свердловск, ул. Академическая).

    Из интервью автора передачи «Воспоминание о Зубре» с режиссёром документального фильма «Рядом с Зубром» (студия «Центрнаучфильм») Еленой Саркисовной Саканян:

    – … Первый раз я слушала Николая Владимировича в 1963 году, в Ереване. Это был совершенно поразительной красоты человек, а я вам должна сказать, что армяне красоту ценить умеют особо. Как-то очень чувствительны к этому проявлению природы, к красоте человеческой.

    Он произвёл впечатление небожителя, сошедшего с небес. Человека, который говорил настолько потрясающе красиво, свободно, говорил невероятные вещи. Не было для него ничего запретного, лысенковщина просто вообще болталась у него под ногами. Он этого не замечал, он игнорировал даже существование каких-либо подобных противников…И вот тогда, в 1963 году он настолько меня возбудил, вдохновил. Я почувствовала вкус, страсть к науке, эмоциональный разряд. И я перевелась в Московский университет, поступила в аспирантуру Института общей генетики, где директором был Дубинин. Но там все мои представления о науке как о чем-то высоконравственнейшем, были абсолютно разрушены. Я пошла во Всесоюзный институт кинематографии учиться.

    - Кино вас спасло?

    – Да, да. Кино – это большой белый чистый экран. И там…всё-таки вот наше распятие, и от него никуда не уйти. Понимаете? Это есть какой-то продукт,- он виден, он есть. Потому что в науке можно, в современной нашей наплевать в пробирку, подтасовывать результаты, подтасовывать данные. Фабриковать какие-то там диссертации, переписывать работу друг у друга и всё, или кто раньше переведёт с английского статью…Поэтому, кино. Оно несёт в себе фундаментальную простоту: либо фильм есть, либо его нет. И всё это на экране, и никакими словами занавеситься невозможно… Вращаясь в двух средах, я должна сказать, что в кинематографе всё-таки люди значительно чище, чем в науке. Как это ни странно.

    Сейчас личные враги Тимофеева – Ресовского, люди, которые не давали ему работать в своё время, объединились с врагами писателя Даниила Гранина, и одни другим поставляют материал. Вся эта, так сказать, писательско-журналистская клика.

    Николай Владимирович уже ушёл из жизни , а враги его не могут успокоиться…

    – Он страшен для них и сейчас. Конечно, это говорит в очередной раз о том, какая же нестандартная, уникальная личность был Тимофеев-Ресовский. Ко мне на просмотры фильма приходят лингвисты, чтобы послушать Николая Владимировича, речь которого – реликтовая. Такой русской речи нет давным-давно.

    … Вчера в Доме кино я говорила о том, что вот когда реабилитируют Тимофеева-Ресовского, тогда настанет момент, тогда мы поймем, что в нашем обществе, наконец, произошли демократические сдвиги. Что мы из тоталитарного общества начинаем превращаться в нормальное общество, с нормальными демократическими законами и взаимосвязями.

    И Тимофеев – тот свободный человек, который своей свободой глубокое возмущение вызывал: как так можно чувствовать себя свободным? При одном режиме, при другом режиме…Все говорят: «Не может быть, чтобы он так свободно вёл себя в Германии, и ему ничего не было за это». А почему не удивляет то обстоятельство, что он совершенно свободно вёл себя в Советском Союзе. И тем не менее, ему тоже ничего не было. Не пускали работать, подавляли всё время, но его не сажали в тюрьму, потому что своё он отсидел уже за невозвращение. Ущемляли его права. Мешали работать, но никаких же санкций более серьёзных не было применено. Стало быть, личность может оказаться выше системы!

    Свердловское областное радио,

    28 апреля 1989 года.

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…