• Августа Гавриловна ВОРОБЬЁВА
  • По характеру, по первому впечатлению она была какая
  • Что ещё интересно: отношение Ольги Николаевны к народной песне, к народной пляске, к сохранению…
  • Такая тенденция есть к украшательству народного танца… Начнут какие-то совершенно не свойственные народному танцу элементы вводить, чужеродные, и поэтому уже не узнаешь его.
  • А вы, когда смотрите концерты Уральского хора, что испытываете
  • «Я подружился с ними еще в поезде – мы вместе ехали на фестиваль… и когда на станциях нас встречали польские и немецкие юноши и девушки, начиналось
  • А как Князева смотрела, наблюдала, как она просила бабушек-старушек танцевать в деревне
  • Как вы встречали праздники Как проводили время
  • А как вы поступали, ваша первая встреча с ней
  • Так что ж вы делали в театре
  • А одевалась Ольга Николаевна как
  • А в товарняках-то ездили когда



  • страница7/33
    Дата14.01.2018
    Размер5.51 Mb.
    ТипУчебник

    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   33

    МАМА УРАЛЬСКОГО ХОРА


    (Радиоочерк

    АВТОР. Из Николая Васильевича Гоголя: «Посмотрите, народные танцы являются в разных углах мира: испанец пляшет не так, как швейцарец… русский не так как француз…Откуда родилось такое разнообразие танцев? Оно родилось из характера народа, его жизни и образа занятий…



    Шумы репетиции.

    Это рассказ об Ольге Николаевне Князевой, заслуженном деятеле искусств РСФСР.20 лет танцевала она на сцене Свердловского театра оперы и балета, прежде чем стать художественным руководителем танцевальной группы Уральского народного хора. Именно здесь расцвел ее талант постановщика танцев, талант редкий, самобытный. Не случайно Ольгу Николаевну приглашали для постановки уральских плясок в Государственный ансамбль народного танца СССР, в ансамбли Украины и Молдавии, Балтийского флота и дальневосточных пограничников…

    Вспоминает заслуженная артистка РСФСР Августа Гавриловна ВОРОБЬЁВА:

    – На телевидении, на радио раньше ничего не было. Записи как таковой тоже не было. И поэтому все, что было связано с Ольгой Николаевной – эту такую ценность имело для коллектива. Потому что все, кто с ней работали в 50-х годах, они, в общем или балетмейстерское закончили или очень большую самодеятельность имеют – во всяком случае, благодарны ей, как говорится, на всю жизнь. И мы как-то вместе с ней росли и воспитывались, несмотря на то, что никто не имел образования никакого. Вот у нас основатель коллектива Лев Львович Христиансен, он тоже в коллектив никогда не принимал… чтобы имели образование или из какой-то студии, из консерватории – нет. Ольга Николаевна придерживалась этих правил только потому, чтобы сохранить какой-то колорит и… народное творчество. Она сама воспитывалась и сама росла вместе с нами. Как-то черпала это. Потому что она в принципе была балерина и балерина очень хорошая, она к народному искусству, как говорится, никакого отношения не имела. И когда ей сказали, что нужно сделать коллектив… естественно, пошла. Она еще в Дзержинке работала в самодеятельности и, кстати…

    По характеру, по первому впечатлению она была какая?

    – Знаете, когда с ней знакомишься – как будто ты ее уже 100 лет знал. Такое вот чувство. Она имела ключ к людям. Разбирала и хорошее ,и плохое как по полочкам. Поэтому она сразу человека видела, и в глазах ее можно было прочитать… знаете, как зеркало. Мне сначала страшно было, вдруг не понравится, вдруг не понравится, вдруг что-то… и вот весь коллектив был наэлектризован: что как Ольге Николаевне? Мне никогда в жизни не забыть – у нас был концерт во Дворце съездов, мы проверялись где-то во Франции. И была сама Фурцева во Дворце съездов на просмотре. И мы, раз Ольги Николаевны нет – мы так это самое дали себе поблажечку. И мы всегда, когда она сидит в зале… мы по папироске, по огоньку уже знали, что она сидит в зале. Все мы уже так настропалены, что прямо как до потолка прыгаем, и тут вдруг ее не было в зале, а Фурцева потом спрашивает Ольгу Николаевну: а что они у вас делают так…? Представляете, пешочком все прошлись, а один паренек у нас еще опоздал, такой паренек был из Кургана. Сидим мы на заборе, она вся, Ольга Николаевна, вне себя. Аркадий всегда у нас заходил и говорит: Здрастье, пожалуйста. Она говорит: «Как дать бы тебе под зад, чтоб ты летел до Кунгура». Он говорит: «До Кургана», мы не знаем, что делать – или смеяться, или что, она разбор делала совершенно жуткий. Ну, в полноги она не признавала никакой работы. И потом, у нас однажды танцовщица соизволила выйти с плачевными глазами на сцену. Она ее выгнала: «Кому нужны твои слезы или сейчас же проревись в подушку, мужу, любовнику, кому угодно, чтобы зрители не видели». Она в этом отношении… она настолько требовала вот этого уважения к работе, к сцене. В жизни никогда не позволит, чтобы в валенках кто-то прошел или в галошах на сцене, никогда такого не было. Я уже не говорю, чтобы в шапках или чтобы там громко смеялся, хохотал, особенно за кулисами – не было этого. Вот какая-то была, знаете, к сцене любовь. Она прививала вот такую благородную традицию.

    Что ещё интересно: отношение Ольги Николаевны к народной песне, к народной пляске, к сохранению…

    – Колорита народного? Она постоянно, вот где бы она ни была, в самодеятельности – расспрашивала старушек, ездила сама много. Она по совхозам, колхозам ездила. Кстати, им давали какую-то тачку или на корове, или на быке, или пешком по колено в грязи. Она ездила сама за материалом. Вот кадрили…

    Такая тенденция есть к украшательству народного танца… Начнут какие-то совершенно не свойственные народному танцу элементы вводить, чужеродные, и поэтому уже не узнаешь его.

    – Все правильно. Дело в том, что у нас как-то после отпуска тоже мода пришла на худение. Двое пришли худеньких, прозрачных – она выгнала: «Идите сейчас же на кормление, кому нужны такие скелетины. Русская женщина должна быть полная, красивая, видная, – чтобы вышла, так вышла. Ну что это вас ветром качает». Ольга Николаевна очень любила жизнь, природу – дико совершенно. Выйдет в лес за грибами, мне кажется, что деревья с ней разговаривают. И она очень… Во сне ляжет, говорит – как приснилось что-то, скорее встает, запишет все, чтобы не забыть, представляете? Любила лес и уединение, так вот в лесу над новой программой и работала. Дело в том, что сейчас программы делают в течение года, а мы делали каждый приезд в Москву. И вот почему (я вам рассказывала) – Игорь Александрович Моисеев приводил свой коллектив с тем, чтобы учились на Уральском хоре. У них обычно раньше «восьмерку» не ставили, и ансамбль Моисеева на наши концерты, на наши репетиции приходил – им считался как рабочий день. Они просто черпали от нас. Знали, что Ольга Николаевна приезжает в Москву, и с какой-то старой программой? – такого не было. Представляете, бывает так, что костюмы не успеют сшить. Раньше же костюмы сами носили, и мы где-то в машинах дошиваем, и дошиваем, как-то все это сами делали и поэтому естественно, когда выходишь с новой программой, как говорится, и в новых костюмах – это уже праздник, и естественно, подтягиваешься. Ольга Николаевна так заражала всех. Трудно передать, потому что мы это как-то не ценили раньше. Само собой, в порядке вещей это было. С годами мудрость приходит и ценится. А сейчас, вы знаете, это настолько просто и коллектив как-то сейчас особенно… Дело в том, что идет текучесть – всяких балетмейстеров наслоение, смена, лица своего уже нет. Уже трудно узнать или Уральский хор это или Омский, или это Сибирский или это Воронежский – нет своего направления.

    А вы, когда смотрите концерты Уральского хора, что испытываете?

    – Знаете, я к моему стыду многое уже не видела. А где-то год тому назад я видела – мне очень понравилось. Но никак я просто не согласна с танцевальной группой. Хотя это не ее вина, потому что в танцевальной группе народ в общем-то труженик – и девочки, и ребята в общем-то способные. Нет материала. Старое не хотят танцевать и не станцуют как танцевали, а новое не приемлет Уральский хор, представляете?

    Старое не сохранилось?

    – Да сейчас они танцуют «семеру», но это совершенно не то. Мы «семеры» танцевали, по три раза танцевали, – я же на фестивале премию взяла, потом на Всемирном фестивале в Москве. Я танцевала 22 года в Уральском хоре, потом на эстраде много лет работала. Ну и естественно, «семера» у нас была коронный номер. Там и дыхание, и техника, и сценичность – все абсолютно. Ведь не зря этот номер был экзаменационным номером в школе Большого театра, потом в хореографических училищах в Москве, Ленинграде, Перми. Они сдавали народный класс – сдавали «семеру». Если она «семеру» вытянет, значит, она в таком-то направлении, она то, что надо, представляете? А сейчас такого нет как-то, и девочки стали танцевать «семеру», я говорю: «Почему не бисируете?» Так у них даже до конца дыхания не хватает, я говорю: да как же так можно. Я говорю: «Танцуйте за кулисами сто лет, чтобы дыхания хватило». Так и делали у нас: один состав танцует, два состава за кулисами танцуют. У нас это всю жизнь было так, чтобы воспитать в себе дыхание, темп всегда на любой площадке, ведь если бы у нас стабильный коллектив был, где-то бы на одном месте – другое дело… а то приезжаем иногда в семь, иногда в восемь, иногда в 9–10. У нас не нормированный день, и концерты где-то ночью, где-то рано утром. И потом не забывайте, разница в часах: то ты на востоке, то на севере, то на юге. Мы же разъездной коллектив: в году 9–10 месяцев ездим на колесах – везде концерты, и поэтому как-то приходится считаться с тем, чтобы всегда сердце работало, тук-тук-тук-тук молоточек.



    Из «Литературной газеты» 9 июля 1951 года. Автор статьи Лев Ошанин:

    «Я подружился с ними еще в поезде – мы вместе ехали на фестиваль… и когда на станциях нас встречали польские и немецкие юноши и девушки, начиналось коллективная песня. В этом хоре всегда выделялся чудесный бас Евграфа Брусницына, звенели чистые девичьи голоса Ани Петровой, Нины Чемезовой и других уральских комсомолок. А на платформе лихо пускался в пляс когда веселый Ваня Крутский… Милые уральские ребята!.. И вот вы стоите сейчас перед восемью тысячами глаз на сцене Фридрихштадтпаласа в Берлине. Это глаза всего мира… «Ой вы горы, Уральские горы» – плывет под сводами зала песня… Аплодисменты еще не успели смолкнуть, как на сцену врывается удалой уральский перепляс и идет без передышки, нарастая, поражая все новыми и новыми фигурами. А уральцы наши, пожалуй, больше чем от огневой пляски, устают от выходов под бесчисленные крики одобрений».

    А как Князева смотрела, наблюдала, как она просила бабушек-старушек танцевать в деревне?

    – Я как-то была в деревне, я не помню, в Красноуфимском где-то районе. И была какая-то свадьба или банные дни. Они ходили… ей главное оттолкнуться… или руку, или какой-то поворот, или порот плеча или головы – для нее это уже какой-то сигнал, а тут можно значит развить вокруг и около. Для нее главное ухватить какую-то изюминку. Допустим, она в человеке найдет поворот … повороты были все как под крендель. Ей ничего больше не надо. Она из этого может номер сделать. И вот когда Родыгин «Уральскую рябинушку» писал, она сделала тут же вальс. Правда, у нас в программе он мало шел, но очень яркий был номер…И куда бы она не пошла… Допустим, в лес сходила, она значит, «Грибницу» номер придумает: великолепный номер, потом «Ягодка» был номер, тоже самое на основе вот этого. Очень красивый номер, ну вот жаль, что эти номера не сохранились. Может быть, у кого-то они в записи еще и остались. А так ведь у нее очень много номеров, и мне чем еще нравилась работа Ольги Николаевны? Вот когда космонавтов вывели на орбиту, она тут как тут – номер сделала, представляете? В ногу с жизнью шла, не отставала и где-то даже опережала время. Она видела, она настолько была грамотна в это отношении, просто уникальный человек. И она настолько к себе располагала, вот с ней поговоришь и просто приятно и человек она добрый, очень-очень приятный человек была. Мы ее и боялись и любили в то же время, как мать. Мы ее считали, как второй матерью.

    Как вы встречали праздники? Как проводили время?

    – Мы все вместе были, мы даже свадьбу Володину справляли там, внизу. У нас было репетиционное помещение, сейчас склад какой-то сделали… Где мы только не занимались… и в «Свердлова» и в «Дзержинке» и «Строителей»… У нас не было постоянного помещения в 50-х годах, а потом нам дали, у нас был ресторан «Спорт» в филармонии, сейчас у нас там костюмерный цех. Класс репетиционный – это конец света, это 10 шагов туда и 15 сюда. Ни вентиляционной люстрочки никакой, ни окна – ну ничего нет. Мы никогда не знали, что такое 45 минут отдохнуть, нет. Пока у нас даже так было – на станок пошли, такой был трудный станок – дышать нечем, – там же пируют, там же ресторан «Спорт» – это никуда не выйти, и у нас парень повалился. И она говорит: «Уходите, чтоб я вас больше не видела».

    А как вы поступали, ваша первая встреча с ней?

    – Поступила я в 50-м году. Раньше же в коллектив поступало очень много, по тысяче человек проходило, они до изнеможения сидели – 2, 3, 4 дня сидели и проверяли. А я приехала из самодеятельности из Алапаевска, я там училась в техникуме. В самодеятельности я с 37-го года. Вся жизнь связана с самодеятельностью. Мне никогда в жизни не забыть, как там был госпиталь, в годы Великой Отечественной войны – мы обслуживали инвалидов войны. У нас Дворец культуры был, было там несколько скамеек, были даже такие не нары – трудно передать, раскладушек же не было, там лежали больные госпитализированные, прямо с фронта, раненые, и мы ходили – пели, танцевали, зашивали что-то девчонками шести–семи лет, представляете? А к нам эвакуировался Николаевский театр – он там в Алапаевске был, и я работала в Николаевском театре. Представляете, что мне тоже было 6-7 лет? Ну и вот, мне же зарплату нельзя выдавать. Так мне давали пару чулочек, ботинки, отрез на платье, булку хлеба.

    Так что ж вы делали в театре?

    – Я спектакли с ними играла. Девчушек. У них тоже не было людей. Жизнь, конечно, была очень интересная. А потом, когда я уехала сюда проверяться… а кто меня соблазнил у нас был баянист Закуражников. Отличный баянист был: «Поедем в Уральский хор, проверимся». Да ну, как это я, в жизни никуда не выезжала. Ну, и приехала, и как-то было смешно… Я комиссии говорю: мне некогда, потому что у нас концерт. И приняли, и не на второй тун не попала, ни на третий, а с первого тура мне сказали: оформляйтесь на работу.

    Что-то танцевали?

    – Танцевала я «кабардинку», мне был 18-й год… и что-то такое русское танцевала. В самодеятельности все же танцевали раньше, и «цыганочку» и «русской» и «кабардинку», и польку – чего только не танцевали, кто что может как говорится. У нас еще ансамбль был пионерский – очень хороший, и поэтому подготовка какая-то была. И поехали…первая поездка у нас была Москва и Ашхабад. Там проезды были по 7-8 суток, интересные поездки были. Содержательные, интересные (показывает фотографии). Вот Югославия – Ольга Николаевна стоит, это в Монголии. Любила такие случайные фотографии, не любила позировать совершенно. Это мы на кладбище у Карла Маркса, это мы в Париже, в посольстве. Это тоже Югославия, Борис Дмитриевич Гибалин… мы тогда работали с оркестром Осипова.

    60-е годы?

    - Это вот мы в Москве с Ольгой Николаевной… фестиваль 57 года. А это у нее день рождения был, как раз в Прибалтике вся танцевальная группа, очень интересная… Это Дима Хорьков, Измоденов Паша, вот Маша Мальцева, Лиза… Я вам потом адресам дам, они все с основания коллектива.

    А одевалась Ольга Николаевна как?

    – Ну, что вы, она законодательница мод была. В ней столько было культуры, она вообще была законодательница мод. Нет-нет, да что-нибудь подчерпнем от Ольги Николаевны. Ну, она и как человек была интересная. Семью очень любила, маму. Но если она к ней не сходит, то обязательно позвонит. На Бажова она жила, тетя Фоня и Елена Николаевна была. И каждую пятницу-субботу она обязательно придет. Она не считала, что это родительский день. А Володю, своего сына как воспитывала: чтобы какую-то там шикарную вещь купить, дорогую, нет. Вот он закончил 10 классов, она только тогда купила ему костюм. Так, по-спартански. В принципе, трудно было и достать, вещи были как-то дорогие, возможность была во многом. Поэтому, зачем лишать парня свободы, он был босяком, мы его и звали «босяк». Дала ему два образования. Ну, он конечно, тоже маму любил. Аркадий Владимирович – муж, он работал в театре музыкальной комедии в Одессе. Потом приехал сюда, в театр музыкальной комедии – у нас работал администратором. Ну, тяжело же было работать, и поездки были тяжелые, и ездили мы в товарных вагонах. Можете себе представить, это не купированный вагон, а товарный. Он приедет, одеколона купит – набросает, чтобы запаха не было. Скотину возили, а тут артисты поехали. Репетиционных помещений не было, жили тоже очень тяжело. Мы жили на Розы Люксембург, 66 – у нас там общежитие было. Все молодые, семейных не было. Это 50-е годы, 60-е, начало.

    А в товарняках-то ездили когда?

    – Это в конце 40-х годов было, и в 50-х годах ухватили тоже. Жизнь кипела, мы все праздники праздновали… Я вам передать просто не могу. Ну, и в общежитии живешь – 20 коек, ни трюмо, ни шифоньера, ничего нет. А потом уже люди начали взрослеть, даже стали как-то выходить замуж, жениться, им в этом же общежитии давали комнатки. И у нас стало посвободней, а так мы вообще перелезали через друг друга часов не было, и поэтому чуть светло стало – мы в филармонию, чтобы не проспать, и там досыпаем. Ольга Николаевна в этом отношении «точно», вовремя, в этом отношении очень пунктуально. Я помню у нас были правительственные концерты в Москве, но в гостинице мест не оказалось, и нас поселили куда-то… в Вороново – правительственный санаторий. Так мы вставали в пять часов утра и танцевали на асфальте, потому что там же репетиционного помещения нет, и нам только дадут машины и в Москву на концерты, и ничего, никто не умер. Зато все как работали. Ревут, если кого-то сняли с номера.

    Нам было очень интересно, и работу любили, не считались ни со временем, ни с чем не считались. Репетиции, раз надо, творческий процесс – это не то, что 45 минут и ушел. Когда Ольга Николаевна «рожает», как говорится, ей тут никто не мешай, никто ничего. Очень много курила, на постановку по две пачки «Беломора» выкуривала.

    Её «поспешили» уйти. А она была в расцвете творческих сил. Видела, где плохо, где хорошо. Делая постановку, уже видела, где может быть провал, представляете ? А когда потеряла надежду, когда её лишили танцевальной группы – она не пережила. Это была жуткая травма…

    АВТОР. Нынче , в июне Ольге Николаевне Князевой исполнилось бы 82 года… Не круглая дата – скажете вы. А надо ли непременно ждать круглую, чтобы вспомнить человека добрым словом?



    Музыка.

    ВОРОБЬЁВА. Нас так и называли: «князевцы». С ней поговоришь – окрыленный убегаешь, ничего не надо. Она просто у нас как за мать была. Естественно: мы приходили 1, 6, 17, 18, 19 лет, кто-то только со школьной скамьи, Ни близких, ни знакомых, и она для нас всем была абсолютно. И мать, и нянька была. И поэтому ее и любили и боялись одновременно, и ценили - всё вместе. И всегда фотографировалась с нами, и всегда в компании была с нами, не гнушалась абсолютно… она простая была. Ну, уж если касается работы, извините, пожалуйста. Она может с вами всю ночь просидеть… Петь безумно любила, но голоса никакого не было, слова все перепутает. Очень любила, когда тихо поют, и тогда она сама растворялась в этой песне…Песня «Вот кто-то с горочки спустился…».



    (Конец пленки)

    Свердловское областное радио, 30 июня 1989 года.
    1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   33

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Геннадий Шеваров я видел, я слышал, я помню…