страница10/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   23

В школе были какие-то кружки. И – в добровольно-принудительном порядке – художественная самодеятельность. Прежде всего, хор. Талантов среди нас было раз-два и обчёлся. Соответственным было и качество нашего «искусства».


В нашем классе весьма приятным голосом обладал Гудимов (он пришёл к нам в последние годы). Когда он на переменке неожиданно затягивал своим лирическим баритоном две-три строчки  песни  из нового кинофильма, класс замирал. Но, создавалось впечатление, что Гудимов относится к этому своему «дару божьему» спустя рукава. Возможно, после школы понял он, ЧЕМ обладает (или кто-нибудь из профессионалов указал ему на это). Интересно бы знать…

С впоследствии народным артистом Украины Толей Овчаренко мы поставили небольшую пьесу. Толя – сын актёров (особенно отец его был известен и любим публикой) – был и за артиста, и за режиссёра. Пьеска была в духе политической сатиры. Что-то против планов Североатлантического пакта (НАТО). Я играл министра одной из стран, говорящего: «Я нэ знаю, яка в тому плани суть, мэни важлывише, скилькы нам за цэ пиднесуть». Пьесу написал кто-то из москвичей - бывших винничан. Кто именно – не вспомню. Может быть, Цезарь Солодарь. Тот был мастак на такие дела.


Моим единственным атрибутом «заграманичности» был берет на голове. Странно, да? Но, одевший берет в ту пору сразу становился презираемым «стилягой» и вызывался на комсомольский комитет…

Выпускной вечер был, как положено, вместе с родителями. Все были радостно возбуждены и насторожены. Большинство предполагало продолжить обучение в институтах. Но, уже в 1954-м году появились первые выпускники, не прошедшие по конкурсу ни в один вуз. Ранее было по-иному. В школу перед выпускными экзаменами наведывались посланцы вузов из различных регионов страны (особенно много – из Прибалтики, Новочеркасска, Сибири), агитировали поступать в их вузы (был «железный» план по приёму, за невыполнение которого руководство вуза строго наказывали). Кому не удавалось пройти вступительные экзамены в один вуз, тех тут же – с этими же отметками – с распростёртыми объятиями зазывали в другой. В какой-то определённый вуз (и только в него!) стремились единицы. Остальные поступали либо на соседний факультет, где конкурс был поменьше, этого же вуза, либо, как уже указывалось, в другой вуз.


В 1955-м году конкурсы в ряд нестоличных вузов достигали десяти и более претендентов на одно место. О столичных вузах я уже умалчиваю.

Но, до вступительных экзаменов ещё было более месяца. А вечер был тёплый. И в кинотеатре им. Коцюбинского для выпускников всех школ города устроили нескончаемый вечер танцев. И мы, забыв на время о предстоящих волнениях, кружили в вальсе. А потом до рассвета бродили по высокому берегу Южного Буга.

Жаль только, что нам не удалось учиться в школе в ту «пору прекрасную», когда классы стали смешанными. Как я уже писал, только в последний год нашего обучения в школу пришли девочки. Но, десятые классы остались в нашей школе, как и во 2-й, с которой нас «смешали», по-прежнему однополыми.

Однако, впереди были… однокурсницы.


Ради только этого одного следовало преодолеть барьеры конкурса.
Мне это удалось с первой попытки.
И уже на первом курсе нашёл я «свою» однокурсницу.
А на последнем курсе мы сыграли свадьбу.

P. S. Только успел переработать и ввести в воспоминания раздел о винницких школах, рассказав в нём подробно о моей школе, о моём классе, как тут же получил личное сообщение с просьбой «зацепить» межнациональные отношения в школе тех времён. Почему бы и нет? – подумал я. И дописал сие постскриптум.

Не помню, чтобы в младших классах о национальностях, вообще, шла речь. С годами, разумеется, понятие «национальность» приобрело для нас определённые очертания, правда, весьма размытые. Вроде бы и понималось, что украинские фамилии звучали по-другому, чем русские и, тем более, еврейские. Но, фамилии нередко «подводили». Боря Полищук и Алик Колесников, как выяснилось позже, были евреями. А Володя Цио (это, полагаю, от Цион (Сион) – иерусалимского холма) и Алик Кениг (а это, уж, точно, от немецкого Кёниг – король) считались русскими, хотя, например, Алик всем своим внешним видом и установками был больший пруссак, чем какой-либо житель Потсдама.
А какое удивление вызвало у всех-всех, включая нашу классную руководительницу, признание Заблоцкого, что он по национальности – поляк, что дома с бабушкой разговаривает по-польски; в классе мы слышали только его совершенно правильную русскую и украинскую речь!

Официально о наших национальностях пошла речь где-то около 1950-года (±1-2 года), когда нам предложили заполнить какие-то анкеты с вопросами, в частности, о национальности и языке, на котором мы говорим дома. Были там вопросы, если не ошибаюсь, и о национальности родителей.

Никаких национальных разборок в школе не было и быть, скорее всего, не могло. Ведь и учителя у нас были минимум трёх национальностей: украинцы, евреи, русские. Хотя было это печальное не только для евреев время «разоблачения» Еврейского антифашистского комитета, борьбы с космополитизмом и – впервые – с сионизмом.

«Дело врачей», достигшее своего апогея в начале 1953 г., конечно, разожгло в некоторых головах атавистические христианские обвинения по отношению к евреям, повинным, будто бы, в гибели Христа. И, вот, уже воспитанный и умный Женя Савин, указывает пальцем на Штейнруда ( Штейнбаха, Шапиро, Эйнисмана – это я перечисляю явно еврейские фамилии, потому что не помню, кого именно он обозвал «убийцей в белом халате»). А недалёкий армянин-переросток из другого класса подзывал еврейских мальчиков: «Эй, ты, евреец!). Не исключено, однако, и то,  что Савин подсознательно пародировал кремлёвских идеологов, а  Заробян просто полагал, что он отменный остряк.


В целом же, ничего особенного в классе и школе не происходило. Через два месяца, со смертью Сталина,  приказало долго жить и «Дело врачей».

Дружили – честно говоря – не взирая на национальности. Совершенно русский (по всем параметрам) добряк и скромник Женя Зоркин дружил с неорганизованным и скромным Маратом Стерником из чисто еврейской семьи. Я, который, как мне через пару десятилетий сказал мой научный руководитель, "от скромности не умру", нередко присоединялся к ним, о чём свидетельствуют сохранившиеся у меня фотографии нашей тройки тех лет.


У  обходительного Лёни Слободянюка, о котором я упоминал, мать была еврейкой. И он, конечно, не выбирал друзей по национальности. Лёня владел великолепным украинским языком и прямо таки первоклассным слухом (может быть, поэтому его украинский был так мелодичен?): только ему удавалось без фальши насвистывать сложные мелодии из популярных тогда индийских фильмов. Правда, еврейских песен он, я почти уверен в этом, тогда не знал.
Паша Эйнисман, женившись, перешёл в семье и на работе полностью на украинский язык.

Примеры можно приводить и дальше. Но, могу сказать одно: школа (учителя и ученики) в отношении «интернационализма» выгодно отличалась от системы.


Это особенно ярко проявлялось при решении в гор(обл)оно о распределении золотых (серебряных) медалей выпускникам школы. Здесь надо было, согласно идеологическим установкам, не переборщить с «некоренными» национальностями. Для соблюдения необходимой доли тех и других существовал в гор(обл)оно простой способ: школьную оценку за сочинение можно было исправить на любую. Не было грамматических ошибок – указывали на несовершенство стиля, был и стиль неплох, тогда искали упущения в композиции, подчёркивали нечёткую идейность, недостаточную величину, и так - бесконечно. С другой стороны, не гнушались ИСПРАВЛЯТЬ (ПОДЧИЩАТЬ) грамматические ошибки, чтобы «законно» завысить оценку.

Слава богу, я ни на какую медаль не посягал и моя мама не имела повод принимать валерьянку.

[В ноябре 2010-го года я получил через незнакомого мне винничанина электронное письмо от моего бывшего одноклассника Павла Эйнисмана. Он настойчиво просил меня раскрыть своё настоящее имя, так как ему самому это не удалось. «Вычислением» моей истинной фамилии он занимался долго и упорно вместе с также упоминавшимся мною в «Моей Виннице» Женей Зоркиным.

Они перебрали всех учеников нашего 1-го – 10-го «А»  4-й школы (1945-1955): тех, кого вспомнили, и тех, кого дополнительно обнаружили в списках класса, найденных ими в архивах ГорОНО!  Не получилось у них ничего и после того, как я им дал целый ряд наводящих сведений и прислал мою, правда, не совсем качественную фотографию меня нынешнего. Честно говоря, меня это удивило, так как с Женей Зоркиным мы провели вместе немало времени и вне школьных помещений. Да, и не думал я, что изменился до абсолютной неузнаваемости…

Список класса, который Павлик прислал мне (частично мною добавленный), представлен ниже. Не исключено, что кто-то увидит в нём знакомые фамилии. Имена со звёздочкой – гарантированно верные. Остальные – с той или иной долей вероятности. Там, где имён нет – полный провал памяти у всех нас троих.(В начале июня 2011 г. со списком ознакомился Юзик Гольдштрах - бывший доцент Якутского университета, кандидат технических наук, проживающий сейчас в Сан-Франциско, и внёс в него несколько дополнений. А в конце того же июня 2011 г. ещё три фамилии добавил набредший в интеренете на эти воспоминания тоже кандидат технических наук Гарик Прилуцкий, проживающий с 1954 г. в Санкт-Петербурге. Несколько имён добавил в августе 2011 г. Толя Штейнбах, проживающий с 2000 г. в германском Касселе. Одно имя - Алик Колесников из Калининграда.)

Аладинский Юра


Бажанов
Бевз Эдик*
Белоусов
Боков Вова*
Ботвинко
Буркат Дима*
Вайнштейн Сеня*
Варшицкий Юра*
Винокур Боря*
Гольдштрах Юзик*
Гоникман Лёня*
Горбунов Слава*
Гудимов Гена
Заблоцкий Гарик
Зоркин Женя*
Кениг Артур (Алик)
Ковтунов Валера*
Козловский Саша*
Колесников Алик*
Коренев Сергей
Красиков
Куликов Дима*
Лазебник Миша*
Ландер Алик
Левкивский Эдик*
Лившиц Боря
Минеичев Гена
Моисеенко
Овчаренко Толя*
Пацко Ярик*
Полищук Борис*
Поплавский Юра*
Прилуцкий Гарик*
Прохоров Слава*
Рубинштейн
Савин Женя*
Сиваш Михаил
Силин Алик*
Симогин
Слободянюк Лёня*
Сокол Володя*
Стерник Марат*
Файнгольд Дусик
Федорченко Владимир*
Цио Володя
Цыпляев Витя*
Ческий Моня*
Шапиро Борис*
Шейченко Игорь (вроде бы, ещё - его брат)
Шереметкер Борис*
Штейнбах Толя*
Штейнруд Гриша*
Шурыгин
Эйнисман Павел*
Язовицкий Гриша*

Читатель может задать мне вопрос: почему это я скрываю свои подлинные имя и фамилию? Объясняю: мне хотелось получить критику написанного мною, но обязательно -  БЕЗОТНОСИТЕЛЬНО личности автора. Когда же общая оценка моих воспоминаний сложилась, я где-то в середине марта 2011-го года опубликовал на моей странице восемь фотографий из описанного времени (фото 1948-го -1960-го годов). На одной из них – я вместе с Женей Зоркиным. Кто меня знал, тот, конечно, меня на этих фотографиях узнал.

От Эйнисмана и Зорькина за три месяца, прошедших после опубликования фотографий, вестей не поступало. Скорее всего, это связано с тем, что ни тот, ни другой не имеют интернета и более к моей странице не обращались.]

[Читательница Зоя Акивисон дополняет данные о школах (частично повторяя приведенные мною сведения):


«Вы вспоминаете о мужской школе номер четыре. В первом выпуске этой школы было восемь человек, а в следующем восемнадцать. Среди них был Юрий Морейнис. По окончании учебы он сменил фамилию и стал Левадой. Центр по изучению общественных мнений в Москве после смерти Юрия, стал называться Левада-центр.
До войны школа на улице Интернациональной была восьмой общеобразовательной, а сразу после войны она стала женской школой номер два. Директором ее была Жидких. В дальнейшем она стала средней общеобразовательной школой номер семнадцать. Много лет директором ее был Соловьев Александр Павлович.
Школа номер два на углу Ленина и Хлебной до войны была двадцать третьей. Директором был орденоносец Ганусевич.
До войны школа на Кумбарах была русская номер восемнадцать, а после войны стала украинской номер три.
Школа в Мурах была номер двадцать девять, ее затем перевели на улицу Киевскую.
Школа номер четыре была на улице Красных партизан, а затем на улице Гоголя».]

О  ШКОЛЬНЫХ  УЧИТЕЛЯХ

Этот раздел я писать совсем и не собирался. Я знал, за малым исключением, лишь учителей нашей школы. Хорошо же знал – только учителей нашего класса. И о них я уже рассказал ранее на сайте нашей 4-й школы (http://sch4.edu.vn.ua/history_recollection.html).
Но, своей неуемной энергией (то есть, довольно подробными воспоминаниями об учителях Винницы тех лет) читатель Дмитрий Якиревич «вынудил» меня коснуться и этой темы.

Нашей практически единственной учительницей в первые четыре года была Рузя Борисовна Кибрик (см. фото на сайте школы: http://sch4.edu.vn.ua/history_photo.html ). В галерее сайта она выглядит совсем молодой. Возможно, это снимок довоенной поры. Я же вспоминаю женщину, на лице которой были заметны удары судьбы. Мужа у неё не было (погиб в войну?). И единственной её отрадой был сын – Женя Московченко, на несколько лет старше нас. Красивый мальчик, потом видный, розовощёкий юноша. Уехал, после окончания школы, учиться далее в Россию.

Рузя Борисовна преподавала нам все предметы (кроме физкультуры). И рисование, и пение… На рисовании мы пытались изобразить на листке бумаги стоящую на учительском столе вазу, на пении – хором кричали «Эх, тачанка-ростовчанка, наша гордость и краса!..». У Рузи Борисовны был приятный голос. Даже странно было превращение всегда строгого её голоса в звонкий, нежный, мелодичный. И мотив задавала она, так как никакого музыкального сопровождения не было. А рисовать я так и не научился, и нотной грамоты не знаю.

Рузя Борисовна была по-советски очень правильной учительницей. Постоянно ставила нам кого-то в пример, неучей (они были, в основном, среди переростков) устрашала «волчьим билетом», хотя чтО это такое –  никто толком не знал. Вроде бы, какая-то справка, ограничивающая приём в любое учебное заведение. А плохо успевающим угрожала переводом в ремесленное училище. Никто из нас там не бывал, все имели смутное представление об этой кузнице рабочего класса. Но, все видели не раз шагающих нестройной колонной тощих учащихся ремесленных училищ, одетых в выданные им «на вырост» шинели из грубого чёрного сукна и грубые ботинки из свиной шкуры. Выражалась, правда, Рузя Борисовна иносказательно: «Не боишься, мол, остаться «за боротом?». Все воспринимали эти угрозы с пониманием: «Ну, как ещё она может подстегнуть наше усердие?». Но, нашёлся-таки в нашем классе один демагог, который, конечно, с подачи его родителей, однажды с показным возмущением заявил: «Как, мол, так – за бортом?! У нас рабочий человек в особом почёте! Мы – государство рабочих и крестьян!». Рузя Борисовна была не на шутку смущена и даже испугана. Пришлось ей выкручиваться. А те, кому она угрожала, и без её последующих угроз действительно остались «за бортом» (нашей школы, по крайней мере).

Преподавателем физкультуры в младших классах был Иван Гаврилович Бабин (см. фото там же). Во всяком случае, во втором – четвёртом классах (он работал в школе с 1948 года). Пришёл он довольно сильно хромающим вследствие военного ранения, но постепенно хромота его уменьшалась. И, в конце концов, он смог даже возвратиться к своему довоенному увлечению – акробатике. Уроки физкультуры с Иваном Гавриловичем были скорее весёлыми играми, а не уроками. Бабин постоянно шутил, показывал нам незамысловатые фокусы. Теперь, задним числом, он мне напоминает всемирно известного клоуна Олега Попова. И манерой общения с детьми (зрителями), и даже голосом.
(О голосе наших учителей, о манере говорить я упомяну ещё не раз. Верю я в большое значение тембра, модуляций, пр. голоса для убеждения слушателя, сторонника, противника, врага…Часто во время своих выступлений сожалел я, что мой голос желанными качествами не обладает.)

Иван Гаврилович принимал участие во многих городских мероприятиях по выходным дням. Его хорошо знали и любили дети не только нашей школы. А вместе с ними – и взрослые. Хочу привести вот такой пример. Однажды я попал на городские соревнования по акробатике. Проводились они в костёле бывшего иезуитского монастыря, что располагался в Мурах. Там был городской спортивный зал, мало пригодный для многих видов спорта, но для гимнастики и акробатики – сходило. Акробатика тех лет не имела ничего общего с нынешней. Разбег, пружинящий трамплин – сальто вперёд, назад, прогнувшись – более или менее удачное приземление. Иван Гаврилович был, честно говоря, не самым молодым и не самым лучшим. Но, аплодировали ему громче всех. Оценки, правда, несмотря на восторги зрителей, были не для первого и рядом с ним расположенных мест. Особо зрителей возмущало то, что невысокие оценки Бабин получал и от своей жены, бывшей среди судей этого соревнования. «Ну, если, уж, своя жена засуживает, так что говорить о других судьях…». Болельщики Ивана Гавриловича были едины в своём понимании причины того, почему чемпионом Иван Гаврилович не стал.

[Читатель Дмитрий Якиревич также вспоминает о Бабине: «…звали его Иван Гаврилович, или просто дядя Ваня (о том, что у классика имеется пьеса с таким названием, мы ещё не успели прочитать). Его знала вся послевоенная Винница. А детвора так просто души не чаяла в нём. Невысокого роста, умеренной спортивной комплекции, с роскошной светловолосой шевелюрой. Обладатель чистой русской речи, сильно отличавшейся от нашего языка, не то чтобы суржика, но далёкого от стандартов Малого или МХАТА, языка, нашпигованного массой “винницизмов”, со смещением ударений и специфическим образованием множественного числа некоторых существительных, дядя Ваня вызывал всеобщую симпатию. А дело в том, что он работал массовиком-затейником Дворца пионеров. И ни одно детское торжество, да и просто рутинное мероприятие в “саду Козицкого”, в парке, в доме офицеров, в театре не обходилось без него.
Когда порой сталкиваешься с высокомерным отношением в представителям этой специальности, хочется вспомнить дядю Ваню, который подарил нам много радостных минут и часов в той далёкой голодной, холодной и неустроенной послевоенной жизни.
Он умел вывести на сцену самого застенчивого ребёнка и вдохновить его на исполнение песни или стиха. И. Г. буквально зажигал детей своей нескончаемой энергией. До сих пор в ушах звучат его игры-загадки:
– Воробьи летают?
– Летают.
– Ласточки летают?
– Летают.
– Синицы летают?
– Летают.
– Сестрицы летают?
– Ле...
И в этом месте зазевавшийся должен был подняться на сцену к дяде Ване для исполнения сольного номера.»]

С пятого по седьмой классы руководительницей нашего класса была Неонила Антоновна Грицюк. Было ей, вероятно, около 30 лет. Худощавая с красивым лицом, на котором временами проступал румянец. Свидетельство, скорее, нездоровья, чем обратного. Она постоянно покашливала в чистый батистовый платочек, который почти никогда не выпускала из рук. Наверное, она переболела туберкулёзом, но был он у неё уже не в так называемой «открытой форме» (выражение тех лет). Иначе бы её не допустили к работе с детьми.

Одевалась она в любые дни одинаково: черный костюм (жакет, юбка), белая блузка с рюшками. Блузки, конечно, меняла. Но, костюм был один и тот же. По-моему, только в седьмом классе она появилась во время какого-то праздника в новом костюме серого (!) цвета, изрядно удивив и порадовав своих учеников. Неонила Антоновна была очень добродушным человеком и мы, верите или нет, сожалели и об её болезненности, и о стеснённых материальных возможностях.

Украинский язык был её родным языком (по-русски она говорила довольно хорошо, лишь выговор её «выдавал») – и она много сделала для того, чтобы и мы полюбили язык Тараса Шевченко, Леси Украинки, Ивана Франко… В моей нынешней личной библиотеке – в основном, конечно, книги на русском языке. Но, среди книг на других языках, и «Кобзар», и двухтомник Франко…А с каким удовольствием ( и ощущением своей значимости) переводил я коллегам статьи из украинских научных журналов! От украинского, кстати, я перешёл к польскому; знание украинских слов пригодилось мне, например, во время отдыха в Словении…

А русский язык преподавала учительница, фамилию которой я никак не припомню. Звали её  Бася Марковна. Пожилая, тучноватая, с несколько «утиной» походкой. Поражал её подчёркнуто русский выговор. Не знаю, где она выросла, где училась в институте, словом, где она этот непривычно звучащий в Виннице выговор приобрела.
Бася Марковна заложила во всех нас твёрдые основы грамотности. Каждое правило она объясняла с нескольких сторон. Заметив, во время контрольных работ, что мы какие-то правила недостаточно твёрдо усвоили, возвращалась к ним снова и снова. Некоторые простые приёмы проверки правильности написания того или иного слова, которыми научила нас Бася Марковна, помню и автоматически использую я до сих пор.

Теперь, опять же, задним умом я мог бы возразить ей только в одном. В её постоянном подчёркивании превосходства русского языка над другими языками. Она часто повторяла: вот, смотрите, мы по-русски говорим …, а по-французски (или на другом языке) ТАК сказать не удаётся (приводила пример –  более длинный и переводила его дословно на русский язык, опять же, неуклюжей длинной фразой). Теперь, когда два западноевропейских и несколько славянских языков мне доступны в такой степени, что я публиковал переводы с них на русский язык и даже написал на одном из них ряд статей, уверен: говорить о преимуществах того или иного языка (в целом!) – дело довольно скользкое. И русский – великий, могучий – в чём-то уступает другим языкам. И в украинском языке для некоторых понятий существует 5– 6 синонимов, в русском же языке это понятие выражается лишь одним-двумя словами.


Мне всё-таки представляется, что Бася Марковна сама не была уверена в правильности своих утверждений о превосходстве русского языка над другими европейскими, на которых была создана литература мирового значения. Просто время было такое: многие выдающиеся открытия незаслуженно – из-за ложного понимания патриотизма – приписывались гражданам России, хотя те и не были, так сказать, первопроходцами. Такова была идеологическая установка. И каждый из учителей претворял её в жизнь по своему. Не мне их теперь судить. Но, я рассказываю о школе ТОГО времени – и это одна из примет обучения истории (о которой ещё пойдёт речь) и истории любой другой науки, в частности.
А знать как можно больше языков – сейчас это особенно важно! Но, и об иностранных языках поговорим далее подробнее.

Математику преподавал нам Александр Моисеевич Бернштейн (см. фото там же). Темпераментный, нередко чрезмерно, был он чудесным математиком. Но, требовал к себе особого внимания и, как я понимаю сейчас, постоянно страдал от того, что не был ПЕРВЫМ математиком школы. Первенство принадлежало Шмуленсону (И.О. не вспомню). О последнем немного расскажу далее. А пока вернёмся к Македонскому. Я не оговорился. Так звали Александра Моисеевича (Македонского) все. Более того, он сам себя так называл!

Прозвища имели многие преподаватели. Очень обидные – никто из них. Но, ежели о тебе ученики «запанибратски» говорят «Павлуха», то повторять это самому, разумеется, не захочется. А «Македонский» звучало, что ни говори, гордо! Из уроков истории мы знали о его великом полководческом таланте, и в гоголевском «Ревизоре» он упоминался. Поэтому и Александру Моисеевичу сие прозвище нравилось. Бывало заметит он, что кто-то из лучших учеников не очень-то и слушает его объяснение новой теоремы – и тут же комментирует это: « Сидит, вот, … и не слушает меня. Мечтает о чём-то, рассуждая, мол, чтО там Македонский старается? Приду домой, возьму учебник – и сам разберусь в этой теореме». Кстати, если бы А.М. знал об Александре Македонском ВСЮ правду, то, вряд ли, так бы своим прозвищем гордился. В детали я тут не вдаюсь. Кто заинтересуется – может найти нужные факты в интернете.

Другим преподавателем математики в средних классах был Николай Васильевич Бялковский. Он, как-то, не соответствовал образу учителя. Крупный, мускулистый, но с животиком, со стриженой головой боксёра – он напоминал скорее какого-то спортивного руководителя, чем учителя математики. Пятёрки он никому не ставил. Из-за принципа, что ли. В течение нескольких месяцев. Родители отличников заволновались. И, представьте себе, первую пятёрку у него неожиданно для всех  (и меня самого, в первую очередь) получил у него я. За нестандартно решённое уравнение. Все радовались: и за меня, и за то, что плотина, наконец, прорвана. Когда я шёл от доски к своей парте, ко мне тянули руки, чтобы дружески меня похлопать. Один из учеников случайно задел рукавом своей грубой курточки мою роговицу. Боль-то, боль! Но, главное, когда я сел за парту, из глаза невольно потекли слёзы. Организм «зализывал» ранку, а все думали, что я плачу от счастья. Какой стыд! И вся моя радость от первой пятёрки у Николая Васильевича тут же вытекла вместе со слезами. И - испарилась.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   23