страница11/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23

Потом пятёрки стали получать те, кто был успешнее меня в математике. Либо Н.В. решил, что уже ставить пятёрки можно, или с ним поговорили завуч или директор школы. Подписывался Н.В. тоже не как другие учителя. Просто ставил две слившиеся буквы Н и Б. Вот, так, как в этом значке, который я нашёл в символах «Word»а –   «Њ».
Вскоре Николай Васильевич перешёл в другую школу, но ещё несколько лет на заборах ученики нашей школы и той школы, где он работал после, изображали мелом его подпись. «Граффити» тех лет, так сказать.

Что касается Шмуленсона, то тот казался «сверхучителем». Высокий, очень худой, сутулый с неизменной папироской (даже в коридорах школы!) в руке (только затянувшись табачным дымом, он мог откашляться), малоговорящий. Он не был у нас в классе ни разу. Знаю я его манеру преподавания только потому, что мама устроила мне у него репетиторство. Продолжалось оно несколько месяцев в десятом классе. Тут я и понял, чем отличалась методика преподавания Шмуленсона. Он учил искать неординарные решения, учил запоминать готовые блоки решений, доводя решения задач до автоматизма. Очень сжато обозначал путь решения тонко заточенным карандашом на листке из блокнота. Эти листки я долго хранил. Даже тогда, когда уже не мог восстановить суть той или иной задачи.

(Ещё об одном «сверхучителе» говорила вся Винница. Об Исааке Ароновиче Магарасе, преподававшем во 2-й школе. Отзывы его учеников были тогда и остались до сего времени полны восторга. Его умение овладевать вниманием класса оценивалось наивысшим баллом. И всё это – при несколько странноватом выражении лица из-за очень плохо видящих глаз, скрытых за толстенными, со сложной оптикой стёклами. И при явном еврейско-местечковом выговоре. Жена у него, как мне говорили, была украинкой; эту довольно симпатичную блондинку я встречал в городе рядом с ним несколько раз.
И. А. Магарас был и одним из сильнейших шахматистов города и области.)

Не всем школьникам будет нужна математика в дальнейшей жизни. Но, математика учит нас особой логике мышления. И Шмуленсон мне её довольно быстро привил. Впоследствии я занимался только прикладной математикой (математической статистикой, расчетами вероятности процессов, которые изучал). Однако, полагаю, что уроки Шмуленсона мне пригодились. А ученики параллельного класса, в котором он преподавал, знали математику получше наших отличников и не раз побеждали на математических олимпиадах.

[Дмитрий Якиревич,  учившийся в 17-й школе, так вспоминает о наших учителях математики: « О педагогах-математиках ходили легенды. Прежде всего, о Льве Моисеевиче Шмуленсоне. Его тройка, говорили ученики, стоила пятёрки в другой школе и на приёмных экзаменах в вуз. Ребята рассказывали всевозможные байки о том, как например, во время контрольной работы он брал в руки газету с заранее проделанной в ней дырочкой чтобы сквозь неё наблюдать за происходящим в классе. Нестандартным выглядел Александр Моисеевич Беренштейн (по прозвищу Македонский).»]

Пётр Андреевич Бурдейный (см. фото там же) – учитель, которого я вспоминал в жизни чаще всего. Особенно в последние двадцать лет. Причину объясню несколько ниже.


Пётр Андреевич был учителем, не уважать которого было просто нельзя. Только – потеряв остатки совести.
Жил он, как мне помнится, на Славянке. Недалеко от расположенной там в те годы метеостанции. Немалое расстояние до школы и обратно проходил пешком – с общественным транспортом в те годы было, мягко говоря, туго. Шёл всегда чётким шагом. Небогато, но всегда опрятно, одевался. Чистая рубашка, правильно завязанный галстук. Чувствовался в нём офицер. Не только много видевший в военные годы за рубежом, но и много увидевший. Шокированный увиденным. И вынужденный хранить свои впечатления в себе.
Выдавали его невольные изменения в голосе, иная интонация. Вам не поверится, но я это ТОГДА ощущал. Понять только не мог: «Что же его там поразило? О чём он хотел бы, но не может рассказать?».

Здесь следует сделать небольшое отступление.


В те годы за рубеж не ездил НИКТО. Понимается это так: никто из нашего окружения. Все наши представления о других странах были поверхностны и искажены. Какое-то подозрение о неадекватности действительности  в преподносимой нам информации (радио, газеты, киножурналы) было. Конкретно же, возразить было нечем.

В конце 80-х, когда понятие «невыездной» почти исчезло (к ним относились, например, не только военнослужащие, но и работники предприятий, работавших на оборону, даже если они всего-навсего шили военную форму и никаких военных секретов знать не могли, а также все учёные, чья работа МОГЛА ИМЕТЬ (?) значение для оборонной промышленности, и т. д.), я впервые смог выбраться за рубеж. С того времени я посетил десятки стран на четырёх континентах. Причём, чаще всего – в одиночку, не с какой-то организованной группой.  В этих странах ехал туда, куда хотел. Смотрел там то, что хотел. Ну, например, известные дурной славой испанские кварталы Майами (действительно, наркоманы и дилеры на каждом шагу; школы, ограждённые наподобие тюрем, с охраной). Или –  арабскую часть Иерусалима, резко контрастирующую с Восточной частью города.


Поразили не только города. Поразили обычные деревеньки Западной Европы, где ещё до Второй мировой войны были мощённые улицы, чистые тротуары, водопровод, канализация. Практически везде! Думаю, что за почти полстолетия до этого потрясение советских воинов было не меньшим.

Чтобы как-то полнее представить нам зарубежные страны, Пётр Андреевич приносил на уроки самодельные плакаты, иллюстрации. Почему-то особенно отпечатались в памяти сверхзагадочные для нас в те времена Канарские острова. Эти канарейки, которых некоторые из нас видели в клетках и пение которых слышали, оказывается – оттуда! И вот я на Тенерифе – одном из Канарских островов. С дерева на дерева перелетают… попугаи, а не канарейки. «Вот, бы показать это Петру Андреевичу», мелькает мысль. И так далее, и тому подобное. И в США, где я бывал по многу недель, а однажды проехал на автомашине от тихоокеанского до атлантического побережья по извилистой линии – где-то около 8500 км. И в Африке, и в Индокитае, и в Карибском регионе. Про Европу уже умалчиваю – редко в какой из столиц я там не бывал.

Кстати, вспоминал и наших учителей истории (о них – ниже). Те часто и охотно рассказывали о загадочных регионах. Люксембург – крошечная страна, а выплавляет столько стали! Рурский район в Германии – какая сконцентрированная промышленная мощь! Эльзас и Лотарингия – спорные немецко-французские земли. Везде я там побывал.
Или «свободная территории Триест» –  яблоко раздора нескольких стран после Второй мировой войны. Уж, сколько раз повторяли о ней учителя – и всё её никак не присоединят ни к какой стране! Был в Хорватии, вспомнил об уроках истории – и специально поехал на машине туда. Теперь это – Италия. Всё, как и сотни лет тому назад. Вроде бы, совсем ничего не было ни временем, ни в войну разрушено. Сейчас – под охраной ЮНЕСКО. И опять – мысли о том, что никому из наших учителей увидеть «живьём» эти страны, острова, территории, о которых они рассказывали, не пришлось. Как бы я теперь мог дополнить их рассказы, какие бы фотографии показал!

Пётр Андреевич сделал главное. Он побудил не только у меня интерес к другим странам, народам, обычаям. Никогда он впустую не превозносил русское, украинское, славянское. Это, я понимаю, и есть истинный интернационализм. Наличием такового похвалялась тогдашняя идеология. Но, «хорошими» были только страны и народы «демократические и вставшие на путь социализма». У остальных, как сообщали газеты и радио, всё, за редким исключением, «не так, как надо было бы». Пётр Андреевич, насколько мне помнится, до этого не опускался. Даже над особой любовью итальянцев к макаронам не надсмехался. Только, как бы, походя об этом рассказал. А можно было бы иронизировать: ведь «наши-то» макароны – слипшуюся серую массу – любить было невозможно. А о том, что макароны бывают другого цвета, качества и вкуса – кто из нас об этом знал? Мы думали, что и там спагетти выглядят так же, как в нашем общепите (общественном питании) гарнир из так называемых макаронных изделий.

И ещё одно. Пётр Андреевич учил нас понимать и любить природу. Уроки, проводимые им в лесу или на берегу Буга у бывшей каменоломни не забудутся никогда. Обучение владению компасом,  различение сортов гранита,  других минералов, ещё многое – всё это на уроках-экскурсиях Петра Андреевича…

У учителей истории были особые трудности. Учебники истории постоянно переписывались: исходя из последних идеологических указаний. Учебники, рассчитанные не на один год, становились «старыми» уже к следующему году. Кто отвечал неверно, тот мог всегда сослаться на наличие у него «старого учебника». Это почти никогда не помогало, но, тем не менее, из арсенала отговорок не исчезало. Жена директора школы – красивая, полноватая (после родов), умнейшая женщина, преподававшая в нашем классе историю примерно один год, парировала оправдания обладателей «старой истории» словами: «Это на самом деле старая история…», намекая на совсем не новый способ взывания к милосердию учителя.

Вот, и подошло время рассказать о директоре школы, преподавателе истории Тимофее Павловиче Комарницком (см. фото там же). Я не начал воспоминания об учителях с него по очень простой логике: для малышей директор школы значил очень мало. Рузя Борисовна, Иван Гаврилович, но – не директор. Лишь потом постепенно пришло осознание того, КТО задаёт тон в этой школе.
Тимофей Павлович был в первые годы работы совсем молод, худощав. В армии он, как я понимаю, не был из-за, скорее всего, плохого зрения. Он не только косил, что видно и на фото, но и читал (по виду – только одним глазом?), поднося книгу, тетрадь необычно близко к лицу.
Директор был спокойный, в принципе, человек. Говорил медленно, с расстановкой. Голос у него был сочный, негромкий. Произносил слова внятно. Мысль высказывал чётко. И сказанное им хорошо «доходило» до учеников. Конспектами на уроках не пользовался. Рассказывал, прохаживаясь перед доской или между рядов парт. Лишь один-единственный раз, повернув голову набок (так как один глаз, повторяю, по моим предположениям, видел совсем плохо), читал нам из какой-то тонкой книжицы. Добившись нужного эффекта – нашего удивления, спросил: «Чему удивляетесь? Это я написал». И пустил по рядам растрёпанные страницы. Одним из авторов значился Т.П. Комарницкий. Перед нами стоял ЖИВОЙ автор книги! И это было для провинциальных школьников событием!

Теперь-то я понимаю, что Т.П. был тщеславен. Но, опять же не мне его судить. Когда в известном журнале была опубликована моя первая научная работа, я, получив этот журнал, заглядывал в него чуть ли не каждые полчаса. А оттиски статьи разослал всем знакомым и малознакомым. Конечно, на публикацию двести какую-то я реагировал уже по-иному. Но, с первой книгой тоже носился, как с писаной торбой. И опять рассылал во все концы. Одна даже ушла к бывшему сокурснику, служившему в то время в Монголии… Последняя же книга, вышедшая уже после моего ухода из активной науки, почти совсем не порадовала. Весь гонорар за неё отдал сыну.

Пламенным оратором Тимофей Павлович не был. Вспоминается начало марта 1953 года. Нас собрали во дворе школы (ещё по улице Красных партизан) на траурный митинг по случаю смерти Сталина. Как убивались от горя (с разной степенью искренности) некоторые преподаватели, выступая перед нами! Тимофей Павлович говорил что-то, конечно, печальное, но тем же своим ровным, спокойным голосом. При этом он прижимал белый носовой платочек к носу. Создавалось впечатление, что он утирает слёзы. Было же совсем иное: у него за день-другой до митинга возникло рожистое воспаление кожи носа. Я это точно знаю, потому что лечил его отец моего школьного товарища. Понятие врачебная тайна в те годы существовало только на бумаге.
Некоторые ученики на митинге плакали по-настоящему. Большинство же тупо смотрело в землю, ковыряя её, покрытую тонким слоем расквашенного льда, носком калоши.

Если читателю покажется странным, что я помню такие подробности, то замечу, что всё, окрашенное эмоциями, запоминается в деталях и надолго. А смерть Сталина была событием мирового значения, далеко идущие последствия которой никто из нас ещё не понимал, но предчувствовал. Когда один из учеников (конечно, со слов родителей) сказал, что теперь перестанут петь песни о Сталине, мы посчитали это бредом. Но, уже через короткое время никто не складывал песни «о великом друге и вожде». Для нас одним из первых следствий изменений в руководстве страны стало введение совместного обучения. В школе (уже по улице Гоголя) появились девочки. Увы, не в нашем классе – мы были, если не ошибаюсь, последним чисто мальчиковым выпуском.

Историю преподавала нам также Елена Касьяновна Воробьёва (см. фото там же). О древних мирах, рабовладельческом строе, и т. п. рассказывала она так красочно, словно только возвратилась из поездки оттуда. Многие после её уроков бежали в библиотеку за книгами о тех эпохах. Так заинтересовывала она нас…

Физику нам преподавал Евсей Иосипович Лехтуз (его портрет был уже на фотографии второго выпуска, 1946-го года). Думаю, что он хорошо запомнился не только мне. Небольшого роста, лысоватый, с какой-то осторожной походкой был он фанатом своего предмета. В физическом кабинете, находившемся в полуподвальном помещении трёхэтажной части школы (частично там была прежде столовая, о чём я уже упоминал), очень многое оказалось сделано его мозолистыми руками. Е.И постоянно усовершенствовал, усложнял наглядные пособия по физике, которые можно было купить в соответствующем магазине. Мы поражались, как он голыми руками скручивал электрические провода, находящиеся под напряжением. Защищали ли мозоли? Привычка? Далеко не новый его костюм был всегда испачкан: если не мелом, то штукатуркой, побелкой – кабинет постоянно обогащался новыми самодельными приборами, установками.


Говорил он с типичным местечковым акцентом, не всегда правильно склонял и спрягал. На наши шуточки по этому поводу, во всяком случае, внешне не реагировал. Но, горе тому, кто делал грамматические ошибки в контрольных работах по физике: ошибки были исправлены таким жирным красным карандашом, что за ним другого текста не было видно! Ученики недоумевали: «Как это так?!». И сложилась легенда, что это «работа» жены Е.И. – учительницы русского языка в другой школе. Повторяю, что это была легенда, которую никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.

«Высший пилотаж» демонстрировал Евсей Иосипович во время консультаций перед экзаменами. Он за две консультации «проходил» с нами все билеты, сжимая материал до самой-самой сути. Все мечтали увидеть эти буквально афористические формулировки Е.И. напечатанными. Более того, на консультациях он нас поражал, например, тем, что неожиданно цитировал К.Маркса о том как «электричество вытеснило Его Величество пар». Мы только рты разевали от удивления. Чистой воды практик Е.И. и философ К.Маркс – несовместимые, вроде бы, понятия…

Прочитав (по моей наводке) мои воспоминания о школе, один из моих соучеников и друзей сообщил мне по телефону (из США) следующее. В какие-то годы при проверке оказалось, что диплом об образовании Е.И. Лехтуза не соответствует необходимому уровню. И ему пришлось заново учиться (видимо, заочно) в институте. Почти одновременно с сыном. Насчёт последнего – сомневаюсь. Сын его был примерно моих лет, всем похож очень на Е.И., но – несколько крупнее. Поступал в винницкий пединститут на физ.-мат., но недобрал, по слухам, баллов из-за невысоких отметок по непрофильным предметам. И, вспоминается мне, кто-то рассказывал, что Евсей Иосипович явился в приёмную комиссию и спросил там, иль знает кто-то абитуриента, показавшего лучшие знания по физике и математике, чем его сын. В результате – сын Е.И. стал студентом.

И ещё: Евсей Иосипович обладал своеобразным юмором. Он необидно подшучивал над неучами, рассказывал байки о своём малоспособном сыне (что было, конечно, "искажением действительности", но Е.И., наверное, желал в сыне видеть гения) и оценивал наши примитивные ответы словами "точно, как мой сын". Наши же шутки он либо считал примитивными, либо не понимал, либо пропускал мимо ушей. Одним словом, как я уже писал, не реагировал на них.

Почти уверен: Е.И. Лехтуз знал, что его прозвище в школе – Шмага (реже – Йоська). Но, как он сам к этому относился – этого-то, наверное, не знает никто. И откуда к нему пристало это прозвище – тоже останется навсегда тайной. Ну, что у него было общего со Шмагой – артистом провинциального театра из пьесы А.Н. Островского «Без вины виноватые»?  А, уж, с обозначением бумаги на воровском жаргоне – несомненно, ничегошеньки...

[20 апреля 2010 г. я получил следующее письмо по электронной почте:

«Уважаемый г. Крас,
с удовольствием прочитала Ваши воспоминания. Хотелось бы внести небольшие уточнения, а именно того места где вы пишите о моём дедушке Е.И Лехтузе. Большое спасибо за тёплые слова, дедушка всегда любил их слышать, особенно от учеников!
Он действительно говорил своеобразно, но был очень грамотным, несмотря на это.
Он получил прекрасное образование (какое доучивание?!), закончив в 1930 году Одесский госуниверситет вместе со своей женой, Юсим Ципой Айзиковной. Она проработала большую часть своей жизни в 9 школе преподавателем химии и биологии (русский язык???). Дед блестяще закончил университет и его оставляли там работать на кафедре физики, но из-за бабушки он отказался ( ей там работы не было) и они уехали в Снитков, а потом были в числе основателей еврейской школы в Виннице, директором которой дед был до войны. Когда дедушка вернулся после войны, еврейской школы уже не было. Но дома они с бабушкой до её смерти говорили по-еврейски, отсюда и проблема русского языка, но не грамотности. Дедушкой были созданы приборы не только для школы, но и для пединститута в котором он читал "преподавание физики в школе".
Мой папа до сих пор не в курсе, что он недобрал баллы при поступлении, его это посмешило.
Я в своё время закончила Одесский госуниверситет по специальности - биолог.
Дедушка умер в 1995 году в возрасте 91год. Он в последние 7 лет был полностью слепой, но в полном уме и здравой памяти. Мы все давно уехали в Германию, где и сейчас живём. С уважением. Марина Лехтуз.»

Очень рад, что Марина – внучка Евсея Йосиповича откликнулась и расставила некоторые точки над i. Мой текст с легендами и предположениями о тех или иных фактах, связанных с Е.И. Лехтузом, я не исправлял. Эти легенды и предположения (домыслы) – тоже примета времени.]

Я рассказал ещё не обо всех моих учителях средних классов. Так как они преподавали нам и в старших классах, у меня ещё будет для этого возможность. А завершить эту часть воспоминаний мне хочется рассказом об Александре Михайловиче Тишине – учителе физической культуры.

Александр Михайлович был жилистым, стройным мужчиной с самым необычным голосом, который мне приходилось слышать. Наверное, среди актёров московского Малого театра, которых я видел и на сцене, и по телевизору были и более сильные «голосовики». Но, не мог же я их слышать, к примеру, командующих колонной во время праздничной демонстрации. А голос А.М. я слышал в самых различных ситуациях. Присущи ему были и окраска голоса знаменитого радиодиктора Юрия Левитана, и необычная звонкость, и немыслимая сила. Ему бы на огромном плацу командовать полками, а не разболтанным классом!

А.М. вёл занятия методично, показывая технические приёмы различных видов спорта. Беговая дорожка, секторы для прыжков, которые школе достались в наследство от педагогического института, находившегося прежде по ул. Гоголя 18, позволяли это. На стадион мы ходили только перед общегородской эстафетой, проводившейся ежегодно в начале мая. Один раз и я на стадионе пробежал так резво, что был взят в школьную команду. Для усиления шансов на успех я приобрёл в аптеке ампул двадцать 40%-ной глюкозы. Перед стартом, отломив горлышки ампул, мы высосали их содержимое. «Допинг» не помог – нам не досталось даже третье место.

Во время октябрьской и первомайских демонстраций Александр Михайлович был неизменным руководителем колонны. И очень – было хорошо заметно – этим гордился. Руководители других колонн пользовались мегафонами, но Александру Михайловичу они не требовались. И поверх неестественных, искажённых несовершенной техникой мегафонных команд выделялся его звонкий и чистый голос: «Колонна-а, стро-о-йся!».

1-го февраля 1956-го года на традиционной встрече выпускников кто благодарил учителей русского языка, кто – физики, кто – химии, и т. д. Все – в зависимости от специальности, которую они приобретали в вузе. А.М. стоял тихо, прислонившись к задней входной двери в актовый зал. И, конечно, не ждал благодарностей – в институт физкультуры не поступил из нашего выпуска никто. И тут я совершил одно из немногих добрых дел, которыми буду гордиться до конца жизни.
Я вышел на сцену и – после замысловатого вступления о трудностях, выпавших на нашу долю при поступлении в вузы и преодолении первого семестра – поблагодарил Александра Михайловича за то, что он нас на своих уроках учил преодолевать любые препятствия. Все понимали, что я слегка перегнул: взять высоту в метр сорок или толкнуть ядро на сколько-то там метров, с одной стороны,  и выдержать экзамены в вуз при конкурсах пять претендентов, а то и более, на одно место, с другой, это – «две большие разницы», как говорили в Одессе. Но, мои благие намерения аудиторией были поняты. Зал зааплодировал. А Александр Михайлович буквально прослезился.

Преподавал нам физическое воспитание в средних классах ещё учитель по фамилии Гриб (имя его было Иван, отчество – не вспомню). Молодой, сразу после института, вспыльчивый. Из него нередко непроизвольно выскакивало матерное слово, но вторую половину этого слова ему удавалось заглотнуть обратно. Его набор ругательств был весьма ограниченным, так что мы легко их «расшифровывали» по первым буквам. Пришёл он в школу стройным, потом начал набирать вес. В результате – неимоверно растолстел. Но, к тому времени работал он уже не в школе, а был каким-то спортивным функционером.    

Нашим классным руководителем стал Лев Ефимович Сомин (см. фото там же). Лев Ефимович отличался от других учителей не только нашей школы. Он  БЫЛ  ВЛАДЕЛЬЦЕМ  АВТОМОБИЛЯ. Сейчас это «отличие» кажется смешным, но в те годы… Более того, он менял старые модели «Москвича» на новые. За время нашего обучения в школе у него было, мне кажется, три разных автомобиля. Особенностью Льва Ефимовича как владельца автомобиля было то, что он, в отличие от себе подобных, не «молился» на машину. Мог посадить в неё и подвезти до нужного места даже мокрого от дождя или с налипшей на галоши грязью, которой тогда во дворах и пр. было немало. И меня, несколько лет после окончания школы, он буквально затащил в его машину, хотя я возвращался из пригорода и мои одежда и сапоги годились только для перевозки их вместе с владельцем в кузове грузовика (буквально так я доехал до Пироговки, где меня увидел Л.Е.).

Сам же Лев Ефимович был всегда опрятен, гладко выбрит, надушен, с румяными щечками. Одним словом, свеж как только что сорванный с грядки ОГУРЧИК. Последнее существительное и было его прозвищем в школе. Думаю, что его это не обижало.

Ещё в старом помещении школы у Л.Е. был химический кабинет. И – лаборантка. Этим тоже отличался Л.Е. от других учителей-предметников.
В новом же помещении по ул. Гоголя он развернулся широко. Химический кабинет Льва Ефимовича был, вероятно, лучшим в городе. Химические вечера, проводимые под его руководством, собирали переполненные залы. Приходили ученики из других школ. Это он инициировал принятие школы как коллективного члена во Всесоюзное химическое общество им. Д. И. Менделеева. Да, и имя создателя Периодической системы элементов школа получила благодаря его стараниям.

Рассказывая на уроке о мире химии, отключался он, как бы, от мира действительности. Сложив кисти рук на круглом животике, устремив взгляд своих несколько выпученных глаз куда-то вверх, он ровным негромким голосом, с мягкой картавостью переносил и нас в зримый им мир химических элементов, реакций, формул, уравнений, в мир атомов и молекул, их разнообразных связей, в замысловатый мир постоянных и изменяемых валентностей… Язык его лекций был, как сейчас бы сказали, несколько формализован.  Помню, как он поразил наших «предков» на первом же родительском собрании, сообщив им, кто из нас тяготеет к гуманитарным, а кто – к точным наукам. Родители же считали нас просто оболтусами, а тут – такие высокие, многими из них впервые слышанные слова и характеристики! Мы обсуждали это не один день после сей памятной «постановки диагноза» нашим склонностям.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23