страница12/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   23

[Дмитрий Якиревич сообщил о Сомине следующее:
«Уникален был химик Сомин (имени-отчества не помню). До войны он был директором то ли еврейской школы, то ли еврейского педагогического техникума. После войны еврейские школы уже не воссоздавались и целый ряд еврейских учителей работали в русских школах. Так вот, Сомин создал в 4-й школе совершено уникальный кабинет по химии. По тем временам это было нечто сказочное и учащихся разных школ туда водили на экскурсии. Сомин, прямо как фокусник, щёлкал какой-нибудь кнопкой и тут же раздвигался занавес поверх экрана. Или освещался какой-либо элемент таблицы Менделеева. Или целый её столбец. Или возникала формула. А то и появлялись на столе реагенты химической реакции, готовые при смешении забурлить в колбе или пробирке.»]

Русский язык и литературу в восьмом классе начала преподавать нам Мария Абрамовна Сахарова. Мы были её первыми,  после окончания ею университета, учениками. Приходила она на занятия с грудой конспектов. Многим из нас привила она любовь к поэзии, которую сама очень любила. Мария Абрамовна была первой учительницей, которая обращалась к нам на «вы». Другим, знавшим нас уже несколько лет, перейти на такое обращение было сложнее. Да, и разница в возрасте между ними и нами была значительней. Они видели нас ещё стриженными под машинку наголо (необходимость этого объясняли профилактикой завшивленности, даже – сыпного тифа). С восьмого же класса разрешалось отращивать волосы, чем тут же воспользовались, за малым исключением, все юноши.

Неоспоримым же лидером в преподавании русского языка и литературы была Ольга Васильевна Щербо (см. фото там же). Она вела уроки в параллельном классе, у нас была лишь несколько раз (заменяя Марию Абрамовну), поэтому я об особенностях ведения ею уроков ничего вспомнить не смог. Однако, хорошо помню, что Ольга Васильевна была «лицом школы». Сама её внешность (словно с агитационного плаката), манера всегда строго одеваться (как на фотографии), правильная – и со стороны грамматики, и с точки зрения тогдашней идеологии – убедительная, хорошо артикулированная речь… Всё это привело к тому, что Ольга Васильевна была неизменной докладчицей, выступающей в прениях, высказывающей мнение коллектива учителей школы на всевозможных митингах, собраниях, совещаниях.

Иностранный (английский) язык все годы преподавал нам Павел Тимофеевич Гаевой (см. фото там же). Его знания английского мне оценить не представляется возможным. Кроме коротких предложений на этом языке, мы от него ничего более не слышали. Ну, ещё, конечно, объяснение грамматических правил.


Учили мы английский язык не менее усердно, чем другие предметы. Причём, учили несколько лет. Однако, ни один из нас в школе английский язык не выучил: никто не мог читать неадаптированную (неупрощённую) литературу на этом языке, ни толком на нём писать, ни говорить. О понимании английской речи, которую можно было слушать по радиоприёмнику, тоже  и не мечталось.

Английский язык был для нас, я не подберу лучшего сравнения, подобно древнегреческому языку для гимназистов царского времени. То есть, языком, сфера применения которого была такой же туманной и далёкой, как и чтение в оригинале «Илиады» и «Одиссеи», приписываемых перу Гомера. Не только о поездках в англоязычные страны тогда и не заикались, но и телевизионных передач (телевидение очень медленно вползало в нашу жизнь, пока ещё только в Москве, Ленинграде, Киеве, а до постройки Останкинской телебашни оставалось ещё более 10 лет), обычных пластинок с песнями на английском языке нам в ту пору видеть не приходилось. И библиотека иностранной литературы была только в столице СССР…


Словом, стимула для изучения иностранных языков не было. Достаточно было знать русский и украинский языки – и всё, что было дозволено, можно было прочитать. Не забудем также, что в те времена велась официальная борьба с так называемым «преклонением перед Западом», с иностранной модой («стиляжничеством»), с современной западной культурой в целом, а язык был её носителем. Таким образом, иностранному языку мы придавали такое же значение, как, положим, биологии. Ну, кто из нас, городских жителей, стремился в вузы, где знание биологии могло бы пригодиться?  То время отличалось увлечением техническими науками. Тем не менее, как выяснилось позднее, двое наших одноклассников пошли «против течения». Алик Кениг поступил и закончил Киевскую лесотехническую академию, а Паша Эйнисман – институт виноградарства в Кишинёве. Паша, кстати, дослужился до заместителя заведующего областным управлением сельского хозяйства (может быть, даже выше – не знаю).

Вернёмся, всё же, к Павлу Тимофеевичу. У него был очень неровный характер – и если он сердился, то – по-настоящему, до побледнения лица. Когда родители пожаловались классному руководителю на вспыльчивость и гневливость Гаевого, Сомин объяснил её прошлым Павла Тимофеевича. Мол, в войну он служил военным переводчиком, а, значит, чрезмерно расшатал свои нервы. Мы знали о работе военных переводчиков лишь по кинофильмам. Служили они, вроде бы, в штабе. Присутствовали при допросах. Переводили на русский язык перехваты немецкой информации «для внутреннего пользования». Что в этом расшатывающего нервы? Полной правде о войне ещё не было места ни в книгах, ни в кино...

Одевался Павел Тимофеевич, особенно в первые годы, не то, что скромно – бедновато. Потом приобрёл приличный костюм. А однажды на первомайскую демонстрацию явился он в туфлях неописуемой красоты. Никто из нас таких шикарных туфель в жизни ещё не видел. И другие учителя дивились. Одевал эти туфли П.Т. только на демонстрации. Дважды в году. На работу – никогда.
Вы удивляетесь, что я пишу о таких мелочах. Поймите, тогда это были совсем не мелочи. С одной стороны – бедность, с другой – пустые магазины. Одних денег было недостаточно для покупки приличной одежды и обуви. Их надо было ещё суметь «достать».

Биологию, о которой уже упоминалось, преподавала жена П.Т. Гаевого. Видимо, они учились вместе в институте. Какое-то время она сидела дома с ребёнком (одна весьма скудная зарплата учителя П.Т. на троих!), а потом пошла работать. Женщиной она была особой красоты, что нас поразило вдвойне: П.Т. с обычным лицом, немного косолапящий казался нам ей не парой. С классом она не справлялась. То, что творилось на её уроках, не было более ни у одного учителя. Видимо, жизнь с легко вскипающим П.Т. приучила её к покорности, которая проявлялась и в классе. Каждый делал на её уроках то, что хотел: вставал, ходил по классу, громко переговаривался с другими…

И вот в один прекрасный день во время урока биологии, полностью вышедшего из под контроля учительницы, в класс ворвался Павел Тимофеевич – её муж. С выражением на лице предельной решимости всех нас немедленно уничтожить. Уже через мгновение в классе водворилась мёртвая тишина. П.Т. прошёл к последней парте, отодвинул сидящего там ученика – и урок пошёл совсем в другой аранжировке. Подобное повторялось ещё несколько раз. Но, постоянно присутствовать на уроках жены П.Т. не мог – у него были свои уроки. И в его отсутствие на уроках биологии всё происходило, как прежде. Совести, мне теперь ясно, у класса явно не хватало.

Уроки математики вёл А.А. Персидский. Спокойно, педантично. Без эмоций. Посему и не оставил большого следа в моей памяти.


Историю преподавал одно время Н.А.Горбатов. Очень красивый мужчина, с хорошей речью. Был он парторгом школы. И… очень доволен собой.
Немного преподавал историю нам и завуч школы А.П. Соловьёв. Весьма энергичный, альфа-тип (по современной терминологии). Сменить Тимофея Павловича на посту директора было, как я понимаю, невозможно: Комарницкий имел хорошую репутацию руководителя. Поэтому Соловьёв стал очень скоро директором 17-й школы, значительно улучшив там многое: и помещения расширил, и лучших учителей пригласил … 17-я школа начала подтягиваться к уровню 4-й.

[А теперь – то, что пишет о А.П.Соловьёве  его ученик по 17-й школе Дмитрий Якиревич:


«Александр Павлович Соловьёв. Сын белорусского крестьянина-партизана, сердцем прирос к украинскому, точнее к украинско-еврейско-русскому городу. Фронтовик, бывший физрук в 4-й школе, закончив истфак пединститута, получил под своё начало 17- школу, обладавшую не лучшей репутацией в городе. За несколько лет он сумел преобразить её. Помню, нерадивые учителя боялись его, как огня. Как и хулиганистые ученики. Но зато те, кто вносил свой вклад в школьное дело, всегда пользовались его поддержкой и покровительством в самых сложных ситуациях.
Можно было поражаться, как он, историк, мог провести не только урок географии, но и вклиниться в нашу дискуссию про поводу решения задачи по стереометрии. Или более того, очень заинтересованно обсуждать исполнение песни.
А. П. сумел обеспечить великолепный учебный процесс, с максимумом выпускников, поступавших в самые престижные советские вузы. Он создал блестящую систему эстетического воспитания, в которой первая роль принадлежала моей матери, которую он “переманил” на работу и создал самые благоприятные условия для работы. При нём расцвела деятельность юннатов, которые под руководством биолога Софьи Марковны Кушнир (до войны она, вспомним Сомина, работала в еврейской школе) стали постоянными ежегодными участниками и медалистами (!!!) ВСХВ (будущей ВДНХ). И, наконец, политехническое образование: слесарное, столярное дело и т. д.».] 

[А теперь я передаю слово читателям, приславшим дополнения по поводу учителей других школ..


Дмитрий Якиревич:
«Александра Фоминична (фамилию не помню), директор 2-й школы. Дама, имевшая наверняка гимназическое образование, с прекрасными манерами, заботившаяся не только об учебном процессе, но и умевшая устраивать праздники. Эта школа в течение ряда лет была пионером по части эстетического воспитания школьников. При ней работал самодеятельный композитор Родион Яковлевич Скалецкий, создавший систему преподавания музыки и пения в школе, которая служила примером для всей Украины, она внедрялась под руководством киевского учёного в области педагогики Раввинова. Кстати, моей матери повезло в том смысле, что на рубеже 40 – 50 годов она оказалась помощницей Р. Я. и, не имея до этого педагогического опыта, овладела методикой тотального привлечения детей к музыкальной культуре.
После А. Ф. 2-ю школу возглавляли: партийный лектор Тимашков, а потом бывший начальник облоно Левкивский. 

В 6-й (замостянской) элитарной школе директором была Хворостовская (имени и отчества не помню). В войну она была партизанкой, а завучем у неё работала еврейка (не помню ни фамилии, ни имени, ни отчества), красивая женщина, чудом уцелевшая при нацистской оккупации: она была уже расстреляна, но затем ей удалось выбраться из расстрельной ямы и бежать.


Читательница Наталия Лютая пишет об этой учительнице подробнее:
«Хочется внести ... уточнение к дополнению Дмитрия Якиревича. В 6-й школе, которая тогда находилась по ул.Горького (теперь ул.Винниченко), при директоре Хворостовской Татьяне Ивановне завучем работала прекрасный математик Присбель Фаина Моисеевна (по мужу Шевченко). Во время оккупации немцы расстреляли ее саму и двух её маленьких детей. Но, по счастливому случаю, если это можно так назвать, она выжила, выползла из ямы, возле которой её и подобрали селяне из-под Каменец - Подольска. Вплоть до освобождения украинская семья прятала её у себя дома. После войны Фаина Моисеевна переехала в Винницу, где работала в 6-й, а затем в 9-й школе завучем. После второго брака фамилия её была Чужик. Моя мама была с ней дружна долгие годы вплоть до её смерти.»

В течение многих лет 25-ю школу (созданную в 1950-м году) возглавляла Нина Степановна Доценко, затем она работала в 4-й школе преподавателем математики (на указанном мною сайте школы есть её фото – Н.К.) Многие годы была в доверительных отношениях с моей матерью.

…по улице Шолом-Алейхема в то время располагалась 18-я женская школа-семилетка… Её директором была Татьяна Моисеевна Кибрик, очень симпатичная образованная дама, вообще приятный во всех отношениях человек. Но по канонам того времени - пламенная большевичка. Её взгляды не изменились до глубокой старости. Она проживала в доме учителя, по соседству с моей матерью. И даже в конце 60 - 70 годов её лексика мало чем отличалась от той, которой она пользовалась в 40-е.»

Акива Юкельсон:


«Директором школы  6 (по ул.Горького) был великолепный педагог-организатор Шлайн Борис Бенедиктович. В качестве поощрения ему доверили возглавить школу  25 на Вишенке, где он и проработал до самой своей преждевременной смерти.»]

Об учителях читательница Зоя Акивисон сообщает дополнительно следующее:


«Много было прекрасных учителей. Нельзя не упомянуть о преподавателе физики школы номер семнадцать Власове (по отцу Зейгельмане) Дмитрии Михайловиче. Его ученики в течение много лет занимали призовые места на областных, республиканских и всесоюзных олимпиадах по физике. После распада СССР Д.М. Власов получил грант фонда Сороса.
Одной из учительниц младших классов этой школы была Косая Адель Давидовна, уникальный педагог и воспитатель.»]

 
ДЕТСКИЕ  ЗАБАВЫ

Наше детство, по сравнению с детством наших внуков и правнуков, представляется просто примитивным.  Были книжки. Были кинофильмы. Были кое-какие экскурсии. По сегодняшним меркам – невообразимо мало.

НИКТО НИКОГДА НЕ БЫЛ ЗА РУБЕЖОМ. ПОЧТИ НИКТО, ВООБЩЕ, ДАЛЕКО ОТ ВИННИЦЫ НЕ УЕЗЖАЛ.


ПОЧТИ НИКТО НЕ СТРЕМИЛСЯ ВЫУЧИТЬ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК: для чего, если ничего на этих иностранных языках не существует (книги, пластинки с песнями, кинофильмы), а о пересечении государственной границы (ОНА У НАС – НА ЗАМКЕ!) и думать не приходилось? Да и иностранцы к нам не приезжали.

Весной, когда талая вода заполняла края улиц (канализация ещё по-настоящему не функционировала), умопомрачительным удовольствием (одним из незабываемых никогда) было пускать сделанные своими руками кораблики по течению. И сопровождать это продвижение кораблика в сторону реки, помогая "маленькому кораблю в его большом плавании"  преодолевать различные препятствия (мусор, в основном) на этом непростом пути. Кораблик - кусочек дощечки (в Виннице говорили "досточки"), коры "кораблевидной" формы с бумажным парусом на тонкой мачте - не мог быть большим: "под килем" было всего пару сантиметров. Но украшать его не возбранялось. Лишь бы украшения не были тяжеловаты.

Самые маленькие катали колесо. Тугая толстая проволока, согнутая так, что на конце образуется что-то вроде перевёрнутой буквы «П», плюс обруч от бочки. И – понеслось. Более интересным казалось катание залатанной и надутой автомобильной покрышки.

Устраивали переплавку свинцовых кусочков (от аккумуляторов, ещё чего-то) в небольшое плосковатое тяжИло для лЯнги. В нём пробивали гвоздём две дырочки для ниток, проволочки.


Была такая игра, заключающаяся в подбивании внутренней поверхностью стопы кусочка овечьей или другой шкурки с мехом, к свободной от меха поверхности которой подшивалось или прикреплялось проволочкой (через проколотые дырочки) тяжило. Получалась лянга (иногда называли её пушком). Некоторым удавалось подбивать лянгу, не уронив её на землю, чуть ли не часами. Причём – перебрасывая с ноги на ногу, ударяя то внутренней, то наружной поверхностью стопы, одной, другой ногой! Соревновались: кто подобьёт большее количество раз. Лянгу полагалось иметь свою, лучше даже – не одну. Соревнующиеся подбивали лянгу нередко не по очереди, а – одновременно. Мама пугала меня: получишь грыжу! Где, какую – не уточнялось. Опасность была какой-то расплывчатой. Подбивал дальше. Особых достижений не имел. А насчёт грыжи – мама оказалась, в конце концов, права. Получил я её –  паховую, справа (играл, на самом деле, только правой ногой, левой – не получалось). Пришлось оперироваться. Произошло это ровно через шестьдесят лет после предсказания мамы.

Играли в «цУрки - балАн». Правильно ли я написал – не знаю. Большая палка и палочка. Палочку (цурку) ставили на камешек, расположенный в круге диаметром около метра. Били по ней палкой (баланом) с намерением выбить её подальше от круга. Или в центре круга выковыривали небольшую ямку, на края которой клали цурку. Поддевали её баланом, подбрасывали вверх и в воздухе сильно били баланом (часто промахиваясь). Соперник находил цурку, бросал её в сторону круга. Цурка не долетала. Теперь можно было её снова отбить подальше. Камешка уже нет. Приходилось подкатом подбрасывать её и в воздухе ударять. Промажешь – соперник бросает в круг с этого же места. Забросил – менялись ролями.

Играли в монетки. Ударяя их о кирпичную стенку так, чтобы они легли возможно ближе к другим монеткам, что на земле. Либо били одной монеткой по другой, чтобы её перевернуть. Использовали в качестве «битка» царские крупные медяки, советские серебряные деньги двадцатых годов. Иметь такие было «клёво». Нет, это словечко, скорее всего, из более позднего времени…
У кого крупных тяжёлых монет не было, тот изготавливал биток сам. Расплавленный на костре в консервной банке свинец разливался в половинки круглых серебристых жестяных коробочек от аптечного «Душистого вазелина». На верхней половинке было вытеснено «ТЭЖЭ». На свинцовом битке появлялась такая же выпуклая надпись. Кто знал, чтО это такое – ТЭЖЭ?  И уже, подавно, не знает никто сейчас. Трест Эфиров, Жиров, Эссенций. Существовал такой.

Играли в ножички, отрезая в круге на земле от территории соперника жирные куски. Но, это - только, если лезвие ножичка, брошенного резко вниз, втыкалось в землю.

Играли в «прятки», «козла» (прыгая друг через друга). Девочки – в классики, начерченные мелом на асфальте.

Желанной многими, но редкой игрушкой был самокат. Самодельный, ибо «промышленности товаров народного потребления» (название-то какое!) до таких мелочей не было дела.


Изготавливали самокат из доступных материалов. Таковыми были две приблизительно одинаковых размеров толстых дощечки, два небольших подшипника, материал для соединения дощечек (полоска старого пожарного шланга, толстой автомобильной резины, фитили для керогаза), один (длинный) - два (покороче) круглых нетолстых бруска. Дощечки были около метра в длину и сантиметров тридцать – в ширину. Одна из дощечек располагалась горизонтально, сантиметров десять от её конца крепился подшипник. Использовались различные варианты крепления. Самый простой: небольшой сплошной вырез в доске (по ширине подшипника) и выемки для оси последнего. Вторая дощечка располагалась вертикально, связанная с первой гибким соединительным материалом (см. выше). В прорезь её нижнего торца вставлялся второй подшипник. К верхней части этой дощечки приделывались описанные выше один-два бруска – получался руль. Держась обеими руками за руль, стоя одной ногой на дощечке и отталкиваясь другой, можно было с большой скоростью нестись по асфальту.

Само собой разумеется, играли в футбол, разбивая на каменистых «футбольных площадках», к отчаянию родителей, последнюю обувь.


С футбольными мячами было туговато. Поэтому шли в ход и резиновые мячи различного размера, которые были предназначены для игр малышей. Даже набитые тряпьём старые футбольные (волейбольные) мячи из кожзаменителей. Настоящие кожаные – кожей же пахнущие – мячи с камерой  были редкостью. Когда обладатель такого мяча выходил с ним во двор, весть об этом мгновенно облетала все квартиры с детьми. Играли до того момента,  когда мать «мячеобладателя» звала его через приоткрытое окно домой. Выносящий мяч обладал правом занять любое приглянувшееся ему место в команде: вратаря, защитника, нападающего. Остальные подчинялись воле «капитана». Им становился – только на эту игру – самый старший (авторитетный, крикливый).
Редко игра намечалась заранее. Это – когда играли двор против двора. Оповещались болельщики. Всё было «по-настоящему».

Жевательную резинку видели только во рту зарубежных киноартистов. Жевали смолу. С удовольствием грызли жмых – остатки выжатых для получения масла семян подсолнечника (семечек). Жмых был грязным, засорённым скорлупой. Но это не останавливало.

Вершиной наслаждения было поесть мороженого.
Мороженое было одного сорта, но зато – самого лакомого! И не вынимали его простой пачкой из холодильника, как сейчас, а, как бы, приготавливали  для тебя персонально. Брала мороженица специальную жестяную коробочку (без крышки, но с двойным дном), к нижнему дну которой была припаяна тонкая трубочка с ходившим в ней длинным (длиннее трубочки) поршнем, соединённым с верхним дном коробочки. На последний и клалась квадратная, несколько меньшая по размерам, чем дно, вафля. Затем коробочка заполнялась с помощью особой ложки с длинной ручкой мороженым. Само мороженое находилось в большой круглой жестяной банке с крышкой. Банка эта стояла в деревянном бочонке со льдом. Лёд был грязный, вперемешку с сероватой крупной солью, соломой и, как мне казалось (а, может быть, так оно и было?),  даже с навозом. Солома появлялась во льду, так как заготовленный (вырубленный в реке) лёд хранили в ямах, покрытых соломой (как теплозащитным материалом). Ну, а соль «закрепляла» лёд в бочонке и понижала температуру этой «охлаждающей смеси». Да, заполненную мороженым коробочку покрывали вторым квадратиком вафли и, нажатием на поршень, готовую порцию выталкивали из коробочки в руку покупателя.
Реже для наполнения мороженым использовали ещё жестяные цилиндрики (а не описанные мною продолговатые шестигранники), также без верней части (крышки). И вафли в этих случаях были не прямоугольные, а круглые.

Мороженое зажималось между большим и указательным пальцами и быстро слизывалось (оно не было так «каменно» заморожено, как это сейчас удаётся в рефрижераторах и при «поддержке» твёрдой углекислотой). Слизывалось быстро, так как мороженое тут же начинало стремительно таять (не терять же драгоценные капли!), причём слизывалось сразу со всех сторон. Слизывалось до тех пор, пока между двумя вафлями оставалось ещё мороженое. Когда слой мороженого становился совсем тонким, уже можно было откусывать несколько размякшие вафли, со вкусом которых, вместе с остатками мороженого, не могло сравниться ничто на свете.

Зимой, а зимы были тогда холоднее и снежнее, чем сейчас, катались на коньках. На лыжах – меньше: снега, всё же, недоставало. А залитые катки держались многие недели.
Самые простые коньки назывались «снегурочки». На этих, с относительно широким, загнутым кверху лезвием, коньках можно было кататься и по тротуарам, и на катке, особенно, если он не был хорошо очищен от снега. Привязывали снегурочки к любой обуви (валенки, ботинки) ремешками либо верёвочками. Были ещё специальные съёмные зажимы, удерживающие «снегурочки» на ботинках.
Для катка более подходили «хоккейные» коньки. Они, как правило, крепились к специальным ботинкам заклёпками. Навсегда. Лезвия таких коньков затачивали либо на камне в точильной мастерской, либо дома – специальным инструментом.
И на самом «верху» находились гоночные коньки – «гаги». С длинными, далеко выступающими за носок ботинка, меньше – за пятку,  тонкими прямыми лезвиями. Кататься на них было не просто (сам пробовал), но – «шик».

Во время каникул организовывали летние городские пионерские лагеря (ели и ночевали дома). Учились различным полезным делам (например, правильно разжигать костёр) по «Книге вожатого» –  моей настольной книги детства. Я читал её – перечитывал. И в теории овладел всем, о чём там писалось. Но в походы мы не ходили.

А ходили с классом вдоль Литинского шоссе или по территории психиатрической больницы и собирали семена клёна. Для чего – не знал никто.
Сейчас вздыхают по исчезновению «вестника весны» – майского жука, забывая, что это жук-вредитель. Мы же собирали жуков, потому что в аптеках принимали их крылышки и платили за это. Какие лекарства изготавливали из этих крылышек – на это вопрос никто не давал ответа.

И ещё собирали мы металлолом. Во дворе школ возникали горы, составленные из прохудившихся вёдер, тазов, котелков, проржавевших касок – немецких и советских, старых умывальников, мотков проволоки, огромных деталей от тракторов и машин, и т. д. Надо было видеть, как десяток-полтора малышей волочат, словно муравьи – большую веточку, найденный ими кузов наполовину сгоревшего автомобиля. Даёшь стране металлолом! Даёшь стране металл – хлеб тяжёлой индустрии! Пионеры и комсомольцы – в первых рядах! Классы, школы соревновались не на шутку. Помогали родители-руководители: транспортом, самим металлоломом (отрывая от «своего» заводского), хотя и у них был план по металлолому.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   23