страница21/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

Не могу вспомнить, чтобы кто-либо из винницких самодеятельных талантов достиг всесоюзной славы. Когда на одной из олимпиад народного творчества открыли братьев Тринос, всем казалось, что это будущие Бунчиков и Нечаев – известный в СССР песенный дуэт. Оба были приняты в Винницкий медицинский институт, оба – через пару лет – перевелись в Киевский медицинский институт и одновременно были приняты в Киевскую консерваторию (по классу вокала). Разумеется путь им прокладывали, ибо сами они из простой семьи. Отец их – рабочий электростанции (или располагавшегося рядом трамвайного депо – не вспомню точно). Окончили братья по два высших учебных заведения. Насколько я знаю, одно время «играли за Киевскую филармонию». Но, карьеру решили делать в медицине. Оба стали врачами-фониатрами (специалистами по физиологии и патологии голосового аппарата). В. А. Тринос защитил докторскую диссертацию. Умер относительно рано. Его брат – кандидат медицинских наук Леонид Андреевич Тринос – является ведущим на Украине специалистом по фониатрии и фонопедии. Он - заслуженный работник культуры Украины, Отличник здравоохранения Украины,  почётный член Российской общественной академии голоса. Оба брата проработали все годы научными сотрудниками Института отоларингологии АМН  Украины им. А.И Коломийченко. Как видите, в науке они пошли намного дальше, чем в вокале.

[Вот что вспоминает о братьях Тринос тот же Дмитрий Якиревич:


«Братьев Тринос я прекрасно помню. Вместе с ними много раз выступал в концертах. Старший был красавцем, и я помню взрослых девчат, откровенничавших, что доходят по нему. Он пел баритоном (в ходе учёбы в киевской консерватории у него сменился голос, и он запел басом), а младший – тенором. Их коронным номером в дуэте была “Песня боевых друзей” композитора Долуханяна. Первый куплет начинался так:

Позвольте вам представиться, мы старые друзья,


Желаем вам понравиться, мы оба - он и я.
Эх, два бывалых воина, прошли весь путь вдвоем,
Наградой удостоены, вернулись в отчий дом.

А ну, девчата, взгляните-ка на нас,


Ведь мы пригожие и ростом в самый раз!
К лицу мундиры приятелям-друзьям
Ах девушки, не скроем, вы нравитесь обоим
Ах девушки, скажите, а нравимся ль мы вам?»
(Я позволил себе несколько исправить текст, в соответствии с оригиналом. Слова Л.Некрасова- http://velikvoy.narod.ru/pesnya/17pesn/pesnya_boevyh_druzey.htm )]

Выпускник Винницкого педагогического института Алексей Одинец, которого я хорошо знал (он дружил с моим старшим братом и часто бывал у нас дома), был ведущим участником самодеятельного театра при Доме учителя. Проработав учителем истории всего несколько лет, он, к удивлению многих, поступил в Школу-студию МХАТа. Конкурс туда был не менее пятидесяти человек на место. Чем покорил Алёша приёмную комиссию – не пойму. Высок, с открытым лицом, с отличной дикцией. Но, в спектаклях мне он представлялся несколько однообразным. Будучи студентом, женился на красавице-сокурснице. Снявшись ещё студенткой в кино и ставши знаменитой (впоследствии – актриса Малого театра, народная артистка), жена оставила Алексея. Он же после окончания Школы-студии в 1958 г., уехал работать в Киев, в театре имени Леси Украинки. Читал стихи на телевидении. Потом ставил спектакли в театре, руководил телевизионными постановками. Но, крупным и известным актёром Алексей Сергеевич не стал.

[Предоставим слово Дмитрию Якиревичу:
"Прекрасно помню Алексея Сергеевича Одинца. Учитель 17-й школы, красавец, обаятельный, вежливый. Впервые я “сотрудничал” с ним осенью – зимой 1951 года, когда в школе готовился концерт, посвящённый 5 декабря, Дню “Сталинской конституции”. Работать под его руководством для, нас мальчишек, было сплошным удовольствием. Ему было тогда лет 25 – 27. И его мужское начало для многих из нас, чьих отцов забрала война, было немаловажным. Этот очаровательный молодой человек ещё в течение нескольких лет проводил с нами и внеклассную работу. Мне запомнился также школьный вечер зимой 1954 года, он был посвящён 300-летию воссоединения Украины с Россией. И А. С. был ведущим ученического вечера. Положа руку на сердце, скажу, что никто из учащихся или педагогов, да мало кто и из актёров владел в такой степени русской сценической речью, как он."]

Из чтецов того времени остался в памяти ученик старших классов, а потом студент педагогического института Борис (?) Остромогильский. Обладатель звучного, приятного тембра голоса. Декламировал он прекрасно. Его выразительными стихотворными здравицами в честь – сами понимаете, чего и кого – нередко открывались торжественные вечера.

Мне представлялось, что любительский симфонический оркестр был создан в конце 50-х годов. Дмитрий Якиревич возразил мне. Возможно, я ошибся: у каждого свои «хитрости» при точном отсчёте того времени. Тем более, Д. Якиревич знает о музыке и понимает в ней намного более меня.
[Посему и предоставлю ему слово:
«…любительский оркестр был создан уже после 59-го года, т. е. после моего отъезда. Но в середине 50-х, когда отмечался юбилей Глинки, собрали музыкантов (включая ансамбль из театра – они оказались нашей элитой; хорошо помню трубача Бочковского, у него была очень красивая жена Тамара Мантула, работавшая в радиокомитете) со всего города, включая учащихся музыкальной школы. Многих инструментов не хватало, и вместо них ввели специальные баяны – с тембром этих инструментов! Дирижировал педагог музшколы Иосиф Григорьевич Липовецкий. Я помню, как хороший хор в нашем сопровождении спел “Славься!”. Всё было похоже, за отсутствием колокольного звона. В этом месте дирижёр отмахал несколько пустых тактов. Мы знали, что тут звучат колокола, ну а те, кто в зале муздрамтеатра понимал, что к чему, тоже, разумеется, разобрались.»]
Очень, на мой взгляд, интересное дополнение к этим воспоминаниям.

И – последнее. Что никак не относится к художественной самодеятельности. Но, рассказать об этом почему-то хочется. Именно – здесь.


В начале пятидесятых годов в Виннице появился странноватый мужчина. Лет сорока от роду, рослый, умеренного телосложения, с каким-то «не нашим» лицом. Румынским, что ли. Одет он был необычно. Во что-то, напоминающее поношенные театральные костюмы. А, главное, он шёл и пел, шёл и пел, шёл и пел. И не какие-либо песенки, а арии из известных и неизвестных мне опер. Пел их не до конца, неожиданно обрывая,  переходя от одной арии к другой. Не могу сказать, что пел очень хорошо. Однако музыкальная школа и неплохой голос давали о себе знать. Через несколько недель внезапно-неожиданно появившийся уличный певец так же внезапно-неожиданно исчез. Навсегда.

Винничане, само собой разумеется, судачили по поводу загадочной личности. И из в уст уста передавалась легенда о похожем случае до войны. Только тот уличный певец распевал, разнося свежевыпеченные баранки. И тоже выглядел не совсем нормальным. Когда же в Винницу вошли немецкие войска, разносчик баранок появился на улицах Винницы в легковом автомобиле, одетый в форму офицера вермахта. То есть, «певец» был немецким шпионом, засланным в СССР.


Оккупация Винницы, война завершились не так уж давно. Начали появляться первые «книги о шпионах». Одна из самых популярных тогда (и, возможно, одна из самых первых по этой теме) – военно-приключенческая повесть «Над Тиссой» Александра Авдеенко (1954). Её содержание: история разоблачения агента иностранной разведки, попавшего под подозрение бдительных колхозников и работников ГБ  (в 1958 г. по книге был снят одноименный кинофильм). Плакаты со всех сторон предупреждали: «Болтун – находка для шпиона!». Так что, удивляться указанным выше пересудам винничан не стоит: шпиономанией был пропитан воздух.

И ещё – вот это. Для Гитлера засылка шпионов в СССР оказалась простым делом. Он заранее поселил их в те районы Польши, Чехословакии, Румынии, которые после заключения  Пакта Молотова-Риббентропа достались Сталину. И сотни подготовленных к собиранию секретных сведений, диверсиям и пр. жителей указанных регионов не только оказались, не переходя границы, на территории СССР, но и получили паспорта граждан СССР. А потом разбрелись они по всей стране. О таких мне рассказывали, например, в Поволжье.

Вот и винницкий исполнитель оперных арий подозревался как возможный шпион. Конечно, это было не так. Но, кем он всё-таки был – этот уличный Карузо?

ПАРК  КУЛЬТУРЫ  И  ОТДЫХА

Парк культуры являлся, можно сказать, главным общедоступным культурным заведением тех лет. Любимым местом отдыха винничан. Каждый из них мог найти в Парке что-то для себя.

Для меня первые впечатления о Парке связаны с фейерверком.


Тогда несколько раз за лето  устраивали в Парке фейерверки. То ли война приучила к огню, то ли порох некуда было девать, то ли начальству нравилось. Пиротехники временами либо смешивали составы неверно, либо материалы были некачественные – тогда случались происшествия, даже со смертельным исходом. Об этом тут же узнавал весь город, хотя в газетах о таких вещах не писали. Ракеты взрывались не всегда, как положено было, высоко в воздухе, а – ещё не взлетев на должную высоту или после приземления. Или же вертушки лопались – и осколки разлетались в сторону зрителей. И – тому подобное.

Меня привлекали фейерверки не разноцветными огнями, а надеждой схватить что-то интересное. Дело в том, что некоторые ракеты уносили вверх маленькие парашютики, которые затем плавно опускались с различными игрушками или конфетами. Раз такой парашютик приземлился даже у нас во дворе (откуда была запущена ракета – никто не понял). Вот в азарте – первым подбежать к такой «манне небесной» – оторвался я от державшего меня за руку взрослого и попал в самое пекло, где всё вокруг взрывалось и сверкало. От страха я залез под скамейку (было это недалеко от здания Летнего театра), откуда меня, испугавшись моей пропажи, потом вытащили ещё более бледные, чем я, взрослые. Стыдно мне не было. На фронте, во время бомбёжки солдаты, ведь, тоже прятались в блиндажи.  И доски скамейки даже чем-то напоминали стенки блиндажей, которые я видел в кино. Чего это взрослые всем об этом рассказывают?

Главный вход в Парк был тогда со стороны улицы Хлебной. От входа, за которым справа находилось деревянное, баракообразное здание управления парком, вели две широкие аллеи. Одна – прямо, в сторону Летнего театра, другая, налево, в сторону летней эстрады. В середине каждой – красивые цветочные клумбы. А по бокам – большие щиты, на которых в разные годы были то портреты советских вождей – членов Политбюро, то – графики наших достижений в сборе урожая, добыче угля, выплавки чугуна и стали, то – политическая сатира.

Карикатуры каждую весну обновлялись в соответствии со злободневными (разумеется, с точки зрения партийных идеологов) темами внутренней и международной жизни. Не знаю, кому принадлежала идея и авторство рисунков, но стихотворные подписи под ними сочинял адвокат Бесов, внешне чем-то слегка похожий на знаменитого в те годы московского клоуна Карандаша, которого мы видели в кино. Но Бесов, в отличие от Карандаша, не собирался никого смешить, имел всегда очень серьёзное выражение лица, ходил с огромным портфелем. Бесов писал стихи ещё до войны и был, по слухам, членом Союза писателей УССР.


Например, под рисунком, изображающим (на фоне карты Индокитая) искалеченного, в ободранной военной форме, кое-как перебинтованного, опирающегося на костыли азиата – такое вот рифмоплётство Бесова. «Император Бао-дай просит помощи: Подай!
Его помощью снабдили – костыли ему вручили» (в 1949-1955 годах бывший император Аннама Бао-дай возглавлял созданное на оккупированной французскими войсками территории Вьетнама марионеточное государство).
Ну, и что с того, что «снабдили – вручили»: глагольной рифмой не брезговал и сам Александр Сергеевич Пушкин (это я сейчас так думаю).

Щитами с рисунками, под которыми были стихотворные шедевры Бесова, была установлена с обеих сторон аллея, ведущая от главного входа в парк к главной площади парка (где и находилась в те годы летняя эстрада). И это было правильно: лишь «политически подкованные» отдыхающие имели право гарцевать на главной площади, то есть, себя показать и на других поглядеть.

И я, школьник младших классов, кружил по главной площади. Более того, посещал даже некоторые концерты на летней эстраде. С родителями, разумеется. Когда же немного вырос и начал бегать в парк сам, то слушал концерты, находясь за высокой оградой эстрады. Тоже было интересно.

В ту пору, да, и позднее – тоже, в Виннице гастролировали почти все советские знаменитости. Филармония и директор Парка культуры и отдыха имени М. Горького, как официально называлось это наиболее массово посещаемое культурное заведение города, Михаил Касьянович Шереметкер,  вероятно, не должны были для этого прилагать особых усилий. Из Киева, где, само собой разумеется, выступал весь цвет советской культуры, путь на Львов или Одессу, где им тоже полагалось обязательно побывать, лежал через Винницу. Можно было на один - два вечера задержаться, особенно в летнее время, когда город был в зелени, а на рынках – полно всего.

Рынки особенно привлекали бедных и изголодавшихся, во всяком случае, на овощи и фрукты, артистов московских, ленинградских и прочих российских театров. Не будет преувеличением сказать, что на винницких базарах они просто жировали: всё, всё, всё – свежее, вкусное, дешёвое. Жирное почти парное молоко и ядрёный варенец, желтоватый творог и пастообразная сметана, огромные, всех цветов яблоки, красная и чёрная смородина, невиданной величины зелёно-коричневые груши Беры и матово-синие сливы, крупная сочная вишня и тугой крыжовник, садовая и лесная малина, сахаристые на изломе, причудливой формы томаты и маленькие продолговатые помидорчики, пупырчатые огурчики и плотная редисочка, пахнущая лесом земляника и таящая во рту клубника, только что вырванные из грядки, с капельками влаги на ярко-зелёных трубочках лук и молодой чесночок, ни разу в жизни дотоле ими не вкушаемые шелковица и черника, тернослива и ежевика, брусника и голубика (эти ягоды привозили из соседних, болотистых Житомирщины и Ровенщины), варёная кукуруза… Многие фрукты и ягоды продавались на вёдра – мера веса или, правильнее, объёма северянам прежде не знакомая. И покупалось на рубль-полтора ведро кисловатых яблок-папировок или медово-сладких, с янтарной желтизной груш-лимонок – хватало на всю компанию. А поздней осенью и зимой рынок благоухал самодельной ветчиной, домашней свиной колбасой, кровянкой, свежим и копчёным салом, соленьями, квашеной капустой, маринованными грибочками…

Я уже об этом писал выше. Повторюсь. У крестьян не было денег: в колхозах они работали почти что задаром, получали лишь кое-что натурой (зерном, сахаром) – и всё с приусадебных участков, с подворья несли-везли на базар. Одежду и обувь, мебель и садовый инвентарь, керосин для лампы и примуса (керосинки), сладости и школьные тетради детям, да, мало чего ещё требовалось им! – это купить можно было только за деньги. Отсюда – и обманчивое изобилие, и дешевизна на так называемых колхозных рынках: селяне зачастую продавали то, в чём сами нуждались.

Многие артисты жили не в гостиницах, где на всех мест не хватало, да, и было дороговато, а снимали на пару недель гастролей частное жильё (нередко с артистами приезжали их родные, не работающие в театре). Эти несли с базара, кроме прочего, парную говядинку и свининку, кур и яйца, рыбу и грибы – то, что требовало кулинарной обработки. Даже заготавливали варенье на зиму. Наготовив, наевшись, отлёживались потом до вечера у реки. Часто приходилось видеть на сцене актёров с обгоревшими руками, спинами. Им хотелось набраться винницкого солнца на многие месяцы тусклого тамошнего климата…

Надо сказать, что концерты и театры хорошо посещались. Билеты стоили, даже с гастрольной наценкой, относительно недорого (отсюда и – нищенское жалование у актёров), да, и филармонические борзисты  работали не покладая рук, ибо их зарплата напрямую зависела от количества проданных (распространённых) ими билетов. Не знаю, в каком словаре можно найти это слово – борзист. Оно и по звучанию, и по смыслу похоже на слово борзый = быстрый, резвый («Как ветер, быстр мой борзый конь, тверда моя рука!» М. Горький, Макар Чудра) – борзистов поистине, как волков, «кормили ноги». Но, расшифровывается это слово так: Бюро по Организованной Работе со Зрителем. Самым известным борзистом был маленький, живой, постоянно выхаживающий с большим портфелем старикашка по фамилии Брянский. Вся жизнь этого винницкого старожила-еврея была связана с искусством. Или, правильнее сказать, проходила рядом с таковым. Его лично знали многие эстрадные и театральные корифеи: от Леонида Утёсова до Гната Юры.  Во всяком случае, это утверждал сам Брянский.


Его манера постоянно шутить не всеми воспринималась должным образом, многие считали его чуть ли не придурковатым. Раз он стоял впереди меня в очереди в железнодорожную кассу (ехал куда-то недалеко вербовать зрителя в театр или на концерт). Достоявшись до окошка, он попросил билет «в вагон, где играют в домино». Надо было видеть при этом лицо кассирши!

Так, вот, после войны в Винницу приезжали уже упоминавшиеся Любовь Орлова (выступала в кинотеатре имени Коцюбинского, где тогда  директорствовал тот же Шереметкер), Исаак Дунаевский (дирижировал одесским хором, исполнявшим его сочинения, в только что восстановленном здании музыкально-драматического театра), там же в театре пели дуэтом Бунчиков и Нечаев (распеваемые ими песни звучали по радио с утра до вечера), разливался тенорок Михаила АлександрОвича (1914-2002) в советско («Вот, солдаты идууут, громче песня несёёётся…» – итальянском («В честь красоткии-сииньориныы день и ночь поют аккооорды мааандолины…») репертуаре [Михаил АлександрОвич – очень популярный певец, непременный участник всех праздничных концертов в Кремле – уехал в Израиль в 1971 г., ещё задолго до того, как эмиграция туда советских евреев стала массовым явлением. После этого его имя никогда и нигде не упоминалось, пластинки с его записями исчезли из продажи. Все думали, что он умер].

А на парковой летней эстраде чародействовал своей дирижёрской палочкой над симфоническим оркестром полуслепой Юрий Фёдорович Файер (1890-1971) из Большого театра. Отойдя подальше от ограды летней эстрады можно было даже немного увидеть дирижёра, стоявшего на возвышении.
[И здесь мне хочется привести воспоминания читателя Дмитрия Якиревича:
"Вы вспоминаете о выступлении в Виннице Юрия Фёдоровича Файера. Я могу кое-что добавить. Это произошло летом 1956 года. Тогда на центральной эстраде в течение полутора месяцев ежедневно (!!!) выступал Львовский симфонический оркестр. С оркестром прибыли его дирижёры: Исаак Паин (главный), Пелехатый (имени не помню) и Юрий Луцив. Это было грандиозная культурная прививка, ибо в Виннице не было своего оркестра. Львовяне привезли десятка два программ, в основном этот была классика, но были представлены и советсткие композиторы, которые ныне уже тоже стали классиками. Регулярно появлялись солисты из разных городов: скрипачи, пианисты, певцы. Практически все вечера оркестр обходился своими дирижёрами. Но на два вечера – балетной музыки – так они были объявлены, прибыл Файер. Надо сказать, что он почти ничего не видел и дирижировал всё наизусть. Впрочем, то, что он знает все партитуры наизусть, было хорошо известно любителям музыки. Храню личное приятное воспоминание: я преподнёс ему цветы. Но главное впечатление: вслед за этим он дирижировал исполнением “Персидского марша” И. Штрауса. Держа в руках букет. Он повернулся лицом к публике и махал букетом вместо дирижёрской палочки."]

Сиди Таль (1912-1983), исполнявшую еврейские песни и рассказывающую еврейские же хохмочки,  видно не было. Но, был слышен постоянный хохот зрителей. Прогуливающиеся вокруг эстрады тоже улыбались, хотя идиша не знали. Мне же до невозможности хотелось узнать, над чем же все так хохочут.


Через пару дней один из моих соучеников передал, со слов его родителей, бывших на концерте, содержание шуток Сиди Таль.

Рассказывала она, например, какой тощий у неё муж. « Когда он идёт с тростью, то издалека трудно разобрать, где мой муж, а где трость». «Однажды», –  продолжала она, – «я выложила пятаками один рубль – и он сел на монеты; так, представьте себе, было видно 95 копеек!».


Я только улыбнулся: во время концерта, в той атмосфере было, наверное, намного смешнее.

Когда кто-то с опозданием реагирует на шутку, то говорят: наконец-то, дошло, как до жирафы. С чем же сравнить то, что по-настоящему эта шутка «дошла» до меня приблизительно через… четверть столетия?

В 1976-м я ехал через Москву на свадьбу в Винницу. Опоздал на поезд. Взглянув на расписание движения поездов, я понял, что если не уеду следующим – бухарестским, кажется, поездом, то на свадьбу не попаду. Поезд этот отправлялся приблизительно через час. Время на перекомпостирование билета ещё было. Но, свободных мест в поезде – нет. И это походило на правду (не всегда в кассах знали, сколько осталось свободных мест – проводники «зажимали» места, сажая потом безбилетных пассажиров за «живые» деньги), так как на железной дороге в январе-феврале (время студенческих зимних каникул) всегда с билетами было особенно тяжело. С большим трудом (и известными «хитростями») я приобрёл билет в спальный вагон.

Тот СВПС, в который я получил билет, имел двухместные купе, причём между каждой парой купе размещалась …душевая комната. Горячей воды, конечно, не было, но это уже, как говорится, другой разговор. Так, вот, вагон был практически пуст. В первом купе, рядом со служебным купе проводника, ехала София Ротару – эстрадная певица №2 (после совсем недавно стремительно ворвавшейся на всесоюзную арену Аллы Пугачёвой, если не считать тогда уже 70-летней Клавдии Шульженко) с мужем, второе купе было свободным, в третьем получил место я, четвёртое было опять же свободным, в пятом кто-то находился. Всё. Моим соседом по купе оказался житель  Черновиц, откуда, кстати, лишь менее года перед этим перебралась в Крым Ротару. С соседом по купе мы быстро разговорились. Он-то мне и сказал, что в вагоне едет администратор Ротару, муж очень известной в прошлом еврейской певицы Сиди Таль. События, о которых я писал выше, тут же всплыли в моей памяти. И сосед, словно почувствовав мой горячий интерес к «мужу Сиди Таль», спросил, хочу ли я с ним познакомиться. «Что за вопрос?!» – искренне удивился я. Эмиль (так звали соседа) сходил к нему в купе, а потом сообщил, что минут через десять мы сможем пойти туда вместе.

Через полуоткрытую дверь купе заметил я сначала крупную узловатую трость, изогнутая ручка которой у основания была окаймлена серебряной чеканкой. А затем увидел и его, «мужа Сиди Таль» –  высокого, на вид примерно семидесятипятилетнего. Пиджак, несмотря на то, что под ним, поверх рубашки, был плотный пуловер, всё же висел на тощем теле администратора. «Муж Сиди Таль» сидел, забросив одну ногу на другую, и штанины брюк спадали с них, словно с жердей. Длинные пальцы рук – косточки, обтянутые бледной, с синеватым оттенком кожей, выглядели ещё тоньше из-за отягощавших их нескольких крупных перстней и массивного обручального кольца. Впалые щёки его, казалось, выдавливали изо рта вставные челюсти с крупными, неестественно белыми зубами… Было отчего рассмеяться, вспомнив шутки его жены.

Но моё расплывшееся в улыбке лицо было воспринято как знак радости от возможности послушать рассказ удачливого менеджера (это название, ещё чуждое в СССР, ему подходило больше) об очень успешных, только что завершившихся 10-дневных гастролях Сони (имелась в виду, конечно, София Ротару) в Ленинграде, о том, что он в Министерстве культуры СССР уже всё согласовал – и скоро Соня отправится на гастроли в Канаду.


Об огромных суммах «авторских», получаемых композиторами, чьи песни Соня исполняет (назывались десятки тысяч рублей – на самом деле, в то время огромные деньги)…

Я, в свою очередь, сообщил ему, что в детстве имел счастье слышать его жену, о её триумфе на летней эстраде винницкого парка. «Да, она была неповторима!»,–  как бы дополнял он мои воспоминания. «Знаете ли вы, что в Бухаресте имеется театр Сиди Таль?!». Он произнёс это – с еврейско-румынским акцентом, свойственном его размеренной речи – буквально так, а не «театр имени Сиди Таль». Как это следовало понимать, не знал я тогда, не знаю и сейчас.

Еврейский театр, сохраняющий традиции и даже, возможно, репертуар певицы, начинавшей ещё в буржуазно-помещичьей Румынии, где евреи, проживавшие там со 2-го века нашей эры (тогда это была римская провинция Дакия), чувствовали себя почти хозяевами? Где король Михай I даже во времена военно-фашистской диктатуры Йона Антонеску, как я где-то читал, считал для себя возможным появляться на балах в сопровождении своей любовницы-еврейки – дочери крупнейшего банкира? Или, всё-таки, просто еврейский театр, носящей имя любимицы бухарестской публики довоенных лет?

1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23