страница3/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

[Читатель Михаил Нисин уточнил: «Пятым пунктом каждой анкеты после фамилии, имени, отчества и года рождения надо было написать национальность. Поэтому, евреев относили к «инвалидам пятой графы», а не четвертой…». Он, конечно, прав в том, что чаще говорили «инвалид пятой группы», о чём мне по телефону также указали мои знакомые. Почему же я написал о «четвёртой группе»?
Пятая графа – национальность – была в «личном листке по учёту кадров» (так, вроде бы, называлась эта анкета). Этого листка у меня перед глазами нет. А, вот, старый паспорт – лежит. В нём, правда, без нумерации, следующая последовательность: ФИО, дата рождения, место рождения, национальность, кем выдан паспорт. Отсюда – и моя «инвалидность четвёртой группы», сразу же после официальных трёх групп инвалидности:  3-я – ограниченно трудоспособный(ная), 2-я –  нетрудоспособный, 1-я – нуждающийся в уходе (моя краткая расшифровка степеней инвалидности). «Инвалид четвёртой (пятой) группы» в описываемое мной время –  абсолютно непригодный для работы в партийных и комсомольских органах, органах КГБ и милиции, народным судьёй, для поступления в полузакрытые вузы и кое-куда ещё (за редчайшим исключением). Кстати, более редким, чем, например, РАБОТАЮЩИЕ инвалиды 2-й группы.]

Наверное, лучше как раз тут и упомянуть об антисемитизме в СССР. Бытовой антисемитизм иногда в Виннице проявлялся. Любимое обвинение: «ты (еврей) воевал в Ташкенте». Я тогда ещё не знал, что на самом деле многие еврейские семьи эвакуировались в Среднеазиатские республики СССР – и удивлялся. Удивлялся я, тем более, что в школьном учебнике истории писалось, сколько процентов каких национальностей участвовало в боевых действиях, сколько было награждено, сколько стало Героями Советского Союза. Конечно, ни одной цифры не помню. Хорошо помню только, что слова «еврей» учебники истории не избегали. Так, в биографии Карла Маркса стояло «сын адвоката-еврея». Зачем это? – не мог понять тогда я. Не понимаю и сейчас. Маркс был интер-националистом и не был евреем (иудеем).

Но, вот, коснувшись этой темы, сделал запрос в интернете: http://www.usfamily.net/web/joseph/evr_v_vel_otech_voyne.htm
http://www.jewniverse.ru/biher/AShulman/30.htm
Оказывается 500 000 (10 процентов еврейского населения, включая население территорий, вошедших в состав СССР после 1939 года!) было в действующей армии. 200 000 из них погибли. Около 150 стали Героями. Примерно 200 были генералами. И т. д.  Кого интересует больше – посмотрите. С другими национальностями сравнивать, полагаю, не этично, хотя и в этом сравнении евреи выглядели бы неплохо.
Из 33150 винницких евреев в армию летом 1941 г. было призвано 9500 человек.

Государственный антисемитизм был заметен поначалу (в первые послевоенные годы) только в самых высоких сферах. Так, понятно, что среди партийной и советской верхушки области и города евреев днём с огнём нельзя было найти. Но среди руководителей организаций их было немало. Телефонную станцию возглавлял Майзенберг, сберкассу – Зильберт, Союзпечать – Зарудий, различные больницы – Солитерман, Гааз, Кадиш, Марьянчик, «Скорую помощь» – Бродская, областную станцию переливания крови - Коган, стоматологическую поликлинику - Поляченко, медицинское училище – Лойферман, кинотеатр им. Коцюбинского, а потом Парк культуры и отдыха им. Горького – Шереметкер, в мединституте заведовали кафедрами профессора Бритван, Левин, Лекарев, Милимовка, Шкляр, Шраер, Ярославский, доцент Ройзман.


[Областным аптечным управлением заведовал Эдельман; лабораторией галеновых препаратов руководил там Рувим Яковлевич Акивисон (из дополнения читательницы Зои Акивисон).]

Строительным трестом руководил Леонид Рузман. Трест этот начал в конце 50-х и успешно продолжил в дальнейшем строительство нового жилого массива «Вишенка». Л. Рузман был удостоен ордена Ленина. Тем не менее, решил эмигрировать в Израиль. Что и совершил, несмотря на всевозможные препятствия этому со стороны властей.


Военный строительный трест (так называемое УНР – управление начальника работ) возглавлял полковник Давид Абрамович Добровинский. За восстановление сгоревшего в войну здания Дома офицеров был награждён именными часами.

Директором музыкальной школы (она была на улице Котовского) был тоже еврей. Фамилию его не могу указать, но помню, что он добровольно (или «по указанию партии») уехал в 1949 г. в Биробиджан – «столицу» образованной по велению Сталина Еврейской АО. В той школе я, кстати, познавал азы музыкальной грамоты и техники игры на скрипке. И преподавательницей моей была красавица, которую я ещё упомяну.


[Как мне сообщил в октябре 2009 г. читатель Вадим Драк из США, звали директора музыкальной школы Исай Давидович Гирзон. Он действительно организовывал сеть музыкальных школ на Дальнем Востоке. Потом эмигрировал в Израиль, затем – в США, где и умер.
Исай Давидович был участником ВОВ. В войну потерял ногу (и я об этом вспомнил).]
[А вот дополнение Дмитрия Якиревича, учившегося в этой школе:
"Наконец, стоит напомнить, что после Изи Герзона, уехавшего в Биробиджан (название столицы еврейской автономии я впервые услышал именно в таком контексте), музыкальную школу возглавил Борис Романович Шер. Член партии, получивший, видимо, прекрасное гимназическое образование, успевший креститься до революции. Пользовался громадным авторитетом: и за счёт музыкальной эрудиции, и за счёт общей культуры. Году в 1959-м или 1960-м его сместили с должности, точнее “ушли на” пенсию. Некоторые евреи объясняли это антисемитизмом. Но сам Б. Р. никаких национальных еврейских сантиментов никогда не проявлял: если очень редко заходила речь на эту тему, то он говорил, что является русским. Его место занял довольно молодой Юрий Павлович Викторовский. Хоть и не закончивший консерваторию, но очень способный пианист и даже вокалист."]

Спрашиваете, откуда я – весьма юный в те годы – это знаю. Во-первых, большинство перечисленных фамилий говорят сами за себя. Во-вторых,  дети одних учились в нашей школе, с детьми других я познакомился где-то в ином месте (город-то был, особенно его центр, невелик). В-третьих, я «с младых ногтей» читал «Вiнницьку правду».

Кстати, зам. редактора этой областной газеты был тоже еврей – Ландер ( в заместителях у разных начальников ходили десятки евреев; моими однолетками были и сын Ландера, и, соответственно, дочь и сын  главного бухгалтера и главного механика суперфосфатного завода Бараца и Юлиша; на год моложе меня был сын главного финансиста облздравотдела Лехтмана, кстати, будущий московский профессор-медик). И – оба «придворных» фотографа, имевших право запечатлевать на плёнку начальство, праздничные демонстрации, торжественные заседания, знаменитых доярок и скотников, и т. п., были опять же евреями. Один из них – Попелянский,  другой – Копыт. Только эти две фамилии стояли почти под всеми фотографиями в единственной тогда винницкой газете. Попелянского знали все, хотя бы, внешне. Ибо внешность его была впечатляющая: выше среднего роста, плотный, с правильными чертами лица и огромной седой шевелюрой. На груди и на плече – несколько фотоаппаратов. И постоянно ищущий взгляд: кого бы или что бы ещё щёлкнуть, с какой точки – лучше?
Копыт был высокий, худой, нескладный, с лицом типа физиономии французского киноактёра Фернанделя, когда тот строил рожицы. Привлекал Копыт внимание этим лицом и несколькими висящими на его тощей шее дорогостоящими фотоаппаратами.

То, что в редакции «Винницкой правды» (фото)тон задавали два еврея, я могу предположительно объяснить вот чем. Наверное, мало кто помнит  обошедший весь мир снимок девочки, вручающей цветы Сталину на трибуне. С этого снимка начался головокружительный успех московского фотографа Евгения Халдея. Ему было дозволено запечатлевать для истории самые важные события из жизни вождя. А ведь Халдей тоже был еврей. Словом, провинция во всём копировала столицу.

Так, вот, вернёмся к антисемитизму тех лет.
Пресловутое «Дело врачей» Лечсанупра Кремля (из девяти арестованных в январе 1953 г. врачей шесть были евреями) значительно изменило ситуацию.
Эшелоны с товарными поездами стояли наготове. Бараки Сибири, Казахстана, Дальнего Востока ждали планируемых к переселению евреев. А на  местах началась буквальная травля евреев на всех уровнях.

Кто из руководителей-евреев ушёл сам, кого «ушли». Потом, всё же, вернули. Того же Солитермана – главврача СПЕЦБОЛЬНИЦЫ (обкомовской, значит). Я помню этого седоволосого приятного на вид пожилого мужчину, прогуливавшегося всегда с крупным мохнатым белым псом неизвестной мне породы. Такие псы в ту пору были редкостью. Собак в городе держали, но – небольших дворняжек.


Михаила Касьяновича Шереметкера сняли с должности директора Парка и назначили директором стадиона «Локомотив». В ту пору этот стадион влачил жалкое существование. Времена его расцвета в связи с футбольной командой того же названия были хотя и близкими, но ещё не наступили. Шереметкер залил там беговые дорожки, организовал прокат коньков – и стадион на одну зиму ожил. Как только лопнуло дутое «Дело врачей» (вскоре после кончины автора высоконаучного труда «Марксизм и вопросы языкознания»:
Товарищ Сталин, вы большой учёный —
В языкознанье знаете вы толк,
А я простой советский заключённый,
И мне товарищ — серый брянский волк.
                                    Юз Алешковский),
Шереметкера вернули в Парк культуры и отдыха, где он и хозяйничал до выхода на пенсию.

В заключении этой главы – очень грустная история.


Был в Виннице известный адвокат – Лев Александрович Шаин. Работал он юрисконсультом, вроде бы, на суперфосфатном заводе. Был лучшим специалистом по хозяйственным спорам. Маленький, с брюшком, бритоголовый, он всегда как-то очень убедительно, с мягко вибрирующим «р» и едва ощутимым еврейским акцентом, высказывал своё мнение. Участвовал он не раз в вечерах «Вопросов и ответов», проводимых летом на открытой эстраде Парка культуры. Перед выборами – в клубах, пр. (на избирательных участках). Естественно,  в вечерах, посвящённых юридическим вопросам.
Он – из винничан и перед войной проживал с женой и сыном тоже в нашем городе.

Здесь следует упомянуть следующее: несмотря на то, что уже с 1933 года, после прихода Гитлера к власти, в Германии и завоёванных ею землях началось преследование евреев, что печально знаменитая «Хрустальная ночь» произошла ещё в 1938-м году, что немецкие евреи, преодолевая различные препятствия, бежали из Третьего Рейха, в Советском Союзе обо всём этом перед началом войны было мало или почти ничего известно. До самого дня нападения фашистов на СССР Гитлер официально был «другом нашей страны». Поэтому ни по радио об истинном положении в Германии не сообщали, ни в газетах не писали. И евреи Советского Союза находились в неведении того, ЧТО им грозит в случае контакта с немецкой армией. Они жили старыми представлениями о том, как относительно свободно чувствовали себя полмиллиона евреев в кайзеровской Германии. Или во времена Веймарской республики. В СССР же всё исконно еврейское постепенно вытеснялось.

Отец Шаина – верующий еврей, как и его приятели-евреи,  хлебом-солью встречали приход немцев в Винницу. Вскоре встречавшие, как и все прочие евреи, за самым малым исключением, были расстреляны армией «народа  вы-со-чай-шей  куль-ту-ры» (разъяснение встречавших, почему они это делают).
Произошло это 19.09.1941 г. (второй массовый расстрел евреев Винницы – 16.04.42). Об этом – на многих страницах интернета. В частности:
http://www.holocf.ru/facts/918
http://obozrevatel.com/news/2007/7/4/178359.htm
http://www.pluto.hop.ru/holocaust/menu1.html
http://photo.ukrinform.ua/rus/current/indexa.php?asearch=TRUE&event_id=236127
А, вот, Шаин-сын выжил: успел спрятаться под крыльцом своего дома. Он слышал и видел, как немцы расстреляли его жену и сына Эдика. Всё время оккупации Винницы немцами провёл Шаин вместе с юношей – сыном своего друга, почти наглухо замурованный между двумя стенами одного из домов Винницы. Семья украинцев, рискуя своей жизнью, спасла жизнь эти двум евреям. После освобождения Винницы пережившие несколько страшных лет Шаин и юноша, фамилия которого была Великий, остались без родни.

Шаин вскоре женился на тоже потерявшей в войну почти всех родных бывшей жене проф. Фишензона Раисе Абрамовне (отчество – ?), имевшей очень большой дом на улице Володарского. Поселился с ними как бы усыновлённый ими Феликс (так, если не ошибаюсь, звали Великого). То ли жена Шаина сумела каким-то образом сохранить свои богатства, то ли сам Шаин адвокатствовал очень успешно, во всяком случае, были они весьма состоятельными людьми. Шаин, к примеру, имел собственную машину с шофёром – в те годы исключительный случай!

Чтобы уже завершить с историей о Шаине и Великом, расскажу, чем их невольно-вольное родство закончилось. Феликс Великий окончил Винницкий медицинский институт, работал врачом-рентгенологом. Женился на враче-педиатре из Киева. Его жена, как рассказывали, была приёмной дочерью погибшего на войне сына Раисы Абрамовны. (Какие только переплетения судеб не встречаются в жизни!). Жили они в Виннице. Странную картину представляла эта пара: она была наполовину ниже очень высокого и очень толстого Великого. Появился у них ребёнок. А вскоре после этого они разошлись. Одновременно поссорились навсегда Шаин и Великий. Последний переехал во Львов, где ректором медицинского института стал бывший винницкий профессор-хирург Даниленко. Даниленко руководил кандидатской работой Великого, поэтому устроил его на кафедру рентгенологии (ему, особенно поначалу, нужны были свои люди в чужом ещё для него институте и городе – и взял он с собой во Львов не только Великого).

[Читатель Михаил Нисин сообщил следующее:


«Немцы расстреляли семью Л.А. Шаина. Ему удалось спастись благодаря ручной тележке на которой он развозил немцам воду, став таким образом полезным для новой власти. Он, конечно, понимал, что только отсрочил свою гибель и пытался для спасения своей жизни уехать из Винницы. Он сошелся с вдовой профессора Фишензона, которая имела средства для оплаты их совместного спасения. Они перебрались в Жмеринку, где румынские власти организовали еврейское гетто. Ожидая оказии для переезда в Жмеринку, они обнаружили под крыльцом дома прятавшегося там еврейского мальчика. Они приютили его и увезли с собой в Жмеринку. После войны Миша Великий, так звали мальчика, закончил мединститут и работал рентгенологом в Виннице и Львове. Приемная мать женила его на своей родственнице из Киева. Эта пара смотрелась очень комично. Он почти двухметрового роста и соответствующего веса, а она свободно проходила под его вытянутой рукой. Вскоре они разошлись.»]
Свидетелей событий военных лет, наверное, и М. Нисин не знал. Пересказывает, как и я, вероятно, слышанное от кого-то. Так что комментировать эту версию я не буду.

СНОВА  ОБ УЛИЦАХ  ГОРОДА

И ещё –  последнее (пока) воспоминание об улицах моего родного города, после чего вернёмся мы на Пушкинскую. Шоб я так жыл ! (После предложения слушателя «Побожись!» – для подтверждения правдивости сказанного – следовала означенная выше «клятва»; а, нередко, и во время самого рассказа, когда по глазам слушателей становилось ясно, что они рассказчику не верят).

От моста через Южный Буг начинались сразу три улицы. Прямо круто вверх  устремлялась улица Ленина.  Налево, полого загибалась дугой, вдоль реки – улица Свердлова.  Направо – медленно поднималась улица Первомайская [ранее: Торговая (до 1910 г.), Романовская (1910—1921), Владимира Великого (1941—1944)].


Первая, прорезая центр города, упиралась в базар, называющийся Калича. Старожилы объясняли это название тем, что когда-то на базаре скапливались калики. Этим словом (сейчас почти не употребляемым в русском языке) называли паломников (странников) или нищих (чаще, слепых нищих), собирающих милостыню пением духовных стихов. Сергей Есенин даже посвятил каликам одно из своих стихотворений: «Проходили калики деревнями, выпивали под окнами квасу. У церквей пред затворами древними поклонялись пречистому Спасу». Видел я их и в те послевоенные годы, когда базар ещё существовал: с пропитанием на земле советской было всегда туговато, не говоря уже о страшно голодных 1946-1947 годах. Да и кладбищенская церквушка – маленькая  (наверное, только для отпевания покойников), из местного гранита сложенная, по-своему красивая – была невдалеке.

[Читатель Сергей Ярмоленко, кстати, глубоко интересующийся историей родного города, сообщил мне в ноябре 2009 г. ещё об одной версии возникновения названия «Калича»: «Относительно названия района Калича, читал про иную теорию происхождения. Возле рынка в дореволюционные времена была лужа, которая подпитывалась за счёт небольшого ручья (речки). Кони, преодолевая ручей или саму лужу, увязали в глинистой почве и травмировали себе ноги (каличились). При застройке этого района ручей был спрятан под землю, а лужа совсем исчезла. Впрочем ручей виден внизу улицы Хлебной.»]


[Соответствует версии читателя  М. Нисина: «Базар Калича получил название от Рички-Калички – ручья, который теперь упрятан под землю.»]

Улицы Свердлова и Первомайская как бы обнимали центр города.  Поначалу обе они шли почти параллельно излучинам реки, потом сначала Первомайская всё более и более от реки удалялась, а Свердлова отходила от реки не так сильно и – только в самом своём конце. Первомайская, сделав крутой поворот влево, упиралась в Литинское шоссе – как мы помним, продолжение (по направлению) улицы Ленина. Недалеко от её окончания (вдали от глаз людских) уже после войны было построено большое двухэтажное здание для епископа Винницкого и Брацлавского (до этого резиденция его была в небольшой усадьбе у окончания улицы Свердлова). Здесь располагалось также Управление епархии. А улица Свердлова утыкалась в ограждённую высоким забором огромную территорию психиатрической больницы.

Поистине начинались у моста три улицы, символизирующие вечные славянские ценности.
ВЕРУ – (в Б-га или в торжество солидарности рабочих всего мира: «Такого утра не было давно, Такое солнце не всегда бывает. Так празднично, так радостно оно, как будто в день великий Первомая!» А. Жаров, 1904-1984, вечно комсомольский поэт. «Воскресник»).
НАДЕЖДУ – (питать надежду хорошо питаться было даже в те времена не запрещено; наверное, поэтому столь популярной была тогда песня-пожелание: «Так, будьте здоровы, живите богато…» А «Книга о вкусной и здоровой пище» –  красочная, с изысканными рецептами приготовления блюд – приобреталась и теми, кто отдавал за неё последние деньги.)
ЛЮБОВЬ – ( к горячо любимому вождю и товарищу, доходящую до сумасшествия: « … мы так Вам верили товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе!» –  из «Коллективного письма советских поэтов товарищу Сталину»).

УЛИЦА  МОЕГО  МЛАДЕНЧЕСТВА  И  КОЕ  О  ЧЁМ  ВОКРУГ  НЕЁ

«И вот они опять – родимые места», как писал почти полтора века тому назад Н. А. Некрасов (тоже наш земляк, пробывший, правда, только два первых месяца своей жизни 1821-1822 г.г. в селе, расположенном рядом с близким к Виннице Немировым) в широко известном стихотворении «Родина». То есть, мы, наконец, на улице Пушкина. Внизу она как бы обрубалась улицей Свердлова, проходящей в этом месте почти рядом с берегом реки. Домов там, на берегу, не было по одной простой причине: в том месте в Южный Буг втекали канализационные воды, вроде бы, и очищенные на соответствующих сооружениях, расположенных, ну, в самом центре города. Воды эти, стремившиеся по открытому ручью в овражке, имели коричневато-зелёную окраску и страшно воняли.

А другим концом, заметно расширяясь, Пушкинская поднималась до улицы Ленина, прямо напротив здания городского совета (бывшая – в царские времена –  гостиница «Франсуа» ). Никаких других прямых сообщений с прочими улицами  Пушкинская не имела. Конечно,  дворами можно было попасть с Пушкинской на почти параллельно проходящие ближайшие улицы Козицкого (до 1921 г. – Богдана Хмельницкого, а ещё ранее – до 1910 г. – Театральная) и  9-го Января [ныне – Архитектора Артынова, а ранее – Бульварная (до 1910 г.), 19-го февраля (1910—1921) – в этот день в  1861 г.  Александром II был издан «Манифест об отмене крепостного права» в России,  Шевченко (1941—1944)],  но это – не в счёт. И особой длиной Пушкинская не отличалась, поэтому-то я и писал о ней как о переулке. Застроена Пушкинская была в основном одноэтажными домами. Из многоэтажных домов следовало отметить в первую очередь трёхэтажный, какой-то немыслимой архитектуры дом, фасад которого выходил на улицу Ленина, а по обеим сторонам были улицы Козицкого (справа) и Пушкинская (слева). Дом этот был известен всему городу, так как в нём располагалась самая большая аптека города (№1).

Кстати, аптека №2 находилась метрах в ста ниже по той же стороне улицы Ленина.  И, не найдя прописанного лекарства в одной из этих аптек, люди спешили в другую. А те, кто какие-то связи, знакомства имел, заглядывали и в расположенную впритык к аптеке №2 малюсенькую аптеку спецбольницы. И получали по обычному, не спецбольничному, рецепту нужное лекарство.

Были ещё две возможности поискать прописанное врачом и отсутствующее в указанных аптеках лекарство. Надо было ехать (пешком так «далеко» в ту пору никто не ходил) на Замостье. Там, сразу за мостом была ещё одна аптека (№3?) и далее, на другой стороне проспекта Коцюбинского, на первом этаже большого, из красного кирпича жилого дома, именуемого «домом железнодорожников», располагалась железнодорожная аптека. Ведомственная, так сказать. Но, как правило, при наличии лекарства аптекари закрывали глаза на то, что рецепт был выписан не в железнодорожной поликлинике или больнице.

Возвратимся в центр города. К дому, ядро которого составляла аптека №1. Не исключено, что этот дом был построен в дореволюционное время каким-то богатым аптекарем, ибо аптечные помещения – сразу это было видно – были задуманы как таковые изначально. С мраморными полами и ступенями, с красивыми металлическими поручнями. С выложенной на мраморе надписью «Аптека». С соответствующим интерьером, включая стеклянные прилавки, шкафы, полки, окошечки для подачи рецептов и получения лекарств, помещение для кассира. Там, за барьером, у старинного же кассового аппарата долгие годы сидела довольно пожилая ухоженная женщина, пальцы которой были сильно деформированы ревматизмом. Скрыть ей это было невозможно: и рецепт с написанными по его краю аптекарем ценами, и деньги, и сдачу, и квитанцию об оплате приходилось получать-давать вот этими скрюченными до ужаса пальцами. Посетители аптеки, среди них – и я, конечно, удивлялись самой возможности такими пальцами что-либо делать..

В многочисленных жилых помещениях с входами и с фасада, и со двора жило немало преподавателей медицинского института. Возможно, что там,  в первые десятилетия советской власти, находились учебные помещения фармацевтического института, преобразованного затем в медицинский. Со стороны Пушкинской улицы был вход в хлебный магазин – и в те времена, когда хлеб выдавали по карточкам, огромным очередям предоставлялась возможность «развернуться», так как Пушкинская улица в этом месте была, как уже сказано, широка и – ввиду малочисленности автомобилей – почти всегда пустынна. Только через несколько лет после войны, когда хлеб начали продавать свободно, а Горьковский автомобильный завод  выпустил достаточное количество легковых автомобилей «Победа», возникла у этого места одна из первых двух (вторая – у железнодорожного вокзала) стоянок такси.

Был ещё вход  в  небольшое помещение со стороны улицы Козицкого. Непродолжительное время там располагался ломбард. С этим словом у меня с детства связаны какие-то смутно-грустные ассоциации. Нет, я ничего в ломбард никогда не сдавал. Но небольшая повесть Е. Борониной «Удивительный заклад» произвёла на меня такое сильное впечатление, что память до сих пор обволакивает слово «ломбард» непонятной печалью.

А написал я подробно об этом доме потому, что его давно уже нет. Строительство нового здания городского совета (визави со зданием старого, на той же улице Ленина), сооружение перед ним памятника (удалённого, по слухам, ещё в 1993 г.) и площади Ленина привели к сносу этого дома.  А улица Пушкинская стала ещё короче, превратившись уже, в полном смысле этого слова, в тупик.

Пал тогда же, в самом конце 60-х (самом начале 70-х?) годов, жертвой означенного строительства и спортивный корпус, расположенный на другой стороне улицы Пушкина. В этом здании, находившемся, как тогда говорилось, на балансе медицинского института, студенты не только занимались спортом, но и слушали лекции. Там находились несколько спортивных залов и одна большая  аудитория, где редкими вечерами, по субботам, будущие медики танцевали на так называемых вечерах отдыха. Интересно, что на фасаде этого дома была мемориальная доска, свидетельствовавшая о том, что в нём провозгласили окончательную победу советской власти в Виннице (заметьте, только в 1920-м году!). Доска, однако, дом не спасла. Когда он рухнул, то над центром города взвилось огромное облако пыли. И это – несмотря на то, что дом перед обвалом и сразу же после него поливали из брандспойтов специально для этого прибывшие к "месту события" пожарные машины.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23