страница8/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23

Базар был не только местом купли-продажи. Базар был местом встреч. Поэтому многие на базаре «зацеплялись языками» и подолгу обсуждали винницкие и семейные новости. Нередко в таких разговорах «тянули время», чтобы дождаться снижения цен. С самого утра они были повыше, потом – с поступление нового товара и недостаточного спроса – падали, а к концу дня можно было кое-что купить за бесценок: редко кто из продавцов тащил товар обратно домой. Так что, можно с уверенностью заявить, что и в те времена, наряду с плановой, существовала в СССР и рыночная экономика. Объём её был сопоставим или даже превышал объём той части плановой экономики, которая касалась производства продуктов питания. Без сомнения.

Почему же, спросите вы, рыночные прилавки не опустошались немедленно   и некоторые продукты оставались не раскупленными почти до самого закрытия рынка? Да, потому что и горожане не «купались в деньгах». Практически вся заработная плата уходила на еду. И, чтобы приобрести что-то из вещей (промышленных товаров), надо было экономить. В том числе –  и на еде.

Зарплаты в СССР нисколько не отражали затраченный труд. Я не хочу тут вдаваться в экономические дебри. Я только отмечу, что и эти мизерные оклады дополнительно облагались неофициальным «налогом» – государственными займами. По статусу они были добровольными. Но, кто решался не купить облигации займа? Руководители были (морально) обязаны быть примером для своих подчинённых и подписаться на заём в размере, минимум, месячного оклада. Желающие выделиться – на ещё большую сумму. А подчинённые – не менее чем на половину оклада. По займу был тоже план. Вот вам и «добровольность».

Деньги по займам, в конце концов, возвращались. Правда, Хрущёв на время выплату так называемых выигрышей по займам прекратил. Последовали кое-где демонстрации протеста со сжиганием или разбрасыванием облигаций.


Благоразумные этого не делали. И, действительно, позже все до последней облигации были погашены (выплачены). Правда, какая-то часть держателей облигаций до этого не дожила. Их детям, тем не менее, деньги досталось.

БОЛЬШОЙ КОСТЁЛЬНЫЙ  ДВОР  И   ЕГО  МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ОБИТАТЕЛИ

Между хлебным и цветочным магазинами был проезд, между комиссионным и ателье – ещё один, между зданием милиции и остатками высокой стены, отделяющей территорию костёла от улицы, –  третий.  Все они вели в огромный двор, называвшийся костёльным двором.

Сам костёл – бывший польский католический храм – тогда ещё использовался по его изначальному предназначению, но в многочисленных пристройках жили не священнослужители, а простые (непростые жили в лучших условиях) советские люди, среди которых были, несомненно, коммунисты и комсомольцы. В одной из бывших келий, а потом – так называемых квартир, однажды мне пришлось побывать. Темно, сыро, тесно – ужасно! Помню, проживал там будущий винницкий поэт – Валентин Шмитько, который учился в старших классах нашей школы, когда я там только начинал познавать грамоту. Умер он молодым, в той же квартирке. Но -  не от туберкулёза, которым страдал. А от отравления газом, как мне сообщил читатель Дмитрий Якиревич (см. его отклик от 15.11.09).

Двор, подчёркиваю снова, был огромным. Поначалу между «малым» костёльным двором и описанным была каменная полуразрушенная стена, которую ребята, при необходимости, преодолевали.
Стена находилась, со стороны «большего» двора, за небольшим белым зданием, в котором размещалась швейная мастерская военторга. Постоянно подъезжали машины с офицерами, которые шили себе форму. Или готовая не подходила им по размерам, или у них был более качественный материал, чем тот, из которого изготавливалась форма, лежащая на складе у старшины – не знаю. Конечно, были это высшие офицеры и генералы. В Виннице находилось много военнослужащих: несколько военных городков. Потом это белое кирпичное здание и стену разрушили, так как решили – достойно центральной улице города, носящей имя Ленина – застроить пространство между зданием милиции (его и костёл разделял, как уже указывалось, въезд в «малый» костёльный двор) и следующим домом, под которым была арка для проезда. Сейчас там, я снова повторяюсь, на месте одноэтажных строений стоит четырёхэтажный дом.

Со стороны двора в первых этажах здания детской библиотеки было  несколько квартир. Эти квартиры были фактически полуподвальные, так как уровень двора был почему-то несколько выше уровня улицы.

Через арку въезжали машины не только военных (в швейную мастерскую), но и партийно-советского винницкого начальства: в глубине двора (как раз там, где ныне расположен построенный в 90-е годы Храм) находились обкомовские гаражи. Машины там были самые различные, в том числе и трофейные немецкие.  Сейчас только у некоторых любителей старины в ФРГ  и других странах находятся те «Опель-Капитан» или «Опель-Адмирал», которые я видел в костёльном дворе более полувека тому назад. Чинили эти автомашины пленные бывшие немецкие военнослужащие. И мы подолгу наблюдали, как ловко выравнивали  они деревянными молотками огромные погнутые крылья этих лимузинов, как шпаклевали покорёженные места, красили их, а затем надраивали до блеска. Вспоминая виденное в тех мастерских, я понимаю, что они также собирали из нескольких моторов один, вытачивали недостающие части, вулканизировали старые автомобильные камеры, прочее.

Что меня поражало больше всего, так это – непохожесть того, что я видел, с одной стороны,  в кино и, с другой,  у нас во дворе. Внешнее сходство, вроде бы, присутствовало, но, поведение немцев было просто необъяснимым. Глупые и злые в кино, оказались они очень сноровистыми и весёлыми у нас во дворе. Тогда я впервые услышал немецкое слово «гут» (до этого я знал только лишь «Гитлер капут»). Приволакивали какую-нибудь вдребезги разбитую легковушку, переводчик что-то говорил старшему среди немцев. И тот всегда кивал головой и отвечал «гут». Звал других немцев, объяснял им задачу – и все дружно принимались за работу. Кормили немцев, наверное, очень плохо. За деревянным забором гаражей, в самой глубине двора, где уже высилась высокая каменная стена (чтобы украденное не попало за ограниченное этим забором пространство) обувной фабрики (въезд на территорию фабрики был очень далеко от костёльного двора, со стороны улицы Козицкого), обильно рос бурьян.  И, вот, немцы после работы выискивали нужные им травы (возможно, крапиву или ещё что-то съедобное) и в котелках на костре варили себе из этих трав дополнение к их скудному рациону.

Был у них ещё один источник довольствия – наши завтраки, которые мы носили в школу (бутерброды со смальцем – вытопленным свиным салом или со сливовым повидлом, яблоко, груша). Среди немцев было немало умельцев, которые из деревянных чурок, кусочков проволоки, куриных перьев и прочего валявшегося под ногами мусора с помощью перочинного ножичка выстругивали и сооружали различных птичек, распускающих крылья, другие забавные фигурки. И мы меняли наши завтраки на них.

Отношение к пленным было как бы несколько высокомерным, но вполне достойным. И если мы и обращались к ним со словами «Эй, фриц!», то только потому, что другого обращения просто не знали. А «фрицами» они были для нас в той же степени, что и мы для них – «иванами». Конечно, в нашем обращении – чего идеализировать – была какая-то интонация превосходства победителей над побеждёнными, но издевок и насмешек над пленными я не помню. Как и не припомню, однако, и того, чтобы кто-то из взрослых подавал им что-то из еды.

Время было, правда, очень голодное. Постоянно приходилось видеть нищих с отёками от белкового голодания. Были отёчные и среди немцев. Кто знал тогда о сбалансированном питании, о том, что при голодании даже относительный избыток углеводов (то есть, не подкреплённый белками) смертельно опасен? Мы, дети, понимали бесправие немцев, видели их нищету в одежде и еде, а сотворённые армией Гитлера злодеяния воспринимались нами не так глубоко, как взрослыми. Да, к тому же, немцы хорошо играли на губных гармошках, всегда как бы тянулись к нам, детям. Теперь-то я понимаю, что это была тоска по оставленным там, в пока ещё недоступной для них Германии, собственным детям. Никто из них не знал, когда им будет позволено возвратиться из плена. И доживут ли они до этого времени…

Коль уж зашла речь о нищих… О нищих послевоенных лет можно рассказать немало. Возможно, я ещё возвращусь к ним. Но, чтобы не забыть, упомяну лишь об одной паре.


Они ходили всегда вместе. Не исключено даже, что они были супругами. Оба невысокие, очень бедно, но, нельзя сказать, чтобы неряшливо одетые. Даже многочисленные заплаты на его одежде были аккуратными. Лет им обоим было где-то по пятидесяти пяти – шестидесяти. Но, она выглядела бодрее, нет, скорее, просто уверенней. Дело в том, что он был слепой или очень-очень плохо видящий. В руках у него была старая, местами перевязанная грязными тряпочками труба. Заходили они во двор. Она разворачивала его лицом к окнам домов. Он прикладывал мундштук трубы к губам. И весь двор заполняли протяжные чистые звуки такой печальной, хватающей за душу мелодии, что перед ней не мог устоять почти никто. И она складывала в большой мешок куски выносимого несчастной паре хлеба.

Мне очень хотелось бы знать, какую музыку он играл. По силе своего сентиментального воздействия на меня с этой музыкой я могу сравнить лишь эффект, произведенный великим Владимиром Самойловичем Горовицем, когда я в конце 80-х  увидел по московскому телевидению запись его открытой для публики репетиции. Впервые – через многие десятилетия вынужденной разлуки – посетивший свою родину 85-летний американский пианист исполнял тогда «Грёзы» Роберта Шумана. А что играл тот слепой музыкант? Может быть, то же самое – и ожили мои смутные воспоминания? Этого мне уже не узнать, хотя я теперь оцениваю те картины более трезво.

Не были ни он, ни его спутница, скорее всего, настоящими бездомными нищими. И что хлеб они собирали в большой мешок для скотинки, которую имели где-то неподалёку от Винницы. Что и выглядели они совсем не так, как изголодавшиеся нищие, которых, повторяю, в ту пору было немало. Пишу об этом почти с полной уверенностью, так как видел и слышал их не раз и в нашем, и в других дворах. И если бы умел рисовать, то изобразил бы их фигуры и даже лица…

Пробыли пленные немцы в Виннице где-то до 1949-1950-го года (первые пленные начали возвращаться из СССР в Германию в 1949-м году, последние – кто выжил – возвратились в 1956-м году). За четыре-пять лет отстроили они разрушенный в войну до основания железнодорожный вокзал и восстановили сгоревшее здание театра. Помню митинг немцев около нового здания театра. Не понимая ни слова по-немецки, почувствовал их радость близкого возвращения домой. Не знали они ещё того, как разойдутся пути тех, чьи дома были в советской или, наоборот, американской, английской и французских зонах.

Итак, продолжим наш рассказ об этом громадном общем дворе домов №№ 40 – 50 (нумерация тех лет) по ул. Ленина.  В самой глубине двора, у стены обувной фабрики, носившей имя Николая Александровича Щорса (1895-1919) – героя Гражданской войны (погибшего в бою с петлюровцами, а не потом, после победного для большевиков окончания этой войны, в застенках НКВД, как большинство его собратьев-героев) находилось небольшое красивое белое здание. В нём размещалась «Союзпечать» - организация, ведающая подпиской на газеты и журналы, их распространением и продажей. Руководил «Союзпечатью» инвалид с отнявшимися ногами, на которые одевалась (несомненно, с посторонней помощью) громоздкая кожаная, с металлическими приспособлениями ортопедическая обувь. Фамилия этого начальника «Союзпечати» –  я уже о нём упоминал – была Зарудий. А пишу я о нём лишь потому, что это был   е д и н с т в е н н ы й   на моей памяти инвалид, который мог работать, благодаря представленному ему транспорту. Сначала его привозили на открытом конном экипаже, а потом –  на «Москвиче». С трудом, с помощью шофёра, вытаскивался он из автомашины, а потом, опираясь на костыли, волочил парализованные ноги по земле, используя их как дополнительную опору (для этого, видимо, обувь охватывали металлические рёбра) при протаскивании костылей на небольшое расстояние вперёд. А венчала это наполовину бессильное тело красивая крупная голова с чёрными волнистыми волосами. Жена его – такая же жгучая брюнетка – работала врачом-отоларингологом.

Если быть честным, то следовало бы упомянуть ещё одного работающего инвалида. Тоже, кстати, из «Союзпечати». На углу улиц Ленина и Полины Осипенко (когда-то – Соборного переулка), рядом со Спасо-Преображенским кафедральным собором стоял газетно-журнальный киоск. Продавцом в нём был абсолютно слепой мужчина. Деньги – монеты и купюры – он определял на ощупь. Но, в целом был зависим от помощи (например, при выборе из стопки нужной газеты, и т. п.) покупателей и мог больше рассчитывать на их совесть, чем на свои тактильные ощущения и слух. Конечно, всех покупателей поражала его способность работать в киоске и восхищала его решимость «не сдаваться». Сколько раз я не проходил около этого киоска, столько же раз я не верил своим отлично видящим глазам. А при покупках там тетрадки, карандаша – не поверите – просто стеснялся своей зрячести.

Конечно, существовало в Виннице отделение Республиканского общества слепых. Были там, несомненно, мастерские (производственные цехи), где слепые и очень плохо видящие выполняли посильную работу. Мне известно, например, что слепые занимались изготовлением щёток, на ощупь втыкая ворсинки в деревянные заготовки с просверлёнными дырочками.

Было и отделение общества глухонемых: здание управления общества и клуба при нём находилось на месте (или – около) нынешней гостиницы у Замостянского моста. И там были свои производства.


Известным почти всему городу глухонемым был разносчик афиш кинотеатра им. Коцюбинского. Еженедельно к новому фильму художник кинотеатра по присланным образцам рисовал на натянутых на деревянные рамы холстах огромные афиши. Эти афиши (наверное, не очень тяжёлые, но ужасно громоздкие) таскал – почти всегда один –  невысокий глухонемой сотрудник кинотеатра. Чем он ещё занимался на работе – не знаю. Пронос афиш к месту их установки сопровождался постоянными его стычками с горожанами. Афиша заслоняла ему взгляд вперёд, он натыкался ею на зазевавшихся прохожих, некоторых – буквально таранил. Те возмущались, на что глухонемой, жестикулируя почище итальянцев, отвечал никому не понятным громким лепетом. По смыслу было, что говорить, всё ясно: он показывал на огромную афишу, прислонённую на время перебранки к стене или столбу, широко разводя руки подчёркивал её размеры, затем пальцами закрывал себе глаза – и… негодующе пронзительно визжал. Прохожие в свою очередь, что-то ему отвечали, оправдывались, возражали, но он-то их – это, уж, точно – не понимал. Прямо – сцена  из комедийного фильма!

HAPPY  BIRTHDAY  TO  YOU

Если во внутренность костёла я заглядывал только издалека, с площадки у входа (куда надо было подняться по ступенькам), то в Спасо-Преображенский кафедральный собор я раза два-три заходил. Рискованным делом это было для пионера – вдохнуть «опиум для народа». Но, любопытство брало верх. Избыток икон и сусального золота меня не поражал. Скорее – лица молящихся. Строгость монаха, сразу указавшего мне, что руки за спиной в церкви держать не положено. Опешил же я, ознакомившись с висящим слева, недалеко от входа перечнем и датами религиозных праздников того года. Известно, что ряд праздников у православных христиан не имеет точной даты. Поэтому такие перечни обновляются ежегодно.

Во-первых, я обнаружил, что кроме мне известных Рождества, Пасхи и Троицы, имеется ещё много других религиозных праздников.


Во-вторых, среди, так называемых, «скользящих» дат религиозных праздников минимум одна дата в том перечне оставалась каждый год неизменной. И дата эта в перечне ЦЕРКОВНЫХ  праздников меня особенно поразила. 21 декабря 1979 г. – день рождения Иосифа Виссарионовича Сталина. Объяснения я не находил. А признаться взрослым, что был в церкви – духу не хватило. Тогда-то я впервые задумался о том, что во взаимоотношениях коммунистической власти и культа есть что-то такое, чего мне не понять. Понятия же  другого культа (личности) ещё не было.

Эту дату – 21 декабря – отмечали не только в православных церквях. Везде, во всех уголках страны.  Ежегодно.  Но то, что происходило в 1949 г. – не укладывается ни в какое воображение. Страна готовилась к этой дате как верующие – ко второму пришествию Христа. Торжественное – до невозможности – заседание состоялось именно в этот день в Большом театре в Москве. Были делегации коммунистических, рабочих и прочих братских (на тот период времени) партий изо всех стран мира. В пламенных речах-приветствиях Сталина обожествляли. Подарки были столь многочисленны, оригинальны и изысканны, что их с избытком хватило на создание специального Музея подарков Сталину. А во время праздничного концерта каждому слову чтеца и певца предшествовало слово суфлёра, что хорошо было слышно по радио, к которому прильнула вся советская страна. В том числе и я.


Суфлёры? Скажете: излишество. А я возражу. Объясню.

Торжественные вечера перед днём 70-летия вождя проходили повсеместно. С какой-то непонятной мне и тогда, и сейчас тревожной напряжённостью. Во Дворце пионеров – на моих глазах – девочку, участвовавшую в литературно-музыкальной композиции (стихотворные здравицы, перемежающиеся песнями о «лучшем друге советских детей»), вырвало, но, ни она не подала виду, что что-то произошло, ни облитые рвотными массами стоящие ниже дети.


А в Доме учителя, что был в глубине двора на улице Полины Осипенко, во время такого представления девочка звонко продекламировала: «Сталин нас в беду завёл…». Диверсия? Совсем нет! Скорее всего, эта фраза рифмовалась с правильным текстом – и её в шутку не раз повторяли. Вот, и вылетело… Помню, как в нашем классе ученик, вызванный рассказать по памяти лермонтовское «Бородино», ничтоже сумняшеся прокричал: «Скажи-ка, дядя, ведь не даром ты мазал жо(пу скипидаром)…». Взятое в скобку он произнести не успел, но и «ты мазал жо» было достаточным для того, чтобы мы все попадали с парт.

…Родители девочки были вынуждены покинуть Винницу. Директора и завуча школы, в которой училась девочка, «перебросили» в другие школы рядовыми учителями. Это то, что мне известно. Может быть, было ещё что-то. Время было строгое и жестокое.

Самое же интересное, что Сталин родился не 21.12.1879 г., а  6(18).12.1878 г. (есть письменные доказательства)!!! Загадку же своего преднамеренного «омоложения» Сталин унёс с собой в могилу.

Чтобы завершить мои (около)религиозные воспоминания, хочу отметить следующее. К моему отбытию из Винницы центр города был свободен от «наркоты».

Сначала закрыли костёл. С ним у меня было связано ещё одно воспоминание.
Напротив него в начале 50-х открыли первый в Виннице магазин электротоваров. Рядом с гастрономом. Как всегда, в день открытия «выбрасывали» какой-нибудь дефицит. Брат послал меня на рассвете занять очередь в магазин (было это, наверное, в весенние каникулы), намереваясь  выспаться и подойти к часу открытия. Стоять в толпе таких же искателей дефицита было скучно и холодно. Развлекала только музыка, слышимая из костёла. Католики, как меня просветили в очереди, праздновали Пасху. Согревала эта музыка? Увы, нет.
И, вот, превратилось здание костёла в Лекционный зал общества «Знание». Где с той поры молились католики – не ведаю.

А потом и со стен Собора перестали смотреть на присутствующих лики святых. Хотя церковная музыка, по всей вероятности, продолжала там звучать. Как же, положим, без Баха в Органном зале филармонии?


И осталась для верующих христиан лишь одна Пятничанская церковь. На праздники помещалась в ней, несмотря на всю антирелигиозную пропаганду, лишь часть верующих… До 1991-го года надо было ждать и ждать. Десятилетия.

Всё сказанное касается и синагоги, которую прикрыли ещё в довоенное время, перестроили, в результате чего Клуб промкооперации получил-таки неплохое, я вам скажу, помещение. Метаморфозы внешнего вида синагоги можно увидеть здесь: http://vinezh.livejournal.com/558081.html?view=2188289#t2188289 .

ПОСЛЕДНИЙ  СТАРИННЫЙ  ДОМ  И  ПОСЛЕДНИЙ  ГУДОК 

Коль мы уже в том районе, то не могу не упомянуть о старинном, с колоннами доме на углу улиц Ленина и Чкалова (до 1910 г. это был Торговый переулок, в 1910-1921 г.г. – Ольгердовский – в честь 12-го Великого князя Литовского – переулок, в 1921-1938 г. г. –  Слюнтяи,  в 1941-1944 – Князя Данила). Возможно, был он самым старым гражданским строением в центре города. Но не вписывался в линию домов, выступая близко к трамвайной линии. А когда задумали постройку нового здания почтамта, то судьба этого дома была решена. И уже никто о нём даже не вспоминает. И для меня осталась загадкой его история.[Фотографию этого дома я обнаружил в марте 2011 г. здесь: http://vinezh.livejournal.com/557795.html .]

Если кому интересно знать, то сообщу, что сразу после войны почтамт находился на углу улиц Козицкого и Котовского (М. Грушевского, с 1992 г., до этого: до 1910 г. -  Большая Дворянская,  1910—1921 г. г. – Петра Великого, 1941-1944 г. г.– Котляревского). Напротив водонапорной башни. Потом его переместили в старинный дом на улице Чкалова (напротив оригинального здания радиовещания, прежде -  дома фабриканта Львовича), а в бывшем почтамте разместился Дворец пионеров.
[Читательница Зоя Акивисон сообщила, что сразу же после войны Дворец пионеров находился там же на улице Козицкого, но – напротив обувной фабрики (где до войны был Дом Красной Армии – этого я не знал, а потом – телеграф). Пионером я стал позже, когда Дворец пионеров уже перевели в здание напротив башни. В здании телеграфа, правда, пару раз бывал (не вспомню, по каким делам). Впечатлила его внутренняя архитектура.
До революции там было какое-то училище, о чём было указано на мемориальной доске, посвящённой кому-то (или я ошибаюсь?).]

О башне – что сказать? Стоит она где-то с начала 20-го века. После войны, полагаю, для водонапора уже не служила. Да и часы на ней никто приводить в порядок не собирался. Использовалась частично как жилое помещение (!).


А о времени напоминал гудок электростанции, что у моста через Буг. Не помню точно, в какие часы он раздавался ( в полдень – это точно, но, когда ещё?). Длилось это несколько лет. Потом у людей начали появляться новые наручные часы отечественного производства. (Ранее у кого-то были ещё довоенные часы, у кого-то –  трофейные немецкие, тоже невысокого качества. Лучше всего шли, как мне казалось в то время, карманные часы, что носили на цепочке мужчины, преимущественно – пожилые. Такие часы были у моего дедушки). И – гудки отменили.

ВИННИЦКАЯ  «БИРЖА  ТРУДА»

Она располагалась в послевоенные годы у потом снесённого (о чём я писал выше) здания, принадлежащего медицинскому институту. С той стороны этого большого, из серого кирпича строения  (с актовым и спортивными залами), что выходила на улицу Пушкина.   Конечно, не официальная «Биржа труда». Таковые были уже давно ликвидированы в стране, где, в отличие от стран «загнивающего капитализма», безработицы не было, о чём нам постоянно напоминали. Только, вот, видя  в киножурналах этих безработных, стоящих в очередях у тех, западных Бирж труда, никто из нас не замечал среди них ни изголодавшихся, ни плохо одетых. Как-то не вязалось одно с другим: безработица (по нашему представлению, полное безденежье) и такие ухоженные безработные.

С утра, на широком в этом месте тротуаре ожидали «работодателей» десятки мужчин, желающих за(под)работать. В основном это были пильщики дров. Газ из Дашавы в Винницу ещё не подвели, водяное отопление было только в некоторых домах (даже в школах уборщицы поначалу топили печи в каждом классе). У большинства  квартиросъёмщиков, как нас в этом смысле величали, стояли в комнатах каменные печки («голландки»), у некоторых, особенно на кухнях – металлические «буржуйки».


На дрова выдавались талоны. Привозили с топливного склада дрова в виде длинных стволов, которые надо было распилить, порубить и сложить в сарае. Вот для этого и нанимали пильщиков, которые с «козлами», пилами и топорами стояли на «Бирже труда» наготове с раннего утра. Кстати, дровами практически всегда были стволы граба – лиственного дерева, широко распространённого в лесах вокруг Винницы.

Я, если не надо было бежать в школу, всегда присутствовал при работе пильщиков дров. Двуручная пила, с хорошо заточенными и разведёнными – через один зубец – в сторону зубьями (для расширения распила), ходила у них туда-сюда так легко, что казалось будто они не сырой ствол дерева, а сливочное масло или сыр распиливают. Я сравниваю со сливочным маслом и сыром, потому что в продуктовых магазинах наблюдал, как продавщицы плавно и относительно легко разрезали большие – из картонного ящика, килограмм на восемь – кубы масла или огромные головки вязкого сыра куском тонкой проволоки с ручками по обеим сторонам.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23