страница9/23
Дата22.01.2019
Размер3.02 Mb.

Голові фракції


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23

Ещё удивительней было, что нередко этой листовой двуручной пилой свободно «управлял» только один пильщик. Другого либо, вообще, не было или тот в это время рубил отпиленные куски на дрова. Я пробовал – ничего у меня не получалось. Полотно пилы гнулось, его заклинивало – распиловка прекращалась.

Рубились короткие, длиною приблизительно в полметра (длина определялась заказчиком), отрезки ствола тоже, на мой взгляд, совсем легко. Едва лезвие топора касалось дерева – последнее раскалывалось. Как химический карандашик, который я расщеплял для выемки из него грифеля. С целью приготовления химического чернила.


Лишь те отрезки ствола, от которых отходили – при жизни дерева – крупные ветви, или те, что находились у самого корня дерева, рубились трудно. «Кольщики» (так говорили в Виннице) дров в этих случая применяли либо колун – тяжёлый топор в виде треугольной призмы, либо металлический клин, который – удар за ударом – вбивался в дерево обухом топора или молотом.

На уголь (обычный либо дефицитный антрацит) или брикеты из угля или торфа тоже выдавали талоны. Это топливо привозили и ссыпали во дворе. Его надо было перенести в сарай – и для этой работы также находили желающих на «Бирже». У нас в семье эта пыльная работа возлагалась на старшего брата и меня.

Топили углём следующим образом. Поджигали – с помощью старых газет – несколько поленьев дров. Газеты были практически в каждой квартире ( как результат добровольно-принудительной подписки на них). Когда дрова разгорались, на них насыпали небольшое количество угля или клали штук пять брикетов. Когда и уголь (брикет) разгорался, сверху накладывали первую порцию нового угля, смешенного с остатками вчерашнего, не полностью выгоревшего угля (брикеты выгорали до золы). Прежде эту смесь в ведре смачивали водой. Увлажнённая она, будто бы, лучше спекалась и полнее выгорала.

Были на «Бирже труда» и те, кто мог выкопать и оборудовать (обложить кирпичом стены, сделать «крышу» с закрываемым отверстием-входом) погреб. В сарае или – в частном подворье – во дворе.

И ещё стояли там в надежде получить работу стекольщики. С большими тонкими листами оконного стекла в специальных деревянных рамах, со складными «метрами» и со стеклорезами. Интересно, что в Виннице тех лет не всегда говорили человеку, заслонявшему что-то, мешающему этим другому что-то увидеть: «Отойди в сторону!». Такое обращение считалось, что ли, невежливым. Вот, спросить этого заслонявшего что-то: «Твой отец стекольщик?» - совсем другое дело. А тот, заслонявший, сразу же, без лишних слов, понимал, чтО ему надо сделать. Такой, вот, особый винницкий этикет тех лет.
Работу стекольщикам давала и ребятня, гонявшая мяч в тесных дворах, и хулиганье, бросавшее – от нечего делать – по окнам камнями.

Следить за работой стекольщиков было тоже интересно. Видеть, как одним выверенным движением они намечали алмазом стеклореза место расщепления стекла, как осторожным постукиванием по стеклу добивались его ровного раскола. Как крепили стекло в оконной раме. Сначала – маленькими гвоздиками. А потом – замазкой. Замазку долго разминали. Добавляли в неё олифу. Снова разминали. Затем раскатывали её между ладонями на длинные тонкие колбаски, которыми выкладывали места контакта стекла и рамы. И – точным движением шпателя (стальной пластинкой с ручкой)  «заделывали» стекло в оконную раму.

Проходило время. Ветер, сотрясение стен расшатывали стёкла. Рассыхались оконные рамы. Выпадали гвоздики. Замазка ссыхалась, коробилась и растрескивалась. Отлетала.
Покупали в хозяйственном магазине замазку и, как могли, укрепляли стекло, ликвидировали щели.
Полной герметизации между наружным и внутренним стеклом, как в современных окнах, конечно, никогда не достигали. Стёкла запотевали, покрывались налётом льда. Кто заполнял пространство внизу между рамами ватой, должной, по мнению такого «рационализатора», впитывать излишнюю влажность, которая потом по-сте-пен-но должна была испаряться (и так – многократно). Кто умудрялся добыть где-то кислоту (не помню: серную или соляную?) и поставить наполовину наполненный ею стакан между рамами. С той же целью: предотвращения запотевания (обмерзания) стёкол. Но, и это помогало мало.

Стояли на «Бирже труда» и печники, и ещё, наверное, другие специалисты. Наконец, там же искали маляров. Для простой побелки.


Для более сложной работы (трафарет, роспись потолка) находили рабочих по совету знакомых, у которых, будучи в гостях, видели хорошо сделанный ремонт. Одно время в городе заслуженной славой пользовались бригады ремонтников из Западной Украины. Приезжали они в Винницу официально по договору с какой-нибудь организацией и выполняли там ремонтные работы. А вечерами обновляли стены и потолки частных квартир. Раз или два работали они и у нас дома.  Меня поражало, что «западенцы» почти не разговаривали во время работы между собой. Каждый знал своё задание. И дело своё каждый знал хорошо. Работали они удивительно быстро. Умудрялись, экономя время, не сходя с раздвижной лестницы-стремянки, передвигать её медленно с одного места на другое. Обе стороны этой лестницы были как бы продолжением их ног. И трафареты у них были покрасивее, и краски, вроде бы, посочнее.
Однако, и эти краски быстро выцветали. Пыль от печного отопления всё более заметнее покрывала стены.
Ремонт приходилось делать относительно часто.

О  ШКОЛАХ

За угловым (Ленина-Дзержинского) зданием областных организаций следовал дореволюционной постройки небольшой дом с хлебным магазином. А далее – домики, которым находиться бы лучше в каком-нибудь местечке, а не на главной улице областного центра. Часть из этих домиков была в глубине, так что они не очень бросались в глаза направляющимся в Парк культуры. Угловой дом (Ленина – Карла Либкнехта) был не намного лучше. Не знаю, почему, но улицу Карла Либкнехта (1921-1941, 1944-1993) в описываемое мной время все называли по старинке только «Хлебной» (до 1910 г., 1941-1944 г.г., с 1993), хотя ранее она называлась и иначе: 17-го Октября (1910-1921г.г.) – в этот день в 1905 г. Николай II подписал Манифест о даровании либеральных свобод и придании Государственной Думе законодательных полномочий.

На другом же углу означенных улиц находилось большое и красивое (когда-то), как можно было догадываться, здание школы №2.  Полностью выгоревшее в войну. От всего здания остались только несущие стены и, кое-где, остатки лестниц. В таком же состоянии находилась школа №3 на Кумбарах. Были мальчишки-смельчаки, взбиравшиеся по остаткам лестниц на самый верх и без всякого страха ходившие по не таким уж толстым стенам. У меня от одного только взгляда на них, там, на высоте, холодело внутри.

Обе школы в 50-е годы восстановили. В каком состоянии находилась после войны школа №1 на улицы Малиновского – не помню. Улица Малиновского, чтобы не забыть об этом рассказать – одна из немногих улиц, сохранившая своё название при всех волнах переименований (1921,1941,1944, 1991…), названа в 1917 г. в честь бывшего главного врача Пироговской больницы. Рассказывали, что умер он от «сердечного удара» во время случившегося в больнице пожара. Его могила – недалеко от главного входа в больницу, перед хирургическим корпусом. До 1910-го года улица эта (между улицами Пирогова и Льва Толстого) называлась Толстовским переулком, потом (1910-1917) – улицей Князя Данилевского. Большинство же винничан полагало, что улица названа в честь Маршала Советского Союза, Министра обороны СССР. Хорошо помню, как писали о нашем земляке – Р. Я. Малиновском. Он, тоже помню из радио и газет, в начале 50-х приезжал в село, где, будто бы, родился. Или я что-то перепутал, и он приезжал к родне ? Ведь сейчас (2009) указывается, что он родился в Одессе. А уроженкой Винничины была его мать (отец неизвестен).

Я упомянул только об этих трёх школах потому, что лишь они на то время, по меньшей мере, в центральной части города выглядели как школы. Другие школы располагались, как мне виделось, в приспособленных школьных зданиях. Солидно смотрелись ещё лишь две школы на Замостье: 22-я  и железнодорожная. Более или менее – школа сразу же за мостом через Буг.

Теперь - подробнее о моей школе № 4.
День поступлении в школу мне совсем не запомнился. Вероятно, никаких особых торжеств по сему поводу тогда не было. Ведь со дня окончания войны прошло менее четырёх месяцев.

Школа наша существовала уже второй год (Винницу, напоминаю, освободили от немцев ещё весной 1944-го года). В первом учебном году обучалось в ней 433 ученика в 18 классах, работало 32 учителя. Первый выпуск (1945-го года) насчитывал всего одиннадцать человек. Второй – четырнадцать. Это, конечно, данные не из памяти, а из настенной информации, которую я видел в школе во время моего последнего визита в 2000-м году. Там же было указано, что в первый  учебный год в школе были «12 классных комнат, военный кабинет, педагогический кабинет, зал, библиотека, буфет и сапожная мастерская». Вы, конечно, обратили внимание: САПОЖНАЯ  МАСТЕРСКАЯ. Комментарии тут излишни.

Так, вот, в отличие от начавших заниматься годом раньше, мы не таскали с собой в школу собственные стулья. Хотя у кого дома был лишний стул, тот дарил его школе. Школьных парт очень не хватало, да и размеры их далеко не всем детям подходили. Младшие классы были огромные: по 40 учеников и более в каждом. В них было немало переростков, которые в военные годы вынуждены были прервать учёбу.

Учились в три смены. Самые младшие – во вторую смену, чтобы не очень рано вставать и не слишком поздно возвращаться из школы. Улицы почти не освещались – и в потёмках идти в школу малышам было страшновато. Электрическое освещение в самОй школе (если на дворе во время занятий уже темнело), по нынешним понятиям, было ужасным: одна, кое-где две небольших простых лампочки под потолком. Освещение часто прерывалось: до восстановления Сабаровской гидроэлектростанции городская ТЭС (та, что расположена в начале улицы Первомайской) с потребностями быстро восстанавливающегося и растущего города не справлялась. Иногда освещение прерывалось на длительное время. Тогда приносили в класс свечку. Читать, писать при свечке было нельзя, но, по крайней мере, учИтеля было видно. И он что-нибудь рассказывал.

Тетрадей недоставало. Их использовали для каллиграфии (обязательно – школьной ручкой с пером №86!), в других случаях в дело шли тетрадки самодельные, сшитые из чего попало, вплоть до чистых полей ленинской газеты «Правда». У меня, признаться, благодаря стараниям мамы, тетради были всегда. И все необходимые учебники – почти тоже всегда. Некоторые учебники выдавали по одному на два-три ученика.

Писали так называемыми химическим чернилами. Приготавливали их, растворяя в горячей воде либо специальный порошок, либо наскоблённый лезвием бритвы или острым ножичком графит химического карандаша. Этими чернилами едко-фиолетового цвета были постоянно замараны не только наши пальцы, но и одежда (у большинства – пресловутые лыжные костюмы из так называемой «чёртовой кожи»). Смыть чернильные разводы с кожи рук за один-два приёма не удавалось, вывести пятна с одежды – никаким кипячением, а уж кляксы в тетради – тем более.

Наша школа – тогда единственная в центре города мужская школа с русским языком обучения – находилась на улице Красных партизан.  В этой школе я проучился все десять лет, хотя последние классы – уже в другом здании по расположенной рядом улице Гоголя. Там и висела в одном из коридоров выпускная фотография нашего 10-го «А» класса, примерно треть учеников которого провели вместе все десять школьных лет. Пожар в школе уничтожил выпускные фотографии тех далёких лет. Но, у меня осталась видеозапись – и я смог для себя и для читателей кое-что из потерянного восстановить.

Здание школы по улице Красных партизан было, по сравнению с нынешним по улице Гоголя,  небольшим, двухэтажным. Правда, из-за крутизны  улицы одно из крыльев школы выстроилось трёхэтажным. И в этом крыле на первом этаже (частично – в полуподвале) располагались столовая (потом там находился физический кабинет) и спортивный зал. Вход в них был не с главного входа, а с торца здания, у дворовых ворот.

Двор школы был очень большим. Непосредственно к зданию школы примыкал как бы небольшой садик, в котором росла огромнейшая груша – глэка (так называли этот сорт груши в Виннице). В сентябре, когда мы после каникул возвращались в школу, опадающих с неё плодов хватало буквально на всех. И не на один день. В этом садике во время переменок гуляли самые спокойные ученики, большинство же «бесилось» на пустыре. Этот пустырь был местом, где мы по утрам (при подходящей погоде) занимались, так сказать, утренней зарядкой. Ру-ки – в сто-ро-ну,  ру-ки – вверх, при-сели – вста-ли. И – тому подобное. Минут десять. И всё это – в обычной одежде: пальто, ботинках с калошами, с тёплыми шапками на голове, пр. Там же проводились школьные митинги, маршировки-подготовки к майской и ноябрьской демонстрациям. Наконец, этот плац был и эрзац-стадионом, где в тёплое время года проходили уроки физкультуры. Во дворе же находилось большое здание школьной уборной, которая, по словам директора школы, «постоянно грозила взорваться от табачного дыма» (уборная была единственным местом, где можно было, скрываясь от учителей, покурить). Забегая вперёд, скажу, что даже в последний год учёбы в нашем классе по-настоящему курил, помнится, только один ученик. Ну, может быть, я забыл – два, мало вероятно – три.

Невысоким забором, в котором мы постоянно проделывали лазы, школьный двор отделялся от большого запущенного фруктового сада. Сад был, вероятно, очень старый: те деревья, которые ещё плодоносили, настолько одичали, что выраставшие на них яблоки и груши даже для нас, детей, были невкусными. Да, и размерами были они не более сливы. Вроде бы, и нечего было в этот запретный сад лазить. Но… Ведь в самом саду, среди деревьев и растущей между ними травы играть было интересней, чем на пустыре. К тому же, у основания склона, на котором располагался сад, находилась «водосточная канава», соединявшая очистные сооружения и речку.

Происхождение этой «водосточной канавы» ( я недаром взял эти слова в кавычки) весьма интересно. Давно-давно из района базара Калича (примерно, площади Гагарина) в реку тёк ручеёк. Частично его потом упрятали под землю – и с тех пор протекал он, относительно чистый, в трубе. После пересечения улицы 9-го Января к нему, выведенному на поверхность, добавляли полуочищенные канализационные воды. В результате – в реку текла зловонная зеленовато-коричневая жидкость. Канава была неглубокой и неширокой, так что перебраться через неё в некоторых местах можно было, даже не намочив обуви. Сложнее было, особенно зимой, взобраться по крутому, противоположному школе склону. Зато тогда, пробравшись дворами, легко было сразу же выйти на улицу Пушкина, откуда и мне, и жившим недалеко от меня уже до дома было, как говорится, рукой подать. Конечно, со школьного двора можно было бы легко пройти на улицу 9-го Января, если бы…

Если бы  не специально построенный для партийно-советского начальства добротный трёхэтажный кирпичный дом в глубине улицы 9-го Января. Двор этого дома был защищён от простого люда (и от двора нашей школы) высоким плотным забором, за целостью которого постоянно следили. Так что, или вброд и вприпрыжку через вонючий ручей, или в обход: вверх по улице Красных партизан, затем через длинный проезд, соединяющий эту улицу с улицей  9-го Января, по ней – вниз, а потом – вверх до улицы Ленина.

Нынешним ученикам покажется странным, что я уделил столько места дороге из дома в школу и, наоборот. Но, прошу меня понять: для нас этот путь был полон открытий и впечатлений. Мы замечали самые малые изменения. Мы шли, если погода позволяла, этот километр-полтора от школы до дома час и более, зигзагами, пуская бумажные кораблики по талым водам, медленно прочитывая все афиши, объявления… Ни телевизора, ни интернета не было в те годы и в помине.

Если охарактеризовать одним словом мою нынешнюю оценку тех первых школьных лет, то на ум приходит лишь одно-единственное слово – бедность.


О школьной мебели, тетрадях, учебниках, освещении я уже писал. О нашей одёжке – тоже. Обувка, что говорится, соответствовала.
Но, мы – мальки. А, ведь в самых старших классах учились почти взрослые мужчины! Некоторые, судя по далеко не новым гимнастёркам, служили в армии. Все худые, одетые кое-как. Да, и учителя выглядели не лучше.

В школе нас прививали от туберкулёза, детских инфекций. Карантины, однако, бывали. Это – когда слишком много детей из класса одновременно заболевали какой-нибудь детской инфекцией. Делали перерыв в занятиях на несколько дней, дабы хоть кого-то оставить незаражённым.

1946-й и 1947-й годы были в наших краях засушливыми, неурожайными. На улицах встречались люди с опухшими от голода ногами. Хлеб выдавали по хлебным карточкам.
В школу мы брали с собой завтраки. Но они не отличались разнообразием. Либо сложенные два куска хлеба, между которыми было намазано сливовое повидло собственного изготовления. Либо – смалец, о котором теперь мало кто знает. Это – вытопленное свиное нутряное сало. Вытапливали с луком, обильно солили. Добавляли шкварки – те твёрдые остатки после вытапливания, которые дополнительно обжаривали

Чтобы как-то поддержать, защитить от недостатка витаминов, в школе поили  нас рыбьим жиром (жиром печени трески). А в столовой раздавали бесплатно коржи. Если ложку довольно неаппетитного рыбьего жира я, зажмурив глаза и защемив нос пальцами, проглатывал, то с коржами проделать это было невозможно. Не знаю точно, но предполагаю, что они выпекались на арахисовом, кунжутном или же на пальмовом масле. Посему имели какой-то особый вкус и запах, который не переносил не только я. И бесплатные коржи оставались в излишке. А, может быть, мы не были достаточно голодны?

Почему? Да, потому что состав учеников нашего класса был, я бы сказал, особый. К сожалению, в те годы не фотографировались после окончания если не каждого, то, минимум, первого и так называемых переходных (4-го и 7-го; потом, когда «семилетка» стала «восьмилеткой», 8-го) классов, завершающих начальное и неполно-среднее образование. Этот ритуал возник позже,  в школьные годы моих детей. Я не только не помню точно, кто со мной проучился все 10 лет, а кто пришёл в наш класс позднее, но и не могу перечислить всех моих одноклассников в первый и последний школьные годы. И, всё же, через полстолетия и более того вспоминается совсем немало.

Перед этим позволю себе высказать некоторые общие соображения.


Я уже писал, что наша школа была единственной в центре города мужской школой с русским языком обучения. Отсюда и – контингент учеников.
Это были дети начальства, которое, если и было само – по происхождению – из украинских деревень, понимало, что знание языка «старшего брата» для продвижения по службе имеет большое значение. Как поступить, не зная хорошо русский язык, в московский, ленинградский или прочий российский вуз? Как выступить на всесоюзном совещании, съезде, и т. п.?
Вторую группу составляли дети интеллигенции, еврейские дети (не только интеллигенции), родители которых понимали изложенное выше не хуже местного начальства. Мне известны, правда, единичные случаи, когда еврейские дети оканчивали в Виннице украинские школы. Скорее всего, просто потому, что именно украинская школа была рядом с их домом. Или родители происходили из местечка, где разговаривали либо на украинском, либо на еврейском, и сами были невысокого образования.
Наконец, большую группу составляли дети высших офицеров, которые получали квартиры преимущественно в центре города. Их семьи часто меняли из-за служебных перемещений главы семьи место жительства. Поэтому детям было важно знать русский язык, а не украинский.

Из детей начальства только в нашем классе помню Ярослава Пацко –  сына первого секретаря горкома партии, сына председателя горсовета Алика Силина, сына заместителя председателя горсовета Максима Ивановича Ботвинко (Ботвинко – известный в войну партизан). Другим сыном – если можно так выразиться – начальства был мальчик, отец которого работал шофёром у первого секретаря обкома партии. Жил он недалеко от школы, в большом доме по улице Красных партизан (угол улицы Толстого). Этот рассказывал, с каким трудом его папе удаётся развернуть длиннющий ЗИС, недавно полученный Первым, на неширокой улице Ленина. Или вскользь замечал: я вчера ещё купался Днепре (а, вот, сегодня сижу, мол, среди вас, Днепр, вообще, не видавших). Приехали они из Киева вместе с направленным оттуда в Винницу Первым. Туда же вскоре – опять же вместе с Первым – возвратились.


Не в первом классе, а немного позднее учился со мной Эдик Левкивский –  сын заведующего областным отделом образования.
У Леонида – сына первого секретаря Винницкого райкома партии, а потом Председателя облисполкома, Героя Социалистического труда Слободянюка, в семье говорили на украинском языке, но и он пошёл в русскую школу.
Среди детей интеллигенции – сыновья врачей Боря Полищук, Дима Куликов, Юра Поплавский, сын доцента-химика и врача – Дима Буркат, сын инженера – Алик Колесников…

Теперь – о детях военнослужащих. Самым красивым, опрятным, способным из них был Аладинский. Имени мальчика не помню. Отец его был молодым генералом. И жили они по улице Котовского, в генеральском особняке, располагавшимся  рядом со зданием военной  комендатуры. В этой двухэтажной, правильнее сказать, вилле мне пришлось у него побывать. Правда, далеко внутрь нас (я был с кем-то из одноклассников) не пустили ординарцы генерала. Но, простор, надраенный паркет, пальмы поразили и меня, и моего товарища. Аладинский – москвич по рождению, по выговору – показывал в классе книжки, где рассказывалось о военных подвигах его отца – сначала полковника, а потом – генерала. Но, зависти мы к нему не испытывали. Всё, что он имел, как-то соответствовало ему. И его отлично сшитая из дорогого сукна школьная форма (кто о такой не мечтал?), и всегда белоснежный шёлковый подворотничок, и наличие карманных денег, и тому подобное (включая пользование одной из папиных служебных машин, на которой его привозили и увозили) – всё вполне отвечало и его породистой внешности (высокий, с интеллигентным румяным лицом), и его благородным манерам, и по-настоящему русской речи ( все мы говорили с акцентом и украинской мелодикой), и, в конечном итоге, положению генеральского сына. Единственного во всей школе. Прозанимался он с нами недолго, наверное, не более года-двух лет. А, вот, запомнился мне. Возвратились они обратно в Москву. И мальчик этот, не сомневаюсь, достиг в жизни больших высот. Когда-то в 80-е годы встретилась мне в прессе эта редкая фамилия, подумалось, что это – мой одноклассник. Но, углубляться в поиски не стал. Помнит ли он Винницу, наш класс, меня? Нужен ли я ему?

Недолго учился с нами ещё один сын военного – Бажанов. Живой, общительный, с открытым русским лицом – пользовался он расположением к нему товарищей. Когда в 1946-м году в каком-то журнале началось печатание «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого, он приносил этот журнал в класс и читал на уроках, с согласия учительницы, нам вслух. Захваченные сюжетом, мы не слышали звонка на перемену. Даже нашу учительницу пронимало…

Не помню, с первого ли класса, но – точно – до выпускного вечера учился с нами полковничий сын Савин. Алик (вроде бы, так его звали) был тоже красив, весьма воспитан, способный, на лету схватывающий новые знания и тенденции мальчик. Пошёл по военной линии, по учёной…

Конечно, были в классе и сыновья простых служащих. Много было полусирот, потерявших в войну отца. Вот, и мой отец остался лежать в братской могиле у станции Лог. Это недалеко от города, ставшего символом перелома в ходе Великой Отечественной войны.

Уже в начальных классах сформировалось ядро лучших учеников-отличников, которые, как и их родители, не могли себе представить окончание очередного класса без «Похвальной грамоты». Закончил я 1-й класс (и ещё несколько классов) с «Похвальной грамотой» – красивым плотным листом бумаги, на котором в верхних углах «сидели два ясных сокола: один сокол – Ленин, второй сокол – Сталин» (из стихотворения в учебнике «Родная речь»!). Некоторые родители вывешивали такие грамоты своих «вундеркиндов» в рамке под стеклом, а моя мама скромно прятала мои грамоты в шкаф. И не сохранила для истории. А, жаль!

Развлечений вне занятий в школе было совсем немного.
Сделал уроки (или сказал домашним, что сделал) – и побежал во двор. Дворы были большими (из-за пустот в результате бомбёжек в войну). Товарищи по двору для многих были важнее друзей по школе.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23