• Это актеры, а не животные



  • страница1/38
    Дата29.07.2018
    Размер6.67 Mb.

    И 500. М.: Вто, 1960. 555 с. Глава Читать Глава 4 Читать Глава 74 Читать Глава 128 Читать Глава 159 Читать Глава 231 Читать Глава 277 Читать Глава 356 Читать


      1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38

    Петров Н. В. 50 и 500. М.: ВТО, 1960. 555 с.

    Глава 1 3 Читать

    Глава 2 34 Читать

    Глава 3 74 Читать

    Глава 4 128 Читать

    Глава 5 159 Читать

    Глава 6 231 Читать

    Глава 7 277 Читать

    Глава 8 356 Читать

    Глава 9 401 Читать

    Глава 10 442 Читать

    Глава 11 467 Читать

    Глава 12 499 Читать

    Глава 13 526 Читать

    Эпилог 529 Читать

    Список режиссерских работ за 50 лет 533 Читать

    {3} Глава 1

    Непонятно, но глубоко волнующе


    В семье горного инженера В. А. Петрова всегда жила любовь к театру. Театром увлекались все. Инженер любил водить в театр всю семью. Жена инженера любила, когда дома у них бывали актеры. Старшая дочь уже сама участвовала в любительских спектаклях, а младшая, бывая в театре, на другой же день перекладывала все виденное в пьесы на троих действующих лиц и, обучив своих младших братьев, вечером показывала эти спектакли своим постоянным зрителям — кухарке, гувернантке-француженке, горничной, а иногда и кучер посещал эти представления.

    Так, будучи самым младшим в семье, начал я свою театральную деятельность.

    Что это были за представления, конечно, я не помню. Но, странная вещь, какие-то мелочи, какая-то ерунда прочно засели в какой-то клеточке головного мозга и помнятся до сегодняшнего дня с такой яркостью, с такой четкостью, как будто это было вчера или третьего дня.

    Красный фрак, сшитый сестрой из кумача, с четырьмя золотыми пуговицами, в котором я щеголял, произнося довольно непонятную фразу: «Никакой прокламации, одна диссертация», — {4} почему-то застрял в сознании и вот через шестьдесят лет даже запросился на страницы печати.

    Этот красный фрак был самым первым моим театральным ощущением, почему я и считаю необходимым упомянуть о нем.

    Но что такое театр? Для чего он существует? В чем смысл этого таинственного явления? — было мне неизвестно, и знал я обо всем этом только из рассказов старших, из страстной деятельности младшей сестры, из наших «спектаклей», из того волнения, которое невольно испытывал, гуляя в красном фраке и произнося непонятные для себя фразы.

    Выходит, что можно быть сценически взволнованным, даже, как ни странно, не понимая полностью того, что ты делаешь.

    Я понимаю, что данная эстетическая концепция целиком идеалистическая, — но нельзя же требовать марксистско-ленинского понимания вопросов искусства у восьмилетнего мальчика, точно так же, как нельзя требовать крупных театральных подвигов от юноши, — и вот почему, дорогой читатель, в начале моей книги ты зачастую будешь наталкиваться и на малые дела, и на идеалистические установки, и на факты, которые могут показаться вовсе не значительными.

    Но не следует забывать слова Маяковского:

    … бывает
    жизнь


    встает в другом разрезе,
    и большое
    понимаешь
    через ерунду… —

    и уметь через «ерунду» видеть большое.

    Летом 1916 года, во время летнего сезона в Петрозаводске, ставил я пьесу Эрнста Хардта «Шут Тантрис». Пьеса из цикла легенд о Тристане и Изольде.

    На другой день, бреясь у парикмахера, я заметил его особо деликатное прикосновение к своему лицу.

    — Были вчера в театре? — спросил я его.

    — А как же, — отвечал потомок Фигаро.

    Ну и как, понравился вам спектакль?

    Потомок Фигаро не принадлежал к французской нации и не обладал способностью легкого, быстрого и остроумного {5} ответа. Он скорее напоминал мудрого раввина, и его высказывания порой получали широкую известность в петрозаводском обществе.

    Он откинул руку с бритвой в сторону и, как бы дирижируя ею, грустно глядя на меня, произнес:

    — Непонятно, но глубоко волнующе…

    И «красный фрак», и «петрозаводский парикмахер» сохранились в моей памяти, хотя все мы великолепно знаем, что «мир познаваем», что нет ничего необъяснимого и все случающееся в жизни имеет свое объяснение. Но мы также хорошо знаем, что есть явления, еще не познанные до конца, и что кое-что еще осталось в мире для объяснения последующими поколениями.

    Полагаю, что и в театральном искусстве еще далеко не все объяснено, и есть еще «белые пятна» и в этой области. Но в те далекие времена, о которых идет речь, еще очень мало театральных деятелей задумывались над этими проблемами. В огромной своей массе они просто играли, они были актерами, и театр представлял собой нечто совершенно иное, чем то, что он есть сегодня. Но об этом несколько позднее, а сейчас посмотрим, как же я познакомился с настоящим театром.


    Это актеры, а не животные


    Однажды во время обеда, в перерыве между вторым блюдом и сладким, отец, обращаясь к нам, мальчикам, торжественно произнес: «Сегодня поедете в театр смотреть дрессированных животных Дурова».

    Почему театр, если дрессированные животные?

    И если животные Дурова, то при чем тут театр?

    Но мы и не пытались вносить ясности в эти вопросы: радость от возможности впервые увидеть театр была настолько велика, что мы, мгновенно расправившись со сладким, бросились одеваться.

    Итак, мы едем в театр.

    Шел снег, дело было зимой. К освещенному подъезду театра беспрерывно подъезжали сани, так что образовался некоторый затор и мы с братом все время нервничали, боясь {6} опоздать. Уж очень хотелось нам и побывать в театре и посмотреть животных Дурова.

    Но наконец все тревоги позади, и мы радостные и несколько торжественные входим в ложу.

    Никогда не забуду первого впечатления от освещенного зала, заполненного шумными зрителями, поспешно занимающими свои места, так как уже прозвучал второй звонок.

    К шуму зрительного зала примешивались нестройные звуки в оркестре. Это музыканты настраивали свои инструменты. Глядя на оркестр, я невольно был поражен огромным висевшим за ним полотнищем, на котором был изображен зеленый дуб, обвитый золотой цепью. К концу этой цепи был привязан кот, он с важностью, подняв хвост трубой, выходит из-за дуба, посматривая на курчавого человека с бачками, который, держа золотую лиру, сидел под дубом, устремив взоры вверх. На краю занавеса, вверху, была надпись: «Делу время — потехе час».

    — Это театральный занавес, — объяснил нам отец. — А это нарисован на нем Пушкин. Помните?

    У лукоморья дуб зеленый,
    Златая цепь на дубе том…

    Грянул оркестр, исполняя перед началом спектакля какую-то бравурную вещь.

    Люди, сидевшие в зале, начали почему-то хлопать. Захлопали и мы с братом. Уж очень все было необычно. Свет в зрительном зале погас, а «дуб зеленый» и «кот ученый» осветились еще ярче светом снизу. Наступила торжественная минута. Вот сейчас в театре будут показывать дрессированных животных. Театральный занавес вздрогнул и не очень уверенно начал подниматься вверх. Сцена изображала скалы и горы, по бокам был лес. Справа виднелся большой сруб колодца. Сцена была пуста и никаких животных на ней не было. Но вдруг за кулисами раздался дикий хохот и на сцену выскочило странное существо в шерсти, с хвостом и рогами. Существо бегало на задних лапах. Заглянув в колодец и дико захохотав, оно исчезло за кулисами.

    — Какое это животное? — нетерпеливо спросил меня брат.

    — Это не животное, а актер, — ответил отец. — И, пожалуйста, не разговаривайте, вы мешаете слушать.

    {7} Таковы были первые «предлагаемые обстоятельства» моего первого впечатления от театра в городе Екатеринбурге в 1897 году на спектакле «Потонувший колокол» Гергарда Гауптмана в антрепризе П. П. Струйского.

    Конечно, я ничего не понял из того, что происходило на сцене, и индивидуалистическая философия литейщика Генриха не могла дойти до моего сознания. Но память сохранила фамилии и артиста Зубова, игравшего Лешего (существо в шерсти), и П. П. Струйского, игравшего Водяного, и актрису Абаринову, игравшую Магду, жену литейщика Генриха, которого великолепно играл Я. Орлов-Чужбинин. И когда через тридцать шесть лет мне пришлось случайно встретиться с Орловым-Чужбининым в Харькове, то невольно воскресли воспоминания от этого первого театрального впечатления — воспоминания об огромной моей взволнованности при полном непонимании всего происходящего на сцене. Только как-то ниже ростом стал «мастер Генрих» и заметнее был его актерский апломб, принимаемый нами в те далекие времена за творческое величие.

    «Непонятно, но глубоко волнующе»…

    А понятной, но менее волнующей в тот исторический для меня вечер была вторая часть представления, когда на сцене театра, после того как актеры закончили трагедию в стихах о непокорном мастере Генрихе, появились дрессированные животные и разыграли знаменитую дуровскую «железную дорогу». Но от этой понятной части представления не сохранилось в памяти ни одной мелочи, ни одной детали…


      1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   38

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    И 500. М.: Вто, 1960. 555 с. Глава Читать Глава 4 Читать Глава 74 Читать Глава 128 Читать Глава 159 Читать Глава 231 Читать Глава 277 Читать Глава 356 Читать