страница17/37
Дата14.01.2018
Размер3.79 Mb.

Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   37

ГЛABA ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Нетрудно себе представить, что деятельный чудак, с которым мы уже

познакомились, Митлер, узнав о неблагополучии в доме наших друзей, хотя ни

одна из сторон еще не призывала его на помощь, уже готов был доказать свою

дружбу и проявить свое искусство. Но он все-таки счел за благо сперва

немного обождать, ибо ему слишком хорошо было известно, что в делах

нравственного порядка людям образованным труднее помочь, чем простым.

Поэтому он на некоторое время предоставил их самим себе, но под конец не

выдержал и поспешил разыскать Эдуарда, на след которого ему удалось напасть.

На пути ему встретилась прелестная долина, где среди приветливой зелени

лугов и рощ вечно живой и многоводный ручей то бежал змейкой, то шумел по

камням. По пологим скатам холмов тянулись плодоносные поля и нескончаемые

фруктовые сады. Деревни были расположены не слишком близко одна от другой,

вся местность дышала миром и тишиною, а отдельные уголки если и не были

созданы для кисти художника, то как нельзя лучше подходили для жизни людей.

Наконец он заметил благоустроенный хутор с опрятным и скромным жилым

домом, окруженным садами. Он решил, что здесь должно быть местопребывание

Эдуарда, и но ошибся.

О нашем одиноком друге мы можем сказать только то, что в этой тиши он

всецело предался своей страсти, строя разные планы, лелея всевозможные

надежды. Он не скрывал от себя, что хотел бы видеть здесь Оттилию, что хотел

бы привести, заманить ее сюда; да и мало ли еще дозволенных и недозволенных

мыслей роилось в его воображении. Его фантазия бросалась от одной

возможности к другой. Если ему не суждено обладать ею здесь, обладать

законно, то он передаст в ее собственность это имение. Пусть она живет здесь

уединенно и независимо; пусть будет счастлива. "И даже,- говорил он себе,

когда муки воображения вели его еще дальше,- пусть будет счастлива с

другим".


Так протекали его дни в вечном чередовании надежды и скорби, слез и

веселости, намерений, приготовлений и отчаяния. Появление Митлера не удивило

его. Он давно ожидал его приезда и отчасти даже обрадовался ему. Если его

прислала Шарлотта, то ведь он уже подготовился ко всякого рода оправданиям,

отговоркам, а там - и к более решительным предложениям; если же была надежда

услышать от него что-нибудь об Оттилии, то Митлер был ему люб, как посланник

небес.

Вот почему Эдуард был огорчен и раздосадован, когда узнал, что Митлер



приехал не от них, а по собственному почину. Сердце его замкнулось, и

разговор вначале не вязался. Но Митлер слишком хорошо знал, что душа,

поглощенная любовью, испытывает настойчивую потребность высказаться, излить

перед другом все происходящее в ней, и поэтому, поговорив немного о том, о

сем, решил на этот раз выйти из своей роли и из посредника обратиться в

наперсника.

Когда он дружески упрекнул Эдуарда за его отшельническую жизнь, тот

отвечал:


- О, я, право, не знаю, как бы я мог отраднее проводить время! Я всегда

занят ею, всегда вблизи от нее. Л обладаю тем неоценимым преимуществом, что

в любую минуту могу вообразить себе, где сейчас Оттилия, куда она идет, где

стоит, где отдыхает. Я вижу ее за привычными занятиями и хлопотами, вижу,

что она делает и что собирается делать,- правда, это обычно то, что мне

всего приятнее. Но это не все, ибо как же я могу быть счастлив вдали от нее!

И вот моя фантазия начинает работать, стараясь узнать, что следовало бы

делать Оттилии, чтобы приблизиться ко мне. Я пишу себе от ее имени нежные,

доверчивые письма; я отвечаю ей и храню вместе все эти листки. Я обещал не

предпринимать ни единого шага в ее сторону и сдержу свое слово. Но что же

удерживает ее, почему она сама не обратится ко мне? Неужели Шарлотта имела

жестокость потребовать от нее обещания и клятвы, что она не напишет мне, не

подаст о себе вести? Это естественно, это вероятно, и все же я это нахожу

неслыханным, нестерпимым. Если она меня любит,- а я в это верю, я это знаю,-

почему она не решится, почему она не осмелится бежать и броситься в мои

объятия? Порой мне думается, что так, именно так она могла и должна была бы

поступить. При всяком шорохе в передней я смотрю на дверь. Я думаю, я

надеюсь: "Вот она войдет!" Ах! Ведь возможное невозможно, а я уже воображаю

себе, как невозможное стало возможным. Ночью, когда я просыпаюсь и ночник

отбрасывает в спальне неверный свет, ее образ, ее дух, какое-то предчувствие

ее близости проносится надо мной, ко мне приближается, на миг дотрагивается

до меня,- о, только бы мне увериться в том, что она думает обо мне, что она

моя!

Одна отрада осталась мне. Когда я был подле нее, я никогда не видел ее



во сне; теперь же, вдали друг от друга, мы во сне бываем вместе, и -

удивительное дело! - образ ее стал мне являться во сне с тех пор, как здесь

по соседству я познакомился с несколькими милыми людьми,- как будто она

хочет мне сказать: "Сколько ни гляди во все стороны, никого прекраснее и

милее, чем я, ты не найдешь!" И так она присутствует в каждом моем сне. Все,

что пережито вместе с ней, перемешивается и переплетается. Вот мы

подписываем контракт; ее рука в моей руке, ее подпись рядом с моей - они

закрывают одна другую, сливаются в единое целое. Порой эта утомительная игра

фантазии заставляет меня страдать. Порой Оттилия во сне поступает так, что

это оскорбляет чистоту моего идеального представления о ней; тогда я

по-настоящему чувствую, как я ее люблю, ибо мне становится несказанно

тревожно. Порой она меня дразнит, что совсем несвойственно ей, мучает меня;

но тотчас же меняется и весь ее облик, ее круглое ангельское личико

удлиняется, это уже не она, а другая. И все-таки я измучен, встревожен,

потрясен.

Не смейтесь, любезный Митлер, или смейтесь, если вам угодно! О, я не

стыжусь этой привязанности, этой, если хотите, безрассудной, неистовой

страсти. Нет, я еще никогда не любил; только теперь я узнал, что значит

любить. До сих пор все в моей жизни было лишь прологом, лишь промедлением,

лишь времяпровождением, лишь потерей времени, пока я не узнал ее, пока не

полюбил ее, полюбил всецело и по-настоящему. Меня, бывало, упрекали, правда,

не в лицо, а за глаза, будто я все делаю бестолково, спустя рукава. Пусть

так, но я тогда еще не нашел того, в чем могу показать себя подлинным

мастером. Желал бы я видеть теперь, кто превосходит меня в искусстве любви.

Конечно, это искусство - скорбное, преисполненное страданий и слез; но

оно для меня так естественно, я так сроднился с ним, что вряд ли когда от

него откажусь...

Эти живые излияния облегчили душу Эдуарда, но вместе с тем его

необычайное состояние вплоть до мельчайшей черты представилось ему столь

отчетливо, что он, не выдержав мучительных противоречий, разразился потоком

слез, которые текли все обильнее, ибо сердце его смягчилось, открывшись

Другу.


Митлер, которому тем труднее было подавить свой природный пыл,

беспощадную силу своего рассуждения, что этот мучительный взрыв страсти со

стороны Эдуарда заставлял его

сильнее отклониться от цели своего путешествия, прямо и резко высказал

свое неодобрение. Эдуард, по его мнению, должен был взять себя в руки,

должен был подумать о своем достоинстве мужчины, должен был вспомнить, что к

величайшей чести человека служит способность сохранять твердость в

несчастье, стойко и мужественно переносить горе,- способность, за которую мы

ценим и уважаем людей и ставим их в образец другим.

Эдуарду, которого одолевали мучительнейшие чувства, слова эти не могли

не показаться пустыми и ничтожными.

- Хорошо говорить человеку, когда он счастлив и благополучен,- прервал

он речь Митлера,- но он постыдился бы своих слез, если бы понял, как они

невыносимы для того, кто страдает. Самодовольный счастливец требует от

других беспредельного терпения, беспредельного же страдания он не признает.

Есть случаи - да, да, такие случаи есть! -когда всякое утешение - низость, а

отчаяние - наш долг. Ведь не гнушался же благородный грек, умевший

изображать героев, показывать их в слезах, под мучительным гнетом скорби.

Ему принадлежит изречение: "Кто богат слезами - тот добр". Прочь от меня

тот, у кого сухое сердце, сухие глаза! Проклинаю счастливцев, для которых

несчастный только занимательное зрелище. Под жестоким гнетом физических и

нравственных невзгод он еще должен принимать благородную осанку, чтобы

заслужить их одобрение, и, подобно гладиатору, благопристойно погибать на их

глазах, чтобы они перед его смертью еще наградили его аплодисментами. Я

благодарен вам, любезный Митлер, за ваш приезд, но вы бы сделали мне великое

одолжение, если бы пошли прогуляться по саду или по окрестностям. Мы потом с

вами встретимся. Я постараюсь успокоиться и стать более похожим на вас.

Митлер решил пойти на уступки, лишь бы не оборвать разговор, который

ему не так легко было бы завязать вновь. Да и Эдуард был весьма склонен

продолжать беседу, которая вела его к цели.

- Конечно,- сказал Эдуард, - проку от этих суждений и рассуждений,

споров и разговоров очень мало; но благодаря нашей беседе я впервые осознал,

впервые по-настоящему почувствовал, на что я должен решаться, на что я

решился. Я вижу перед собой мою настоящую и мою будущую жизнь; выбирать мне

приходится лишь между несчастьем и блаженством. Устройте, дорогой мой,

развод, который так необходим, который уже и совершился; добейтесь согласия

Шарлотты. Не буду распространяться, почему, мне кажется, его удастся

получить. Поезжайте туда, дорогой мой, успокойте нас всех и всех нас

сделайте счастливыми!

Митлер был озадачен. Эдуард продолжал:

- Моя судьба неотделима от судьбы Оттилии, и мы не погибнем. Взгляните

на этот бокал! На кем вырезан наш вензель. В минуту радости и ликования он

был брошен в воздух: никто уже не должен был пить из него; ему предстояло

разбиться о каменистую землю, но его подхватили на лету. Я выкупил его за

дорогую цену и теперь каждый день пью из него, чтобы каждый день убеждать

себя в нерасторжимости связей, созданных судьбой.

- О, горе мне,- воскликнул Митлер.- Какое нужно терпение, чтобы иметь

дело с моими друзьями! А тут я еще сталкиваюсь с суеверием, которое ненавижу

как величайшее зло. Мы играем предсказаниями, предчувствиями, снами и этим

придаем значительность будничной жизни. Но когда жизнь сама становится

значительной, когда все вокруг нас волнуется и бурлит, такие призраки делают

грозу еще более ужасной.

- О! - воскликнул Эдуард.- Среди этой сумятицы, среди этих надежд и

страхов оставьте бедному сердцу хоть нечто вроде путеводной звезды, на

которую оно могло бы хоть издали смотреть, если ему не суждено руководиться

ею.


- Я бы не возражал,- сказал Митлер,- если бы в этом можно было ожидать

хоть некоторой последовательности; но я постоянно замечал, что ни один

человек не смотрит на предостерегающие знаки и все свое внимание и веру

отдает тем, которые ему льстят или его обнадеживают.

Видя, что разговор заводит его в темные области, где оп всегда

чувствовал себя тем более не по себе, чем дольше в них задерживался, Митлер

несколько охотнее согласился исполнить желание Эдуарда, который просил его

поехать к Шарлотте. Да и стоило ли вообще возражать Эдуарду в такую минуту?

Выиграть время, узнать, в каком состоянии обе женщины,- вот что, по его

мнению, только и оставалось делать.

Он поспешил к Шарлотте и нашел ее, как всегда, в спокойном и ясном

расположении духа. Она охотно рассказала ему обо всем случившемся, а ведь со

слов Эдуарда он мог судить только о последствиях событий. Он осторожно

приступил к делу, но не мог пересилить себя и даже мимоходом произнести

слово "развод". Поэтому как он был удивлен, изумлен и - со своей точки

зрения - обрадован, когда Шарлотта, после стольких неутешительных известий,

сказала наконец:

- Я должна верить, должна надеяться, что все снова устроится и Эдуард

вернется. Да и как бы могло быть иначе, когда я в радостном ожидании?

- Правильно ли я вас понял? - Митлер.

- Вполне,- ответила Шарлотта.

- Тысячу крат благословляю я эту весть! - воскликнул он, всплеснув

руками.- Я знаю, как властно действует подобный довод на мужское сердце.

Сколько браков были этим ускорены, упрочены, восстановлены! Сильнее, чем

тысячи слов, действует эта благая надежда, и вправду самая благая из всех,

какие только возможны для нас. Однако же,- продолжал он,- что касается меня,

то я имел бы все основания досадовать. В этом случае, как я уже вижу, ничто

не льстит моему самолюбию. У вас я не могу рассчитывать на благодарность. Я

сам напоминаю себе одного врача, моего приятеля, который всегда добивался

успеха, когда за Христа ради лечил бедняков, но которому редко удавалось

вылечить богача, готового дорого заплатить за это. К счастью, здесь дело

улаживается само собой; а не то все мои старания и увещания все равно

остались бы бесплодными.

Теперь Шарлотта начала настаивать, чтобы он отвез Эдуарду эту весть,

взялся передать от нее письмо и сам решил, что должно делать, что

предпринять. Но он не соглашался.

- Все уже сделано! - воскликнул он.- Пишите письмо! Всякий, кого бы вы

ни послали, справится с делом не хуже меня. Я же должен направить свои стопы

туда, где во мне нуждаются больше. Приеду я теперь только на крестины, чтобы

пожелать вам счастья.

Шарлотта, как не раз случалось уже и раньше, осталась недовольна

Митлером. Порывистость его нрава часто приводила к удаче, но его чрезмерная

торопливость нередко портила все дело. Никто так легко не поддавался влиянию

внезапно возникшего предвзятого мнения.

Посланец Шарлотты прибыл к Эдуарду, который почти испугался, увидев

его. Письмо могло заключать в себе и "да" и "нет". Он долго не решался его

распечатать, и как же он был поражен, когда прочитал; он окаменел, дойдя до

следующих заключительных строк:

"Вспомни ту ночь, когда ты посетил свою жену, как любовник, ищущий

приключений, в неудержимом порыве привлек ее к себе, как возлюбленную, как

невесту, заключил в свои объятия. Почтим же в этой удивительной случайности

небесный промысел, пожелавший скрепить новыми узами наши отношения в такую

минуту, когда счастье всей нашей жизни грозило распасться и исчезнуть".

Трудно было бы описать, что с этой минуты происходило в душе Эдуарда. В

подобном душевном смятении в конце концов дают о себе знать старые привычки,

старые склонности, помогающие убить время и заполнить жизнь. Охота и война -

вот выход, всегда готовый для дворянина. Эдуард жаждал внешней опасности,

чтобы уравновесить внутреннюю. Он жаждал гибели, ибо жизнь грозила стать ему

невыносимой; его преследовала мысль, что, перестав существовать, он составит

счастье своей любимой, своих друзей. Никто не препятствовал его желаниям,

ибо он держал в тайне свое решение. Он по всей форме написал духовное

завещание; ему сладостна была возможность завещать Оттилии имение.

Позаботился он также о Шарлотте, о не родившемся еще ребенке, о капитане, о

своих слугах. Снова вспыхнувшая война благоприятствовала его намерениям.

Посредственные военачальники доставили ему в молодости немало неприятностей,

потому он и покинул службу; теперь же он испытывал восторженное чувство,

выступая в поход с полководцем, о котором мог сказать, что под его

водительством смерть вероятна, а победа несомненна.

Оттилия, когда и ей стала известна тайна Шарлотты, была поражена так

же, как и Эдуард, даже более, и вся ушла в себя. Ей уже нечего было сказать.

Надеяться она не могла, а желать не смела. Заглянуть в ее душу нам, однако,

позволяет ее дневник, из которого мы собираемся привести кое-какие выдержки.



1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   37

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство