страница18/37
Дата14.01.2018
Размер3.79 Mb.

Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   37

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *


ГЛАВА ПЕРВАЯ


В повседневной жизни нам часто встречается то, что в эпическом

произведении мы хвалим как художественный прием. Стоит только главным

персонажам скрыться, сойти со сцены, предаться бездействию, и пустующее

место тотчас же заполняет второе или третье, до сих пор почти неприметное

лицо, которое, по мере развития своей деятельности, начинает представляться

нам достойным внимания, сочувствия и даже одобрения и похвалы.

Так после отъезда капитана и Эдуарда все большую роль стал играть тот

самый архитектор, который ведал планом и выполнением всех работ, показывая

себя при этом человеком точным, рассудительным и деятельным; к тому же за

это время он сумел стать полезным для наших дам и научился развлекать их

беседой в течение долгих, ничем не занятых часов. Уже самая его наружность

внушала доверие и вызывала симпатию. Он был юноша в полном смысле этого

слова, прекрасно сложенный, стройный, роста скорее высокого, скромный, но

без всякой робости, общительный, но без навязчивости. Он с радостью брался

за всякое дело и поручение, а так как он все хорошо умел рассчитать, то

вскоре в укладе дома для него не оставалось секретов; его благотворное

влияние распространялось повсюду. Ему обычно поручалось встречать незнакомых

посетителей, и он умел либо вовсе отделаться от нежданных гостей, либо так

подготовить женщин к их приему, что из этого не возникало для них никаких

неудобств.

Между прочим, немало хлопот доставил ему однажды молодой юрист,

присланный одним соседом-помещиком для переговоров о деле, не особенно

важном, но сильно взволновавшем Шарлотту. Мы должны упомянуть о том случае,

ибо он дал толчок многому такому, что иначе долго оставалось бы без

движения.

Мы помним о тех переменах, которые Шарлотта произвела на кладбище. Все

надгробные памятники были сняты с мест и расставлены вдоль ограды или цоколя

церкви. Остальное пространство выровняли и все, за исключением широкой

дороги, которая вела к церкви и мимо нее к калитке на противоположном конце

кладбища, засеяли разными сортами клевера, который теперь красиво цвел и

зеленел. Новые могилы положено было рыть в определенном порядке, начиная от

края кладбища, но тоже сравнивать с землей и засевать. Никто не мог

отрицать, что теперь для всякого, приходившего в церковь по воскресеньям и

другим праздникам, кладбище являло светлую и достойную картину. Даже

престарелый священник, приверженный ко всему давнему и вначале не особенно

довольный таким устройством, теперь радовался ему, когда, точно Филемон со

своей Бавкидой, он сидел под старыми липами у задней калитки дома и вместо

могильных бугров созерцал перед собой красивый цветистый ковер, который к

тому же приносил кое-какую выгоду его хозяйству, ибо Шарлотта закрепила за

причтом право пользования этим маленьким участком.

Тем не менее кое-кто из прихожан уже и раньше выражал недовольство, что

снято обозначение мест, где покоились их предки, и тем самым как бы стерто и

воспоминание о них: надгробные памятники, хоть и оставшиеся в полной

сохранности, указывали только, кто, а не где похоронен, а это "где", по

мнению многих, и было самым глазным.

Такого именно мнения придерживалось одно жившее по соседству семейство,

которое уже несколько лет тому назад приобрело для себя и для своих близких

место на этом кладбище с условием вносить в пользу церкви определенную сумму

денег ежемесячно. И вот молодой юрист был прислан с тем, чтобы взять назад

это обязательство и объявить, что платежи впредь будут прекращены, ибо

условие, по которому они до сих пор производились, нарушено одной из сторон,

а все возражения и протесты оставлены без внимания. Шарлотта, виновница этих

нововведений, сама пожелала говорить с молодым человеком, который хотя и с

жаром, по с должной скромностью изложил доводы свои и своего патрона и

заставил своих слушателей призадуматься.

- Вы видите,- сказал он после короткого вступления, оправдывавшего его

настойчивость,- что последний бедняк, так же как и самый знатный человек,

дорожит возможностью обозначить то место, где покоятся его близкие. Даже

самый бедный крестьянин, похоронивший своего ребенка, находит утешение в

том, что ставит на могиле легкий деревянный Крест и украшает его венком,

сохраняя память о мертвом, по крайней мере, до тех пор, пока живо горе, хотя

время уничтожит и этот памятник, и самую скорбь. Люди зажиточные вместо

таких крестов водружают железные, укрепляют и ограждают их различными

способами,- в этом уже залог прочности на многие годы. Но в конце концов эти

кресты тоже падают и разрушаются, и потому люди богатые почитают своим

долгом воздвигнуть каменный памятник, который переживет несколько поколений

и может быть обновлен потомками. Однако притягивает нас не этот камень, а

то, что лежит под ним, то, что вверено земле. Дело не столько в памяти,

сколько в самой личности, не в воспоминании о прошлом, а в том, что

существует сейчас. Близость с дорогим покойником я больше и глубже чувствую

у могильного холма, чем в соседстве с памятником, который сам по себе мало

что значит, тогда как вокруг обозначенной им могилы долго еще будут

собираться супруги, родственники, друзья, и живущий должен сохранить за

собой право отстранять и удалять посторонних и недоброжелателей от места

упокоения близких ему людей.

Вот почему я и считаю, что мой патрон имеет полное право взять назад

свое обязательство, и при этом он довольствуется еще очень малым, ибо члены

его семьи понесли утрату, которую ничем нельзя возместить. Они теперь лишены

скорбной отрады поминать дорогих умерших на их могилах, лишены утешающей

надежды со временем покоиться рядом с ними.

- Дело это,- возразила Шарлотта,- не такое, чтобы из-за него затевать

тяжбу. Я нимало не раскаиваюсь в сделанном и охотно возмещу церкви убытки,

которые она понесла. Но, признаюсь откровенно, ваши доводы не убедили меня.

Чистое сознание всеобщего равенства, которое ждет нас всех хотя бы после

смерти, представляется мне более успокоительным, нежели это упорное и

упрямое стремление продлить существование пашей личности, наших

привязанностей и жизненных отношений. А вы что на это скажете? - обратилась

она с вопросом к архитектору.

- Мне бы не хотелось,- ответил он,- ни вступать по такому поводу в

спор, ни быть судьей. Позвольте мне просто высказать суждение, ближе всего

отвечающее моему искусству, моему образу мыслей. С тех пор как мы лишены

счастья прижимать к своей груди заключенный в урну прах любимого существа и

недостаточно богаты и настойчивы для того, чтобы хранить его невредимым в

больших разукрашенных саркофагах, раз мы даже в церквах уже не находим места

для себя и для наших близких и должны лежать под открытым небом,- то все мы

имеем основание одобрить порядок, введенный вами, сударыня. Когда члены

одного прихода лежат рядами друг подле друга, то покоятся они подле своих и

среди своих, а так как земля примет когда-нибудь в свое лоно всех нас, то,

по-моему, ничто не может быть более естественным и чистоплотным, как

сровнять, не мешкая, случайно возникшие и постепенно оседающие холмы и таким

образом сделать покров, лежащий на всех покойниках, более легким для каждого

из них.

- И все должно исчезнуть так, без единого памятного знака, без



чего-нибудь, что могло бы пробудить воспоминания? - спросила Оттилия.

- Отнюдь нет! - продолжал архитектор.- Отрешиться нужно не от

воспоминаний, а только от места. Зодчий и скульптор в высшей степени

заинтересованы в том, чтобы от них, от их искусства, от их рук человек ждал

продолжения своего бытия, и поэтому мне хотелось бы, чтобы хорошо задуманные

и хорошо исполненные памятники не были рассеяны случайно и поодиночке, а

были собраны в таком месте, где бы им предстояло долгое существование. Раз

даже благочестивые и высокопоставленные люди отказываются от привилегии

покоиться в церкви, то следовало бы, по крайней мере, в ее стенах или в

красивых залах, выстроенных вокруг кладбищ, собирать памятники и памятные

надписи. Существуют тысячи форм, которые можно было бы применить для них,

тысячи орнаментов, которыми их можно было бы украсить.

- Если художники так богаты,- спросила Оттилия,- то почему же,

объясните мне, они никогда не могут выбраться из обычных форм какого-нибудь

жалкого обелиска, обломленной колонны или урны? Вместо тысячи изображений,

которыми вы хвалитесь, я видела всего тысячи повторений.

- У нас это действительно так,- ответил ей архитектор,- однако не

везде. И вообще не простое это дело - что-либо изобрести и подобающим

образом применить. Особенно же трудно мрачному предмету сообщить более

радостную окраску и не нагнать уныния при изображении унылого. Что до

памятников всякого рода, то у меня собрано множество эскизов, и я при случае

покажу их вам, но все же самый прекрасным памятником человеку всегда

останется его собственное изображение. Оно более, чем что бы то ни было

другое, дает понятие о том, чем он был; это - наилучший текст к мелодии,

протяжной или короткой; только оно должно быть сделано в лучшую пору жизни

человека, но это-то время обычно и упускают. Никто не думает о том, чтобы

сохранить живые формы, а если это и делается, то делается несовершенно. Вот

с умершего торопятся снять маску, слепок насаживают па постамент, и это

называется бюстом. Но как редко художник бывает в силах придать ему

жизненность!

- Вы,- заметила Шарлотта,- сами, может быть, того не зная и не ставя

себе этой цели, направили весь разговор в сторону, желательную для меня.

Ведь изображение человека - независимо; всюду, где бы оно ни стояло, оно

стоит ради: самого себя, и мы не станем от него требовать, чтобы оно служило

знаком, указывающим место погребения. Но признаться ли вам, какое странное

чувство владеет мною? У меня какое-то отвращение даже к портретам; мне

всегда кажется, что они взирают на нас с безмолвным укором; они говорят о

чем-то далеком, отошедшем и напоминают о том, как трудно чтить настоящее.

Когда подумаешь, сколько людей мы перевидали па своем веку, и признаешься

себе, как мало мы значили для них, а они - для нас, каково тогда становится

на душе! Мы встречаемся с человеком остроумным - и не беседуем с ним, с

ученым - и ничему не научаемся от него, с путешественником - и ничего от

него не узнаем, с человеком любвеобильным - и не делаем для него ничего

приятного.

И ведь это не только при мимолетных встречах. Семьи и целые общества

ведут себя так с самыми дорогими своими сочленами, города - с достойнейшими

своими жителями, народы - с лучшими своими монархами, нации - с

замечательнейшими личностями.

При мне однажды спросили: почему о покойниках хорошее говорят с такой

легкостью, а о живых - всегда с некоторой оглядкой? В ответ было сказано:

потому, что, во-первых, нам нечего опасаться, а с живыми мы еще так или

иначе можем столкнуться. Вот как мало чистоты в заботе о памяти других; по

большей части это лишь эгоистическая игра, а между тем каким важным и

священным делом было бы поддержание деятельной связи с живыми!




1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   37

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство