• ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



  • страница21/37
    Дата14.01.2018
    Размер3.79 Mb.

    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


    1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   37

    ИЗ ДНЕВНИКА ОТТИЛИИ


    Мне хочется записать одно из замечаний молодого художника: на примере

    как ремесленника, так и художника можно ясно увидеть, что человек менее

    всего властен присвоить себе собственно ему принадлежащее. Его творения

    покидают его, как птицы гнездо, в котором они были высижены.

    Всего удивительнее в этом смысле судьба зодчего. Как часто он обращает

    все силы своего ума, своей страсти на то, чтобы построить здания, на доступ

    в которые сам не смеет и рассчитывать. Королевские чертоги обязаны ему своим

    великолепием, которым он сам никогда не насладится. В храмах он собственной

    рукой проводит грань, отделяющую его от святая святых; он не дерзает

    подняться на ступени, которые возвел для возвышающего дух торжества, подобно

    тому как золотых дел мастер лишь издали поклоняется дароносице, эмаль и

    драгоценные камни которой он сочетал воедино. Вместе с ключом от дворца

    строитель передаст богачу и все его удобства, весь его уют, которым сам

    нимало не воспользуется. Не удаляется ли таким образом от художника и само

    искусство, если его творение, как сын, получивший собственный надел, теряет

    связь со своим отцом? И как должно было совершенствоваться искусство в пору,

    когда оно составляло общественное достояние и, следовательно, то, что

    принадлежало всем, принадлежало и художнику.

    Одно из верований древних народов - торжественно-строго и может

    показаться страшным. Предков своих они представляли себе сидящими на тренах

    в огромных пещерах и занятыми безмолвной беседой. Вновь прибывшего, если он

    был того достоин, они, привстав, приветствовали поклоном. Вчера, когда я

    сидела в приделе на резном стуле, а кругом стояло еще несколько таких же

    стульев, эта мысль показалась мне отрадной и утешительной. "Почему бы тебе

    не остаться здесь синеть,- подумала я,- сидеть тихо и сосредоточенно,

    долго-долго, пока наконец не придут друзья, навстречу которым ты станешь и,

    приветливо поклонившись, укажешь им их места?" Цветные стекла превращают

    день в строгие сумерки, и кому-нибудь следовало бы позаботиться о неугасимой

    лампаде, чтобы и самая ночь не была здесь слишком темна.

    В какое положение ни становись, ты всегда представляешь себя зрячим.

    Мне кажется, сны человеку снятся только затем чтобы он не переставал видеть.

    А ведь, может быть, когда-нибудь наш внутренний свет выступит из нас, так

    что нам и не надо будет другого.

    Год кончается. Ветер носится над жнивьем, и нечем ему играть, и только

    красные ягоды на тех стройных деревьях словно хотят еще напомнить нам о

    чем-то радостном, подобно тому, как мерные удары цепов заставляют нас

    вспомнить, сколько питательного и живого таится в сжатом колосе.




    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


    После всех этих событий, после всего, что внушило Оттилии сознание

    непрочности и бренности сущего, как больно должна была поразить ее весть,

    которую от нее уже нельзя было дольше скрывать, что Эдуард вверился

    изменчивому счастью войны. Ей пришли на ум все те печальные мысли, для

    которых теперь, к сожалению, имелись основания. Хорошо еще, что сознание

    человека вмещает лишь известную меру горя; то, что выходит за ее пределы,

    либо убивает его, либо оставляет равнодушным. Существуют положения, при

    которых страх и надежда сливаются воедино, друг друга взаимно уничтожают и

    растворяются в некоей смутной бесчувственности. Иначе как могли бы мы, зная,

    что дорогие нам существа где-то вдали подвергаются ежечасным опасностям,

    продолжать все ту же нашу привычную будничную жизнь?

    Вот почему можно было подумать, будто добрый гений позаботился об

    Оттилии, когда эту тишину, в которую она, одинокая и ничем не занятая, уже

    было погрузилась, нарушило нашествие целой орды, доставив ей много хлопот,

    но вырвав ее из сосредоточенности и пробудив, в ней сознание собственной

    силы.

    Дочь Шарлотты Люциана, едва окончив пансион, вступила в большой свет, и



    не успела она в доме своей тетки окружить себя многочисленным обществом, как

    ее стремление к успеху и в самом деле принесло ей успех; один весьма богатый

    молодой человек почувствовал сильное желание назвать ее своею. Его крупное

    состояние давало ему право владеть всем, что было лучшего вокруг, и теперь

    ему недоставало только красавицы жены, которая, вместе г другими сужденными

    ему благами, вызывала бы зависть всего света.

    Это семейное дело причиняло сейчас Шарлотте множество работ, составляло

    предмет всех ее размышлений и переписки, кроме той, которая имела целью

    получить более точные известия об Эдуарде; из-за этого и Оттилия последнее

    время чаще, чем обычно, оставалась одна. Она, правда, знала о предстоящем

    приезде Люцианы, поэтому уже распорядилась в доме всем самым необходимым, но

    столь скоро она все-таки не ждала гостей. Предполагали еще списаться,

    условиться, точнее определить срок, как вдруг на замок и на Оттилию

    нагрянула эта буря.

    Вот прибыли горничные и лакеи, фуры с сундуками и ящиками; уже

    казалось, что число господ в доме удвоилось или утроилось; но тут только

    появились сами гости - бабушка с Люцианой и несколькими ее приятельницами,

    жених со своей свитой. В передней громоздились сундуки, чемоданы и прочие

    дорожные принадлежности. Слуги с трудом разбирались во множестве коробок и

    футляров. Багаж таскали без конца. Тем временем пошел сильнейший дождь, что

    причинило еще больше беспокойства. Всю эту неистовую сумятицу Оттилия

    встретила спокойная и деятельная, ее бодрость и распорядительность

    проявились тут во всем блеске: она в короткий срок всех разместила и всех

    устроила. Каждому было отведено помещение, каждому предоставлены удобства,

    какие кому требовались, и всем казалось, будто их отлично обслуживают, так

    как никому не возбранялось самому себя обслуживать.

    После крайне утомительного путешествия все были бы рады отдохнуть;

    жениху хотелось поближе познакомиться с будущей тещей и уверить ее в своей

    любви к Люциане, в своих добрых намерениях; но Люциане не терпелось. Вот

    наконец-то она могла осуществить свою мечту - сесть на коня. У жениха лошади

    были превосходные,- и всем тотчас же пришлось заняться верховой ездой. Ветер

    и дождь, непогода и буря - ничто не принималось в расчет: казалось, жизнь

    только на то и дана, чтобы мокнуть и снова сушиться. Приходило ли ей в

    голову отправиться пешком куда-нибудь,- она не задумывалась, так ли она

    одета, так ли обута; ей непременно надо было осматривать парк, о котором она

    так много слышала. Где не удавалось проехать, пробирались пешком. Скоро она

    все оглядела, обо всем успела высказать свое суждение. Пи ее порывистости ей

    нелегко было возражать! Всем пришлось немало вытерпеть, но более всего

    горничным, которые не поспевали стирать и гладить, распарывать и пришивать.

    Едва она покончила с осмотром дома и окрестностей, как сочла своим

    долгом сделать визиты соседям. Так как и верхом и в экипажах ездили весьма

    быстро, то соседство оказалось достаточно обширным. На замок нахлынули

    ответные визиты, и чтобы гости не приезжали в отсутствие хозяев, вскоре

    пришлось назначить приемные дни.

    В то время как Шарлотта со своей теткой к поверенным жениха занята была

    подготовкой условий предстоящего брака, а Оттилия с приданным ей штатом

    заботилась, чтобы, невзирая па такое множество народу, всего имелось

    вдоволь, ради чего подняли на ноги охотников и садовников, рыбаков и

    торговцев, Люциана носилась, словно ядро кометы, за которой тянется длинный

    хвост. Обычные способы развлекать гостей ей вскоре наскучили. Разве что

    только самых старших она еще оставляла в покое за карточным столом; кто

    сколько-нибудь способен был двигаться - а кого бы не вывела из неподвижности

    ее очаровательная настойчивость? - тот должен был участвовать если не в

    танцах, то в фантах, в штрафах и других забавных играх. И хотя все

    устраивалось так, что она неизменно оставалась в центре внимания, все же

    никто, особенно из числа мужчин,- что бы они собою ни представляли,- не

    оставался вовсе обойденным; ей даже удалось завоевать благоволение

    нескольких важных старичков, так как она выведала, что как раз на это время

    приходятся их именины или дни рождения, и торжественно их отпраздновала.

    Притом она обладала редким обаянием: все чувствовали себя польщенными ее

    вниманием, а каждый в отдельности считал, что именно он заслужил наибольшую

    благосклонность,- такому самообману поддался даже старейший из собравшегося

    общества.

    Хотя она как будто и действовала с умыслом, завоевывая благосклонность

    мужчин, чем-либо замечательных, занимавших высокое положение, пользовавшихся

    почетом, известностью или значительных в каком-нибудь ином отношении,

    посрамляя мудрость и рассудительность и даже благоразумие, заставляя служить

    своим неудержимым прихотям, но и молодежь не оставалась внакладе: для

    каждого наступал черед, приходил день и час, в который она успевала

    очаровать я приковать его к себе. Вскоре она обратила внимание и на

    архитектора, который, однако, глядел так простодушно из-под густой шапки

    курчавых черных волос, так непринужденно и спокойно оставался в стороне,

    отвечая на все вопросы коротко и дельно, но, видимо, не проявляя склонности

    к большему сближению, что наконец она, движимая досадой и коварством, решила

    сделать его героем дня и тем завлечь в свою свиту.

    Она недаром привезла с собой столько багажа: в ее расчеты входила

    бесконечная смена нарядов. Если ей доставляло удовольствие переодеваться по

    три-четыре раза в день, с утра до вечера сменяя одно платье другим, что

    столь принято в обществе, то время от времени она появлялась и в настоящих

    маскарадных костюмах, одетая то крестьянкой, то рыбачкой, то феей или

    цветочницей. Она даже не гнушалась наряжаться старухой, зная, что юное

    личико тем свежее будет выглядывать из-под капюшона, и действительность в

    самом деле так переплеталась с воображением, что, казалось, уж не морочит ли

    тебя русалка реки Заале.

    Но больше всего она любила переодеваться для танцевальных пантомим, в

    которых исполняла различные характерные роли. Один из кавалеров ее свиты

    приноровился сопровождать ее движения несложной музыкой па фортепиано;

    стоило им перемолвиться двумя словами - и сразу же между ними

    устанавливалась полная гармония.

    Однажды в перерыве шумного бала как бы невзначай, хотя на самом деле

    все было ею же заранее подготовлено, ее попросили исполнить одну из таких

    пантомим. Она показалась смущенной, озадаченной, против обыкновения ее

    пришлось долго упрашивать. Долго она не могла решиться, предоставляла выбор

    другим, просила, как импровизатор, дать ей сюжет, пока наконец

    аккомпаниатор, с которым, очевидно, все было условлено заранее, не сел за

    рояль и не начал играть траурный марш, приглашая ее выступить в роли

    Артемизии, которую она так превосходно разучила. Она дала уговорить себя и,

    незадолго отлучившись, вновь прошлась размеренной поступью под

    нежно-печальные звуки похоронного марша в образе царственной вдовы, держа в

    руках погребальную урну. Вслед за ней несли большую черную доску и

    отточенный кусок мела, вставленный в золотой рейсфедер.

    Один из ее поклонников и адъютантов, которому она что-то шепнула на

    ухо, тотчас подошел к молодому архитектору с тем чтобы упросить или даже

    заставить как зодчего нарисовать гробницу Мавзола и таким образом принять

    участие в представлении уже не в качестве статиста, а настоящего актера. Как

    ни смущен был, казалось, архитектор,- ибо его узкая черная фигура

    современного штатского человека составляла причудливый контраст со всеми

    этими флерами, крепами, бахромой, стеклярусами, кистями и коронами,- но он

    тотчас же собрался с духом, несмотря на странный характер всего этого

    зрелища. Невозмутимый и серьезный, он подошел к черной доске, которую

    держали два пажа, и очень вдумчиво и точно изобразил гробницу, правда, более

    подходившую для лангобардского, нежели для карийского властителя, но столь

    прекрасную по пропорциям, столь строгую в. частностях и с орнаментовкой

    столь остроумной, что все с удовольствием следили за ее возникновением и

    любовались ею, когда она была закончена.

    За все это время архитектор, всецело поглощенный своей работой, почти

    ни разу не оглянулся на царицу. Когда он наконец поклонился ей, дав понять,

    что ее повеление исполнено, она указала ему на урну и выразила желание

    видеть ее изображенной на вершине мавзолея. Он исполнил и это, правда,

    неохотно, так как урна не соответствовала характеру всего замысла. Что же до

    Люцианы, то она с нетерпением ждала окончания, ибо ей вовсе не важно было

    получить от него достоверный рисунок. Если бы он лишь набросал нечто

    напоминающее надгробный памятник, а все остальное время занимался ею, это

    гораздо более отвечало бы ее целям и желаниям. Его поведение, напротив,

    приводило ее в крайнее замешательство: как она ни старалась разнообразить

    свою игру, то изображая скорбь, то отдавая распоряжения и указания, то

    восхищаясь мавзолеем, постепенно возникавшим на ее глазах, сколько она ни

    пыталась хоть как-нибудь вступить в соприкосновение с молодым человеком,

    принимаясь то и дело теребить его, он по-прежнему не поддавался, так что ей

    оставалось только, ища спасения в урне, прижимать ее к сердцу и подымать

    глаза к небу, и под конец она в этом затруднительном положении гораздо более

    походила на эфесскую вдову, нежели на карийскую царицу. Представление

    затянулось: пианист, обычно терпеливый, не знал уже, в какую тональность ему

    перейти. Он возблагодарил бога, увидев наконец урну на вершине пирамиды, и в

    ту минуту, когда царица собиралась выразить свою благодарность зодчему,

    невольно перешел на веселый мотив, вследствие чего пантомима утратила свой

    характер, но зато все общество развеселилось и тут же сразу разбилось на две

    группы; одни благодарили Люциану, восторгались ее превосходной игрой, другие

    - архитектора, восхищаясь его искусным и изящным рисунком. Особенно

    оживленно беседовал с архитектором жених.

    - Я жалею,- сказал он,- что рисунок так недолговечен. Позвольте мне

    хотя бы взять его к себе в комнату и там побеседовать с вами о нем.

    - Если это вам доставит удовольствие,- сказал архитектор,- то я могу

    вам показать тщательно исполненные рисунки таких же зданий и надгробий, а

    это лишь беглый и случайный эскиз.

    Оттилия стояла неподалеку и подошла к ним.

    - Не забудьте,- сказала она архитектору,- показать как-нибудь барону

    вашу коллекцию; он любитель искусства древностей; мне хотелось бы, чтобы вы

    ближе познакомились друг с другом.

    Люциана тоже приблизилась к ним и спросила:

    - О чем идет речь?

    - О художественной коллекции,- отвечал барон,- которая принадлежит

    господину архитектору и которую он как-нибудь покажет вам.

    - Пусть он сейчас же принесет ее! - воскликнула Люциана.- Не правда ли,

    вы принесете ее сейчас же,- вкрадчиво прибавила она, дружески взяв его за

    обе руки.

    - Сейчас это, пожалуй, не совсем кстати,- заметил архитектор.

    - Как? - повелительным тоном воскликнула Люциана.- Вы не хотите

    слушаться приказаний вашей царицы? - В просьбе ее теперь зазвучали дразнящие

    нотки.


    - Не будьте упрямы! - вполголоса сказала ему Оттилия.

    Архитектор удалился с поклоном, не выражавшим ни согласия, ни отказа.

    Не успел он уйти, как Люциана уже гонялась по зале за левреткой.

    - Ах! - воскликнула она, вдруг натолкнувшись на мать,- какое, право,

    несчастие! Я не взяла сюда своей обезьяны; мне не советовали ее брать, и я

    лишила себя этого удовольствия только ради удобства моих людей. Но я хочу ее

    выписать сюда. Кто-нибудь за ней может съездить. Я была бы счастлива видеть

    хотя бы ее портрет. Я непременно закажу его и уж ни за что с ним не

    расстанусь.

    - Пожалуй, я могу тебя утешить,- сказала Шарлотта,- я велю принести для

    тебя из библиотеки целый том с изображением самых диковинных обезьян.

    Люциана громко вскрикнула от радости, и фолиант был принесен. Вид этих

    человекоподобных и еще более очеловеченных художником отвратительных существ

    доставил Люциане величайшую радость. Но особенно приятно ей было отыскивать

    в каждом из этих зверей какое-нибудь сходство со своими знакомыми.

    - Разве эта не похожа на дядю? - безжалостно восклицала она.- Эта - на

    галантерейного торговца М., эта - на пастора G., a эта - вылитый, как бишь

    его... В сущности, обезьяны - это настоящие Incroyables (Щеголь времен

    Директории (франц.)), и просто непостижимо, почему их не принимают в самом

    лучшем обществе.

    Говорила она это в самом лучшем обществе, но никто не обиделся на нее.

    Здесь все, очарованные ее прелестью, привыкли так много ей прощать, что под

    конец уже прощали и явное неприличие.

    Оттилия тем временем разговаривала с женихом. Она ждала, что архитектор

    вернется со своей строгой, благородной коллекцией и избавит общество от

    обезьянщины. В надежде на это она продолжала беседовать с бароном и успела

    на многое обратить его внимание. Но архитектора все не было, а когда он

    наконец возвратился, то сразу же смешался с толпой гостей: он ничего не

    принес с собой и держался так, словно ни о чем и не было речи. Оттилия на

    какой-то миг была - как бы это выразить? - огорчена, расстроена, озадачена;

    ведь она обратилась к нему с ласковой просьбой, а жениху хотела доставить

    удовольствие в его духе, ибо она заметила, что, при всей своей любви к

    Люциане, он все же страдает от ее поведения.

    Обезьяны должны были уступить место ужину. Начавшиеся после него игры,

    даже танцы, а потом - унылое сидение на месте, прерывавшееся попытками

    возродить угасшее веселье, длилось и на этот раз, как обычно, далеко за

    полночь, ибо Люциана уже привыкла к тому, что утром не могла выбраться из

    постели, а вечером - добраться до нее.

    За это время в дневнике Оттилии реже встречаются упоминания о событиях,

    чаще зато - правила и изречения, касающиеся жизни и из жизни же почерпнутые.

    Но так как по большей части они не могли возникнуть из ее собственных

    размышлений, то, вероятно, кто-нибудь дал ей тетрадку, из которой она и

    выписала то, что было ей по душе. А кое-что, принадлежащее ей самой, можно

    узнать по красной нити.




    1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   37

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство