• ГЛАВА ПЯТАЯ



  • страница22/37
    Дата14.01.2018
    Размер3.79 Mb.

    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


    1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   37

    ИЗ ДНЕВНИКА ОТТИЛИИ


    Мы потому так любим заглядывать в будущее, что надеемся нашими тайными

    желаниями обратить в свою пользу ту случайность, которая в нем заключена.

    В большом обществе трудно удержаться от мысли: пусть бы случай,

    соединивший столько народу, привел сюда и наших друзей.

    Как бы замкнуто ни жить, не успеешь оглянуться - и окажешься или

    чьим-нибудь должником, или заимодавцем.

    Когда встречаешь человека, который обязан нам благодарностью, тотчас

    вспоминаешь об этом. А сколько раз мы можем встретить человека, которому

    сами обязаны тем же, и не подумаем об этом.

    Высказываться - природная потребность; воспринимать же высказанное так,

    как оно нам преподносится,- это черта образованности.

    В обществе никто не стал бы много говорить, если бы сознавал, как часто

    он неверно понимает слова других.

    Чужие речи, должно быть, потому только так часто передаются неверно,

    что их неправильно понимают.

    Кто долго говорит на людях и при этом не льстит слушателям, вызывает

    раздражение.

    Всякое высказанное слово вызывает противоположную мысль.

    Противоречие и лесть - плохая основа для беседы.

    Самое приятное общество - то, среди членов которого царит не стесняющее

    их взаимное уважение.

    Ни в чем так ясно не обнаруживается характер человека, как в том, что

    он находит смешным.

    Смешное проистекает из нравственных контрастов, которые безобидным

    образом объединяются в чувственном восприятии.

    Человек чувственный часто смеется там, где нечему смеяться. Что бы его

    ни возбуждало, его самодовольство всегда дает о себе знать.

    Умник почти все находит смешным, умный - почти ничего.

    Одного пожилого человека упрекали в том, что он все еще волочится за

    молодыми женщинами. "Это,- ответил он,- единственное средство омолодиться, а

    быть молодым всякому хочется".

    Мы позволяем указывать нам на наши недостатки, мы подвергаемся

    наказаниям за них, мы многое терпеливо переносим ради них, по терпение

    изменяет нам, когда мы должны от них отказаться.

    Иные недостатки необходимы для существования отдельной личности. Нам

    было бы неприятно, если бы наши старые друзья отказались от некоторых своих

    особенностей.

    Когда кто-нибудь начинает поступать вопреки своим обыкновениям и

    привычкам, говорят: "Этот человек скоро умрет".

    Какие недостатки нам следует сохранять, даже развивать в себе? Такие,

    которые скорее льстят другим, нежели оскорбляют их.

    Страсти - это недостатки или достоинства, только доведенные до высшей

    степени.


    Страсти наши - настоящие фениксы. Едва сгорит старый, как из пепла

    тотчас возникает новый.

    Сильные страсти - это неизлечимые болезни. То, что могло бы их

    излечить, как раз и делает их опасными.

    Страсть и усиливается и умеряется признанием. Ни в чем, быть может,

    середина не является столь желательной, как в признаниях и умолчаниях при

    беседах с близкими нам людьми.


    ГЛАВА ПЯТАЯ


    Люциана по-прежнему вздымала вокруг себя вихрь светской жизни. Свита ее

    увеличивалась с каждым днем, отчасти потому, что многих соблазняли и

    привлекали ее затеи, отчасти же и потому, что многих она расположила в свою

    пользу услужливостью и готовностью помочь. Щедра она была в высшей степени;

    благодаря привязанности бабушки и жениха в руки к ней сразу стеклось столько

    прекрасного и драгоценного, что она как будто ничего не считала своей

    собственностью и не знала цены вещам, накапливавшимся вокруг нее.

    Так, например, она, ни минуты не колеблясь, сняла с себя дорогую шаль и

    накинула се на женщину, которая показалась ей одетой беднее других, и делала

    она это так резво и мило, что никто не мог отказаться от подарка. Кто-нибудь

    из ее свиты всегда имел при себе кошелек и должен был по ее поручению, куда

    бы они ни приезжали, справляться о самых старых и самых больных, с тем чтобы

    хоть на время облегчить их положение. Это создало ей по всей окрестности

    превосходнейшую репутацию, которая, впрочем, потом причиняла ей неудобства,

    привлекая к ней слишком уж много докучливых бедняков.

    Но ничто так не способствовало ее доброй славе, как исключительное

    внимание к постоянство, проявленные ею по отношению к одному несчастному

    молодому человеку, который, хотя и был красив лицом и хорошо сложен, упорно

    избегал общества только потому, что потерял правую руку, притом самым

    достойным образом - в сражение. Увечье это вызывало в нем такую

    раздражительность, его так сердила необходимость при всяком новом знакомстве

    отвечать на вопросы о своем ранении, что он предпочитал прятаться,

    предаваться чтению и другим подобным занятиям и раз навсегда решил не иметь

    дела с людьми.

    Существование этого молодого человека не укрылось от Люцианы. Ему

    пришлось появиться у нее - сперва в тесном кругу, потом в обществе более

    обширном, наконец - в самом многолюдном. С ним она была приветливее, чем с

    кем бы то ни было, но главное - настойчивой услужливостью ей удалось

    возбудить в нем гордость своей потерей, которую она всячески старалась

    сделать для него нечувствительной. За столом она всегда усаживала его рядом

    с собой, она нарезала ему кушанья, так что ему только оставалось

    пользоваться вилкой. Если же место рядом с ней занимали люди, старшие годами

    или более знатные, то она и на другом конце стола окружала его своим

    вниманием и торопила лакеев оказывать ему те услуги, которых грозило лишить

    расстояние, разделяющее их обоих. Наконец она даже уговорила его писать

    левой рукой; свои опыты он должен был адресовать ей, и таким образом, вдали

    или вблизи, она всегда поддерживала с ним связь. Молодой человек сам не мог

    понять, что с ним творится, и с этой минуты для него, действительно,

    началась новая жизнь.

    Казалось бы, такое поведение могло и не понравиться жениху, однако ж -

    ничуть не бывало. Эти старания он вменял ей в великую заслугу и не

    тревожился по этому поводу, тем более что ему было известно своеобразие ее

    характера, ограждавшее Люциану от упреков в предосудительных поступках. Она

    могла с каждым резвиться, сколько ей вздумается, каждый был в опасности, что

    она его заденет, начнет теребить или дразнить, но никто не позволил бы себе

    подобное обращение с ней самой, никто не решился бы прикоснуться к ней,

    ответить хотя бы малейшей вольностью на те вольности, какие она позволяла

    себе, и, таким образом, она держала других в границах: самой строгой

    благопристойности, которые сама как будто переступала каждую минуту.

    Вообще можно было подумать, что Люциана приняла за правило в равной

    мере возбуждать похвалы и порицания, привязанности и антипатии. Если она

    различным образом старалась расположить людей в свою пользу, то обычно тут

    же портила все дело своим беспощадным злоязычием. Куда бы она ни ездила по

    соседству, как бы радушно ее и ее свиту ни принимали в замках и поместьях,

    дело всегда кончалось тем, что на обратном пути она, в своей несдержанности,

    старалась показать, что во всех человеческих отношениях видит только смешную

    сторону. Тут были три брата, которых врасплох застигла старость, пока они

    любезно уступали друг другу, кому первому жениться; там - молоденькая

    маленькая женщина с высоким старым мужем или, наоборот, резвый маленький муж

    и жена - беспомощная великанша. В одном доме на каждое шагу она спотыкалась

    о ребенка; другой, напротив, казался ей пустым, хотя он был полон пароду,-

    потому только, что там не было детей. Старых супругов скорее надо было

    похоронить, чтобы в доме опять мог раздаваться смех, тем более что законных

    наследников у них не было. Молодоженам следовало отправиться в путешествие,

    так как домашняя жизнь им не к лицу. С вещами она расправлялась так же, как

    с людьми, со зданиями - так же, как с домашней и столовой утварью. В

    особенности все украшавшее стены вызывало у нее насмешливые замечания. От

    стариннейшего гобелена до новейших бумажных обоев, от почтеннейшего

    фамильного портрета до легкомысленнейшей современной гравюры - все

    находилось под огнем ее насмешливых замечаний, так что приходилось только

    удивляться, как могло что-нибудь уцелеть на расстоянии пяти миль в

    окружности.

    В этом стремлении все отрицать настоящей злобы, пожалуй, не было: в его

    основе лежало скорее самовлюбленное легкомыслие; но в ее отношении к Оттилии

    проявлялась действительно какая-то злость. На спокойный непрерывный труд

    милой девушки, который привлекал всеобщее внимание и похвалы, она смотрела с

    презрением, а когда речь зашла о том, сколько забот Оттилия посвятила садам

    и теплицам, Люциана не только стала выражать удивление, что не видно ни

    цветов, пи плодов, словно позабыв о том, что сейчас глубокая зима, но с этих

    пор стала требовать столько зелени, веток и листьев для убранства комнат и

    стен, что Оттилия и садовник испытывали немалое огорчение, видя, как рушатся

    их надежды на будущий год, а может быть, даже на более длительное время.

    Точно так же она не давала Оттилии спокойно заниматься хозяйством,

    которое последняя вела так умело. Оттилия должна была участвовать в

    увеселительных поездках и в катании на санях, должна была ездить на балы,

    затевавшиеся по соседству; должна была не бояться ни снега, ни мороза, ни

    жестоких ночных бурь - ведь не умирают же от них другие. Хрупкая девушка

    немало от этого страдала, но и Люциане не было от того никакого проку; хотя

    Оттилия одевалась всегда очень просто, но она была - или, по крайней мере,

    казалась мужчинам - самой красивой. Нежная привлекательная сила собирала

    вокруг нес всех мужчин - независимо от того, была ли она в какой-нибудь зале

    на первом или на последнем месте, и даже жених Люцианы часто разговаривал с

    ней, тем более что он нуждался в ее совете и содействии в одном занимавшем

    его деле.

    Он ближе познакомился с архитектором, подолгу беседовал с ним на

    исторические темы в связи с его художественной коллекцией и после осмотра

    придела церкви оценил его талант. Барон был молод, богат; он тоже

    коллекционировал, собирался строить; любовь к искусству была в нем сильна,

    познания же - слабы; он решил, что в архитекторе нашел нужного ему человека

    - того, с чьей помощью он не раз сумеет достигнуть своей цели. Невесте он

    сказал о своем намерении, она одобрила его и была чрезвычайно довольна этим

    планом, скорее, однако, потому, что ей хотелось отвлечь молодого человека от

    Оттилии,- ибо ей казалось, будто она заметила в нем признаки склонности к

    ней,- чем из желания воспользоваться его талантом для исполнения своих

    замыслов. И хотя он не раз принимал деятельное участие в ее

    импровизированных празднествах и выказывал в том немалую изобретательность,

    она была уверена, что сама лучше разбирается во всем, а так как ее выдумки

    обычно были весьма тривиальны, то для их осуществления ловкий и умелый

    камердинер подходил в такой же степени, как и самый выдающийся художник.

    Дальше алтаря, на котором совершалось жертвоприношение, или венка,

    возлагавшегося на гипсовую или на живую голову, ее фантазия не поднималась,

    если она хотела польстить кому-нибудь, торжественно отмечая день рождения

    или иное памятное событие.

    Когда жених стал расспрашивать Оттилию об архитекторе в его положении в

    доме, она могла сообщить о нем сведения самые положительные. Ей было

    известно, что Шарлотта и раньше уже хлопотала о месте для него, так как

    молодой человек, если бы не приехали гости, должен был удалиться сразу же по

    окончании работ в приделе, поскольку все постройки предложено было

    приостановить на зиму; поэтому было весьма желательно, чтобы новый меценат

    дал искусному художнику занятия и поощрил его талант.

    Отношения Оттилии к архитектору были чисты и просты. Присутствие этого

    благожелательного и деятельного человека и развлекало и радовало ее, словно

    близость старшего брата. Ее чувства к нему оставались в спокойной и

    бесстрастной сфере родственности, ибо в сердце ее уже не хватало места ни

    для кого: оно до краев было наполнено любовью к Эдуарду, и только

    всепроникающее божество могло наравне с ним владеть этим сердцем.

    Чем больше давала о себе знать зима, чем яростнее бушевали бури, чем

    непроходимее делались дороги, тем привлекательнее казалась возможность

    проводить становившиеся все более короткими дни в таком превосходном

    обществе. После кратких отливов поток гостей вновь заливал дом. Потянулись

    офицеры из отдаленных гарнизонов, образованные - к большой для себя пользе,

    неотесанные - к неудобству для собравшегося общества; не было недостатка и в

    штатских, а в одни прекрасный день совершенно неожиданно приехали граф и

    баронесса.

    С их появлением образовался уже настоящий двор. Мужчины знатные и

    солидные окружали графа, дамы воздавали должное баронессе. То, что они

    приехали вместе и были в таком веселом расположении духа, недолго вызывало

    удивление, ибо стало известно, что супруга графа скончалась и новый брак

    будет заключен, как только позволят приличия. Оттилия помнила первый их

    приезд, каждое слово, сказанное по поводу брака и развода, соединения и

    разобщения, надежд, ожиданий, лишений и отречения. Эти два человека, которые

    тогда ни на что не могли рассчитывать, были теперь так близки к желанному

    счастью, что невольный вздох вырвался из ее груди.

    Люциана, услышав, что граф - любитель музыки, решила немедленно

    устроить концерт; она сама собиралась петь, аккомпанируя себе па гитаре.

    Намерение осуществилось. На гитаре она играла неплохо, голос у нее был

    приятный; что же касается слов, то понять их было так же трудно, как всегда,

    когда немецкая красавица поет под аккомпанемент гитары. Все, однако,

    уверяли, что она пела с большим выражением, и наградили ее громкими

    рукоплесканиями. При этом ее постигла лишь одна забавная неудача. Среди

    гостей находился порт, которому она хотела особенно польстить в надежде, что

    он посвятит, ей какие-нибудь стихи; поэтому в тот вечер она пела романсы

    главным образом на его слова. Он, как и все, был с нею учтив, но она ожидала

    большего. Она несколько раз намекала ему на это, по ничего не могла от него

    добиться и, наконец, в нетерпении подослала к нему одного из своих

    придворных, приказав выведать, не испытывает ли он восхищения от того, что

    слышал свои чудные стихи в таком чудном исполнении.

    - Мои стихи? - с удивлением переспросил поэт и прибавил: - Простите,

    сударь, я не слышал ничего, кроме гласных, да и то не все. Тем не менее

    почитаю долгом выразить благодарность за столь любезное намерение.

    Придворный промолчал. Поэт же попытался отделаться какими-то

    комплиментами. Тогда она недвусмысленно дала ему попять, что желала бы иметь

    от него стихи, сочиненные собственно для нее. Если бы это не было слишком

    нелюбезно, он готов был вручить ей азбуку, чтобы она сама сложила из нее

    любую хвалебную песнь на какую угодно мелодию. Дело, однако, не обошлось без

    обиды для нее. Вскоре она узнала, что к одной из любимых мелодий Оттилии он

    в тот самый вечер сочинил премилое стихотворение, звучавшее более чем

    любезно.

    Люциана, как и все подобные ей люди, не различавшая, что ей идет и что

    не идет, захотела попытать счастья в декламации. Память у нее была хорошая,

    но читала она, по правде сказать, бездушно и хотя порывисто, но без

    подлинной страстности. Она декламировала баллады, рассказы и все, что обычно

    печатается в сборниках для декламаторов. К тому же она усвоила злополучную

    привычку сопровождать чтение жестами, следствием чего является столь

    неприятное смешение эпического и лирического элементов с драматическим.

    Граф, как человек понимающий, быстро ознакомившись с этим обществом,

    его склонностями, пристрастиями и развлечениями, навел Люциану, к счастью

    или несчастью, на мысль об одном виде представлений, который весьма подходил

    к ее облику.

    - Я вижу здесь,- сказал он,- столько прекрасных фигур, которым,

    наверно, нетрудно будет воспроизвести живописные позы и движения. Вы не

    пробовали передавать в лицах какие-нибудь известные, действительно

    существующие картины? Такое воспроизведение требует, правда, кропотливой

    подготовки, но зато оно бесконечно очаровательно.

    Люциана быстро сообразила, что тут она будет всецело в своей стихии. Ее

    прекрасный рост, великолепная фигура, правильные и выразительные черты лица,

    светло-каштановые косы, стройная шея - все словно просилось на картину, а

    если бы она еще знала, что в неподвижности она красивее, чем в движении,

    когда в ее жестах нет-нет да мелькало что-то неграциозное, то она отдалась

    бы с еще большим рвением живой пластике.

    Все принялись за поиски гравюр, воспроизводящих знаменитые картины.

    Выбор в первую очередь пал на "Велизария" Ван-Дейка. Высокий и прекрасно

    сложенный мужчина, уже немолодой, должен был изображать слепого полководца,

    архитектор - участливо остановившегося перед ним воина, на которого он в

    самом деле немного походил. Люциана с нарочитой скромностью взяла на себя

    роль молоденькой женщины, которая па заднем плане щедро отсчитывает

    милостыню из кошелька на ладонь, меж тем как старуха, по-видимому,

    отговаривает ее от такого расточительства. В картине участвовала и еще одна

    женщина, уже протягивающая милостыню Велизарию.

    Этой и другими картинами все общество занялось весьма основательно.

    Насчет того, как их ставить, граф дал кое-какие указания архитектору,

    который тотчас же озаботился устройством сцены и освещения. Многое уже было

    подготовлено, когда вдруг обнаружилось, что такая затея требует больших

    затрат и что в деревне, да еще среди зимы, невозможно достать многие

    необходимые вещи. Не терпя никаких задержек, Люциана чуть ли не весь свой

    гардероб дала изрезать на костюмы, достаточно прихотливо задуманные

    художником.

    И вот вечер наступил; живые картины были исполнены перед

    многочисленными зрителями и заслужили всеобщее одобрение. Выразительная

    музыкальная прелюдия прядала большую напряженность ожиданию. Спектакль

    открылся "Велизарием". Фигуры оказались так удачны, краски были подобраны

    так хорошо, освещение столь искусно, что, казалось, переносишься в другой

    мир, и только присутствие живой действительности вместо видимости возбуждало

    какое-то боязливое чувство.

    Занавес опустился, но, по настоянию зрителей, поднимался вновь и вновь.

    Музыкальная интермедия заняла гостей, которых теперь собирались удивить

    зрелищем еще более возвышенным. То была известная картина Пуссена "Агасфер и

    Эсфирь". Тут Люциана уже больше позаботилась о себе. Играя царицу, упавшую

    без чувств на руки прислужниц, она показала себя во всем своем очаровании,

    разумно окружив себя, правда, миловидными и стройными девушками, из которых

    вес же ни одна не могла соперничать с нею. Оттилия была отстранена от

    участия в этой картине, как и во всех прочих. Для роли царя, восседавшего,

    подобно Зевсу, на золотом престоле, Люциана выбрала самого осанистого и

    красивого мужчину из всей компании, так что и эта картина была представлена

    с неподражаемым совершенством.

    Для третьей картины остановились на так называемом "Отеческом

    наставлении" Тербурга",- а кто не знает этой вещи по великолепной гравюре

    нашего Вилле? Вот, положив ногу на ногу, сидит благородный рыцарственный

    отец и, по-видимому, старается усовестить дочь, стоящую перед ним. Ее

    великолепная фигура в белом атласном платье с пышными складками видна только

    сзади, но по всему заметно, что она сдерживает волнение. Увещание отца явно

    не носит грубого или обидного характера, о чем можно судить по его лицу и

    позе; что же до матери, то она как будто даже пытается скрыть легкое

    смущение, глядя в стакан с вином, которое собирается пригубить.

    Здесь Люциане представился случай явиться в полном блеске. Ее косы,

    форма головы, шея и затылок были бесконечно прекрасны, стройная, тонкая

    талия, которая так мало заметна у женщин в современных платьях на античный

    лад, чрезвычайно удачно вырисовывалась благодаря старинному костюму; к тому

    же архитектор позаботился придать пышным складкам белого атласа самую

    искусную естественность, так что эта живая копия, без всякого сомнения,

    превзошла оригинал и вызвала всеобщий восторг. Повторения требовали без

    конца, при этом зрителями овладело вполне естественное желание взглянуть в

    лицо очаровательному существу, которым все уже досыта налюбовались со спины,

    так что какой-то нетерпеливый шутник, к вящему удовольствию всех гостей,

    громко выкрикнул слова, частенько пишущиеся в конце страницы: "Tournez,

    s'ill vous plait!" (Повернитесь, пожалуйста! (франц.)) Исполнители, однако,

    слишком хорошо знали преимущества своего положения и слишком глубоко

    прониклись смыслом этого зрелища, чтобы уступить общему желанию.

    Пристыженная дочь спокойно продолжала стоять, не удостоив обернуться лицом к

    зрителям, отец по-прежнему сидел в наставительной позе, а мать не отводила

    глаз и носа от прозрачного стакана, в котором, хотя она как будто и пила из

    него, вино все не убавлялось. Стоит ли еще распространяться о последовавших

    затем мелких картинах, для которых выбраны были разные сцены нидерландских

    мастеров, изображавших харчевни и ярмарки?

    Граф и баронесса уехали, обещав вернуться в первые же счастливые недели

    своего брачного союза, который ожидался в ближайшем будущем, и Шарлотта,

    выдержав два столь утомительных месяца, надеялась сбыть наконец и остальных

    гостей. Она не сомневалась, что дочь ее будет счастлива, когда пройдет

    опьянение молодости и невеста станет женой; жених же почитал себя

    счастливейшим человеком в мире. Несмотря на свое богатство и спокойный склад

    ума, он, казалось, необычайно гордился тем, что его будущая жена пленяет

    собою весь свет. Он настолько усвоил себе привычку все ставить в связь с нею

    и лишь через нее относить к себе, что ему бывало даже неприятно, если новый

    гость не посвящал ей сразу же всего своего внимания и, не помышляя о ее

    достоинствах, старался сойтись ближе с ним, как это часто делали люди

    постарше, умевшие ценить его добрые качества. Что до архитектора, то дело

    скоро было решено. Он должен был приехать к новому году и провести с ними

    новогодний карнавал в городе, где Люциана уже предвкушала величайшее

    удовольствие от повторения столь удачно поставленных живых картин, да и от

    тысячи других вещей, чем более что и бабушка и жених не считались с

    расходами, когда дело касалось ее развлечений.

    Пришло время расставаться, но нельзя же было расстаться на обычный лад.

    Гости как-то раз довольно громко шутили, что зимние запасы Шарлотты скоро

    будут съедены, и тут кавалер, изображавший Велизария, человек достаточно

    богатый, давний почитатель Люцианы, необдуманно воскликнул, увлеченный ее

    прелестями: "Так давайте последуем польскому обычаю! Едемте ко мне -

    объедать меня, а потом пойдем вкруговую. Сказано - сделано: Люциана

    согласилась. На другой день все было уложено, и стая перелетела в другое

    имение. Места там тоже было достаточно, но все было менее удобно, менее

    благоустроено. То и дело возникали различные неловкости, но они-то и

    веселили Люцнану. Жизнь становилась все беспорядочней и суматошней. Псовые

    охоты по глубокому снегу сменялись другими, столь же неудобными и сложными

    затеями. Не только мужчины, но и женщины не смели устраняться от участия в

    них, и вся компания то верхом, то на санях, охотясь и шумя, кочевала из

    одного поместья в другое, пока, наконец, не оказалась поблизости от столицы,

    где вести и рассказы о том, как развлекаются при дворе и в городе, дали

    фантазии другое направление и втянули Люциану со всей ее свитой в иной

    жизненный круг.


    1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   37

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство