• ГЛАВА ШЕСТАЯ



  • страница23/37
    Дата14.01.2018
    Размер3.79 Mb.

    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


    1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   37

    ИЗ ДНЕВНИКА ОТТИЛИИ


    В свете каждого принимают за то, за что он себя выдает, но он

    непременно должен выдавать себя за что-нибудь. Человека неуживчивого терпят

    охотнее, чем ничтожного.

    Обществу можно навязать все, что угодно, кроме того, что влечет за

    собою какие-либо последствия.

    Мы узнаем людей не тогда, когда они к нам приходят; мы сами должны

    отправиться к ним, чтобы узнать, каковы они на самом деле.

    Я нахожу почти естественным, что в наших гостях мы всегда осуждаем

    что-нибудь, и не успеют они уехать, как мы уже судим о них, и притом не

    слишком ласково, ибо мы, так сказать, имеем право мерить их своею меркой.

    Даже люди рассудительные и снисходительные редко удерживаются в подобных

    случаях от резкой критики.

    Когда, напротив, побываешь у других и увидишь их в их собственном

    кругу, с их привычками, в неизбежных и естественных для них условиях,

    увидишь, как они воздействуют на окружающее или подчиняются ему, то лишь по

    неразумию или по злой воле можно признать смешными такие черты, которые во

    многих отношениях должны бы казаться достойными уважения.

    Так называемое умение себя вести и добрые нравы - средство для

    достижения того, что иначе достижимо лишь путем насилия, да и то не всегда.

    Общение с женщинами - стихия добрых нравов.

    Как может характер человека, своеобразие его личности находиться в

    согласии с жизненным укладом? - Своеобразие личности и должно бы проявляться

    именно благодаря жизненному укладу. Значительного желает каждый, но из этого

    не должно проистекать неудобств.

    Величайшими преимуществами как в жизни вообще, так и в свете пользуется

    просвещенный воин.

    Грубый солдат занимается, по крайней мере, своим делом, а поскольку за

    силой обычно скрывается добродушие, то в случае необходимости и с ним можно

    ужиться.


    Нет ничего несноснее, чем неотесанный штатский. От него можно бы

    требовать тонкости, так как он не имеет дела ни с чем грубым.

    Когда живешь с людьми, обладающими тонким чувством приличия, то

    пугаешься за них всякий раз, когда происходит что-нибудь неуместное. Так я

    всегда страдаю за Шарлотту и вместе с Шарлоттой, когда кто-нибудь качается

    на стуле, чего она смертельно не любит.

    Никто не входил бы с очками на носу в тесный дружеский кружок, если бы

    знал, что у нас, женщин, тотчас пропадает охота смотреть на него и

    разговаривать с ним.

    Фамильярность там, где подобает почтительность, всегда смешна. Никто бы

    не стал, едва отвесив поклон, откладывать шляпу в сторону, если бы знал, как

    это смешно.

    Нет ни одного внешнего знака учтивости, который не имел бы глубокого

    нравственного основания. Правильным воспитанием следовало бы признать то,

    которое учит этим знакам и вместе с тем объясняет их.

    Поведение - зеркало, в котором каждый отражает себя. Есть учтивость

    сердца; она сродни любви. Из нее проистекает наилучшая учтивость внешнего

    поведения.

    Добровольная зависимость - лучшее из состояний, а как бы она была

    возможна без любви?

    Мы никогда не бываем дальше от цели наших желаний, чем в ту минуту,

    когда воображаем, будто желанное достигнуто.

    Верх рабства - не обладая свободой, считать себя свободным.

    Стоит только объявить себя свободным, как тотчас же почувствуешь себя

    зависимым. Если же решишься объявить себя зависимым, почувствуешь себя

    свободным.

    От чужих преимуществ нет иного спасения, кроме любви.

    Ужасно видеть человека выдающегося, над которым потешаются глупцы.

    Для лакея, говорят, не бывает героя. Но это потому, что лишь герой

    может признать героя. Лакей тоже, вероятно, умеет по достоинству ценить

    собрата.

    Для посредственности нет лучшего утешения, чем то, что гений не

    бессмертен.

    Величайшие люди всегда связаны со своим веком какою-нибудь слабостью.

    Людей обычно считают более опасными, чем они есть на самом деле.

    Глупцы и люди умные равно безвредны. Всего опаснее-полуглупцы и

    полумудрецы.

    Чтобы уклониться от света, нет более надежного средства, чем искусство,

    и нет более надежной связи с ним, чем искусство.

    Даже в минуты величайшего счастья и величайшего горя мы нуждаемся в

    художнике.

    Предмет искусства - трудное и доброе.

    Видя, как трудное исполняется с легкостью, мы получаем наглядное

    представление о невозможном.

    Трудности возрастают, чем ближе мы к цели.

    Сеять не так трудно, как собирать жатву.




    ГЛАВА ШЕСТАЯ


    Шарлотта, которой гости причиняли огромное беспокойство, была

    вознаграждена тем, что вполне узнала за это время свою дочь, в чем ей немало

    помогло и ее знание света. Ей не впервые доводилось встречать столь

    своеобразный характер, хотя до сих пор она не видела ничего, доведенного до

    столь крайней степени. В то же время ей было известно по опыту, что под

    влиянием жизненных обстоятельств, различных событий, родительского примера

    такие люди в зрелом возрасте могут сделаться очень приятными и любезными,

    эгоизм их с годами ослабеет, а беспокойная жажда деятельности получит более

    определенное направление. С некоторыми чертами, на чужой взгляд, пожалуй, и

    неприятными, Шарлотта как мать мирилась тем охотнее, что родителям

    свойственно надеяться там, где посторонние желали бы уже воспользоваться

    плодами или, по крайней мере, не терпеть неприятностей.

    Ей пришлось, однако, перенести странную и неожиданную неприятность уже

    после отъезда дочери, которая оставила по себе плохую славу, да еще

    вызванную не тем, что было предосудительного в се поведении, а как раз тем,

    что в нем можно было признать похвальным.

    Люциана словно поставила себе за правило быть не только веселой с

    веселыми, но и печальной с печальными, порою же, давая волю духу

    противоречия, старалась опечалить веселого и развеселить печального. Куда бы

    она ни приезжала, она расспрашивала о тех членах семьи, которые по болезни

    или слабости не могли выйти к гостям. Она навещала их, разыгрывала роль

    врача и навязывала им какое-нибудь сильно действующее средство из дорожной

    аптечки, которую всегда возила с собой в карете, а удача или неудача

    подобного лечения, как нетрудно себе представить, зависели от случая,

    В этом роде благотворительности она была совершенно беспощадна и ничего

    не хотела слушать, ибо твердо была убеждена, что поступает превосходно. Но

    она потерпела неудачу при одной такой попытке лечить душевный недуг, и это

    обстоятельство доставило Шарлотте много забот, ибо оно не осталось без

    последствий и все заговорили о нем. Узнала об этом она только по отъезде

    Люцианы. Оттилия, как раз случившаяся тут, должна была дать ей подробный

    отчет.


    Девушка из семьи, пользовавшейся почетом и уважением, имела несчастье

    стать виновницей смерти одного из младших своих братьев и не могла с тех пор

    ни утешиться, ли прийти в себя. Она не выходила из своей комнаты, занималась

    в тиши каким-нибудь делом и выносила даже присутствие родных, только когда

    они бывали у нее поодиночке, ибо если к ней приходило несколько человек

    одновременно, она начинала подозревать их в том, что они переговариваются

    насчет ее состояния. С каждым же в отдельности она рассуждала вполне разумно

    и могла беседовать целыми часами.

    Люциана прослышала о девушке и тотчас же решила про себя по приезде в

    этот дом совершить своего рода чудо и возвратить ее обществу. На этот раз

    она действовала осмотрительнее, чем обычно, сумела одна проникнуть к больной

    и музыкой завоевать ее доверие. Но под конец она совершила промах: желая

    непременно произвести эффект, она однажды вечером внезапно привела милую

    бледную девушку, которую считала уже достаточно к тому подготовленной, в

    шумное блестящее общество; может быть, эта попытка и удалась бы ей, если бы

    гости из любопытства и страха не повели себя бестактно; сперва все обступили

    больную, потом отхлынули от нее, начали перешептываться, собираться в кучки,

    чем сбили ее с толку и разволновали. Чувствительная девушка не выдержала

    этого испытания и убежала с диким криком, словно спасаясь от страшного

    чудовища. Испуганные гости бросились в разные стороны, Оттилия же помогла

    отнести лишившуюся чувств девушку в ее комнату.

    Люциана тем временем резко отчитала собравшихся, нимало не думая о том,

    что она сама была всему виною и, не смущаясь ни этой, ни другими неудачами,

    продолжала действовать и вести себя все так же.

    Состояние больной с тех пор ухудшилось, болезнь усилилась настолько,

    что родители уже не могли держать бедную девушку дома и принуждены были

    поместить ее в больницу. Шарлотте ничего другого не оставалось, как

    постараться особенной чуткостью и внимательностью по отношению к этой семье

    хоть сколько-нибудь смягчить боль, причиненную ее дочерью. На Оттилию этот

    случай произвел глубокое впечатление; она тем более жалела бедную девушку,

    что убеждена была в возможности исцелить больную систематическим лечением,

    чего не скрыла и от Шарлотты.

    Так как о неприятном вспоминают обычно больше, чем о приятном, то зашла

    речь и о маленьком недоразумении, смутившем Оттилию в тот вечер, когда

    архитектор не пожелал показать своей коллекции, хотя она дружески просила

    его об этом. Его отказ все еще был памятен ей - почему, она сама не

    понимала. Чувства ее, впрочем, были вполне естественны, ибо на просьбу

    девушки, подобной Оттилии, молодой человек, подобный архитектору, не должен

    был отвечать отказом. Однако, когда она при случае мягко упрекнула его, он

    привел достаточно веские оправдания.

    - Если бы вы знали,- сказал он,- как грубо обращаются с драгоценнейшими

    произведениями искусства даже просвещенные люди, вы бы простили мне, что я

    не люблю показывать их публике. Никто не берет медаль за края: все ощупывают

    рукой тончайшую чеканку или чистейший фон, сжимают самые дивные экземпляры

    большим и указательным пальцами, словно так можно оценить художественную

    форму. Не подумав о том, что большой лист нужно брать обеими руками, они

    одной рукой хватают бесценную гравюру, незаменимый рисунок, как какой-нибудь

    политикан хватает газету и, смяв ее, заранее даот свое суждение о мировых

    событиях. Никто не думает о том, что если двадцать человек будут так

    обращаться с произведением искусства, то двадцать первому уже мало что

    останется на долю.

    - Не приходилось ли когда-нибудь и мне,- спросила Оттилия,- доставлять

    вам такое огорчение? Но попортила ли я, сама того не ведая, какое-нибудь из

    ваших сокровищ?

    - Никогда! - воскликнул архитектор.- Никогда! Как бы это могло

    случиться? Ведь у вас во всем прирожденный такт!

    - Неплохо было бы,- заметила Оттилия,- на всякий случай в книжке о

    благопристойных манерах вставить вслед за главами о том, как следует есть и

    пить в обществе, достаточно подробную главу о том, как нужно вести себя в

    музеях и при осмотре художественных собраний.

    - О да,- отвечал архитектор,- и, конечно, смотрители музеев и любители

    тогда охотнее показывали бы свои коллекции.

    Оттилия давно уже простила его; но так как упрек ее он, видимо,

    воспринял слишком болезненно и все снова принимался уверять ее, что готов

    всем поделиться с друзьями, то сна почувствовала, что ранила его нежную

    душу, и считала себя теперь его должницей. Поэтому на просьбу, с которой оп

    обратился к ней в дальнейшем разговоре, она не могла ответить решительным

    отказом, хотя, тотчас же проверив свои чувства, ока и не представляла себе,

    как исполнить его желание.

    Дело заключалось в следующем. Его сильно задело то, что Люциана из

    зависти отстранила Оттилию от живых картин: он не мог также не заметить с

    сожалением, что Шарлотта, чувствуя недомогание, лишь урывками присутствовала

    при этой блистательнейшей части программы развлечений; и вот ему не хотелось

    уезжать, прежде чем он не выразит свою благодарность, устроив в честь одной

    из них и для развлечения другой представление еще более прекрасное, чем

    предыдущее. Возможно, сюда присоединилось и другое тайное побуждение, им

    самим не осознанное: ему было так тяжело покинуть этот дом, эту семью, ему

    казалось немыслимым не видеть более глаз Оттилии, взглядом которых, спокойно

    и ласково обращенных на него, он только и жил последнее время.

    Приближалось рождество, и ему неожиданно стало ясно, что живые картины

    с их человеческими фигурами происходят, в сущности, от так называемых

    ргаесере, от тех благочестивых зрелищ, которые в эти торжественные дни

    посвящались божьей матери и младенцу, принимавшим в своей кажущемся

    ничтожестве поклонение сперва пастухов, а потом - волхвов.

    Он с полной отчетливостью представил себе возможность такой картины.

    Найден был хорошенький здоровый мальчик; в пастухах и пастушках тоже не было

    недостатка; но без Оттилии ничего нельзя было сделать. В своем воображении

    молодой человек вознес ее до богоматери и знал, что если она откажется, то

    замысел его рухнет. Оттилия, немало озадаченная таким предложением, отослала

    его за разрешением к Шарлотте. Шарлотта охотно дала позволение и ласковыми

    доводами сумела победить робость Оттилии, не решавшейся взяться за священную

    роль. Архитектор трудился теперь день и ночь, чтобы все было готово к

    рождеству.

    Трудился он день и ночь в буквальном смысле слова. Потребности его и

    так были скромны, а присутствие Оттилии составляло всю его отраду; когда он

    работал ради нее, был чем-нибудь занят для нее, казалось, он не нуждается ни

    в сне, ни в пище. К торжественному часу все было готово. Ему удалось

    составить и небольшой духовой оркестр, благозвучно исполнивший увертюру и

    настроивший зрителей на должный лад. Когда подняли занавес, Шарлотта была

    поражена. Картина, представившаяся ей, так часто воспроизводилась, что едва

    ли можно было ожидать новизны впечатлений. Но на этот раз действительность,

    занявшая место картины, имела особые преимущества. Освещение было скорее

    ночное, чем сумеречное, и все же во всей обстановке не было ни одной

    неотчетливой детали. Непревзойденную мысль, что весь свет должен исходить от

    младенца, архитектор сумел осуществить благодаря остроумному осветительному

    механизму, который был скрыт от зрителей затененными фигурами, стоявшими на

    первом плане, где по ним скользили только слабые лучи. Кругом стояли веселые

    девочки и мальчики, свежие лица которых были ярко освещены снизу. Были здесь

    и ангелы, но их сияние меркло перед сиянием божества, а эфирные тела их

    казались и плотными и тусклыми по сравнению с богочеловеком.


    К счастью, ребенок заснул в самой очаровательной позе, и, таким

    образом, ничто не нарушало созерцания, когда взгляд зрителя останавливался

    на матери, а она бесконечно грациозным жестом приподымала покрывало, под

    которым таилось ее сокровище. Это мгновение как раз и было схвачено и

    закреплено в картине. Казалось, что обступивший ясли народ физически

    ослеплен и потрясен душевно; все они как будто только что сделали движение,

    чтобы отвратить пораженные светом взоры, и с радостным любопытством вновь

    устремляли их на младенца, выказывая скорее удивление и восторг, нежели

    благоговейное почитание, хотя на некоторых старческих лицах были запечатлены

    и эти чувства.

    Облик Оттилии, ее жест, выражение лица, взгляд превзошли все, что

    когда-либо изображал художник. Чуткий ценитель, увидев эту картину,

    испугался бы, что какое-нибудь движение может разрушить ее и что уже никогда

    в жизни ему не доведется увидеть ничего столь прекрасного. К сожалению,

    здесь не было никого, кто мог бы вполне насладиться этим впечатлением.

    Только архитектор, в роли высокого стройного пастуха, сбоку глядевший на

    коленопреклоненных, более всех любовался этой сценой, хотя и наблюдал ее с

    неудачного места. А кто опишет выражение лица новоявленной царицы небесной?

    Самое чистое смирение, очаровательнейшая скромность при сознании великой

    незаслуженной чести, непостижимо безмерного счастья - вот о чем говорили ее

    черты, в которых сказывались как ее собственные чувства, так и

    представления, сложившиеся у нее о роли, которую ей привелось исполнять.

    Шарлотту радовала прекрасная картина, но самое сильное впечатление на

    нее произвел ребенок. Слезы текли у нее из глаз, столь живо она представила

    себе, что в скором времени будет держать на коленях такое же милое существо.

    Занавес опустили - отчасти, чтобы дать отдохнуть исполнителям, отчасти

    же, чтобы произвести па сцене некоторые перемены. Художник поставил себе

    задачей превратить картину ночи и нищеты, показанную вначале, в картину дня

    и славы и, чтобы осветить сцену со всех сторон, приготовил огромное

    множество ламп и свечей, которые предполагалось ражечь в антракте.

    Оттилию в ее полутеатральной позе до сих пор успокаивало то, что, кроме

    Шарлотты и немногих домочадцев, никто не видит этого благочестивого

    маскарада. Поэтому она была немало смущена, когда узнала во время антракта,

    что приехал какой-то гость, которого приветливо встретила Шарлотта. Кто он -

    ей не могли сказать. Она не стала допытываться, чтобы не задержать

    представления. Зажгли свечи, лампы, и бесконечное море света окружило ее.

    Поднявшийся занавес открыл зрителям поразительную картину: вся она была

    сплошной свет и вместо исчезнувших теней оставались одни только краски,

    умелый подбор которых приятно смягчал яркость освещения. Бросив взгляд

    из-под длинных опущенных ресниц, Оттилия заметила какого-то мужчину,

    сидевшего подле Шарлотты. Лица она не рассмотрела, но ей показалось, что она

    слышит голос помощника начальницы пансиона. Странное чувство охватило ее.

    Сколько событий произошло с тех пор, как она перестала слышать голос этого

    достойного учителя! Молнией мелькнула в се душе вереница радостей и

    горестей, пережитых ею, и заставила ее спросить себя: "Посмеешь ли ты во

    всем признаться ему и обо всем ему рассказать? И как ты недостойна явиться

    перед ним в этом святом обличье и как ему должно быть странно встретить тебя

    в маске, тебя, которую он всегда видел только простой и естественной!" С

    быстротой, которая ни с чем не сравнится, в ней заспорили чувство и

    рассудок. Сердце ее стеснилось, глаза наполнились слезами, в то же время она

    заставляла себя сохранять неподвижность, словно на картине; и как она

    обрадовалась, когда мальчик зашевелился и архитектор был принужден подать

    знак, чтобы занавес снова опустили.

    Если ко всем переживаниям Оттилии в последние мгновения присоединилось

    еще и мучительное чувство невозможности поспешить навстречу чтимому ею

    другу, то теперь она была еще более смущена. Выйти ли ей к нему в этом чужом

    наряде и уборе? Переодеться ли ей? Подумав, она решила переодеться и

    постаралась за это время собраться с духом, успокоиться и вполне

    восстановить свое внутреннее равновесие к той минуте, когда наконец в

    привычном своем платье выйдет поздороваться с гостем.




    1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   37

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство