• ГЛАВА ВОСЬМАЯ



  • страница25/37
    Дата14.01.2018
    Размер3.79 Mb.

    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


    1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   37

    ИЗ ДНЕВНИКА ОТТИЛИИ


    Как может человек заставить себя столь тщательно рисовать противных

    обезьян? Мы унижаем себя даже тем, что смотрим на них, как на животных; но,

    поддаваясь соблазну искать под этими личинами сходство со знакомыми людьми,

    мы и вправду ожесточаемся.

    Человеку нужна какая-то доля извращенности, чтобы заниматься

    карикатурами и пародиями. Нашему доброму наставнику я обязана тем, что меня

    не мучили естественной историей: я никак не могла бы сдружиться с червяками

    и жуками.

    Нынче он признался мне, что испытывает то же самое. "Из природы,-

    сказал он,- нам следовало бы знакомиться только с тем, что непосредственно

    окружает нас. С деревьями, которые вокруг пас зеленеют, цветут, приносят

    плоды, с каждым кустом, мимо которого мы проходим, с каждой былинкой, через

    которую переступаем, мы находимся в действительной связи, они наши истинные

    соотечественники. Птицы, порхающие возле нас с ветки на ветку, поющие в

    листве над нами, принадлежат нам, разговаривают с нами с самого детства, и

    мы научаемся понимать их язык. Разве чуждое нам и вырванное из своей среды

    существо не производит на нас жуткого впечатления, которое сглаживается

    только вследствие привычки? Какую пеструю и шумную жизнь нужно вести для

    того, чтобы терпеть при себе обезьян, попугаев и арапов".

    Порою, когда мной овладевало любопытство и хотелось увидеть подобные

    диковины, я испытывала зависть к путешественнику, который смотрит на эти

    чудеса в их живей вседневной связи с другими чудесами; но ведь и сам он

    становится при этом другим человеком. Безнаказанно никто не блуждает под

    пальмами, и образ мыслей, наверно, тоже изменяется в стране, где слоны и

    тигры - у себя дома.

    Достоин уважения лишь тот естествоиспытатель, который даже самое

    чуждое, самое необычайное умеет описать и изобразить в местной обстановке,

    со всем его окружением, всякий раз в его подлинной стихии. Как бы мне

    хотелось хоть раз послушать, как рассказывает Гумбольдт!

    Кабинет естественной истории может показаться вам чем-то вроде

    египетской гробницы, где набальзамированы и выставлены всякие идолы -

    животные и растения. Касте жрецов, может быть, и подобает занижаться всем

    этим в таинственной полутьме, но в преподавании не должно быть места

    подобным вещам, тем более что они легко могут вытеснить что-нибудь более

    близкое нам и более достойное внимания.

    Учитель, умеющий пробудить в нас чувство на примере одного

    какого-нибудь доброго дела, одного прекрасного стихотворения, делает больше,

    нежели тот, кто знакомит нас с целой вереницей второстепенных созданий

    природы, описывая их вид и указывая их названия, ибо в итоге мы узнаем лишь

    то, что и так должно быть нам известно, а именно, что человек есть

    совершеннейшее и единственное подобие образа божьего.

    Пусть каждому будет предоставлена свобода заниматься тем, что

    привлекает его, что доставляет ему радость, что мнится ему полезным; но

    истинным предметом изучения для человечества всегда остается человек.


    ГЛАВА ВОСЬМАЯ


    Не много есть людей, которые умеют сосредоточиться на недавнем прошлом.

    Либо нас властно притягивает к себе настоящее, либо мы теряемся в давно

    прошедшем и стараемся, насколько это вообще возможно, вызвать к жизни и

    восстановить то, что уже полностью утрачено. Даже в знатных и богатых

    семьях, которые многим обязаны своим предкам, про деда обычно помнят больше,

    нежели про отца.

    Таким размышлениям предавался наш учитель, гуляя по старому замковому

    саду в один из тех прекрасных дней, когда уходящая зима словно прикидывается

    весною, и он восхищался высокими липовыми аллеями и правильными посадками,

    относившимися еще ко временам Эдуардова отца. Разрослись они превосходно -

    так, как и должно было быть по замыслу насадившего их, и вот теперь, когда

    пришла пора по-настоящему любоваться ими и воздать должное их красоте, никто

    уже ее говорил о них; сюда почти не ходили и все увеселения, нее заботы

    перенесли в другое место, более открытое и просторное.

    Вернувшись в замок, он поделился этими мыслями с Шарлоттой, которая

    благосклонно выслушала его.

    - Жизнь увлекает нас за собой,- заметила она,- а мы думаем, будто

    действуем самостоятельно, будто сами выбираем свои занятия, свои

    удовольствия; если же внимательнее присмотреться, то, конечно, мы лишь

    вынуждены вместе с другими выполнять планы нашего времени, подчиняться его

    склонностям.

    - Разумеется,- сказал учитель,- и кто же устоит против течения в

    окружающей его среде? Время движется вперед, а с ним - взгляды, мнения,

    предубеждения и вкусы. Если молодость сына приходится на время такого

    перелома, то можно быть уверенным, что у него не будет ничего общего с

    отцом. Если отец жил в такой период, когда людям нравилось приобретать,

    закреплять собственность за собой, ставить всему границы и тесные пределы и,

    удалившись от света, наслаждаться своим достоянием, то сын будет стремиться

    к широте, к возможности поделиться, распространить и раскрыть то, что было

    замкнуто.

    - Целые эпохи,- заметила Шарлотта,- напоминают этого отца и этого сына,

    которых вы изобразили. Мы едва можем представить себе те времена, когда

    любой город должен был иметь свои стены и рвы, когда любую дворянскую

    усадьбу строили где-нибудь на болоте и далее в самый ничтожный замок попасть

    можно было только через подъемный мост. Теперь даже крупные города сносят

    свои валы, рвы засыпаются и вокруг замков владетельных князей, города нынче

    - только большие поселения, и когда, путешествуя, видишь все это, можно

    подумать, что утвердился всеобщий мир и мы накануне золотого века. Никому не

    покажется уютным сад, если он не походит на открытую местность; ничто не

    должно напоминать о чем-либо искусственном, насильственном, мы хотим дышать

    свободно, полной грудью. Допускаете ли вы, мой друг, что из этого состояния

    можно перейти в другое, вернуться к прежнему?

    - Почему бы и нет? - возразил учитель.- Во всяком состоянии, и в

    стесненном и в вольном, есть свои трудности. Большое состояние предполагает

    изобилие и ведет к расточительности. Давайте остановимся на вашем примере,

    достаточно наглядном. Как только появляется нужда, возникает опять и

    самоограничение. Люди, которым приходится извлекать пользу из своей земли,

    снова обносят оградой сады, чтобы не лишиться их плодов. Так мало-помалу

    возникает и новый взгляд на вещи. Житейская польза вновь берет верх, и даже

    многоимущий в конце концов считает необходимым из всего извлекать пользу.

    Поверьте мне, легко может случиться, что ваш сын забросит новый парк и

    удалится за суровые стены под высокие липы своего деда.

    Шарлотта в душе была рада услышать, что ей пророчат сына, и поэтому

    простила наставнику несколько нелюбезное предсказание той участи, которая

    может со временем постигнуть ее милый парк. И она вполне дружелюбно

    ответила:

    - Мы оба еще не так стары и потому сами не переживали подобных

    противоречий; но если мысленно вернуться к ранней юности, вспомнить жалобы

    стариков, слышанные тогда, принять к тому же в соображение судьбу целых

    стран и городов, то против вашего замечания нечего будет возразить. Но разве

    ничего нельзя поделать с таким положением вещей, разве нельзя привести к

    согласию отца с сыном, родителей с детьми? Вы так мило пророчите мне сына,-

    неужели же ему непременно суждено быть в разладе со своим отцом, суждено

    разрушить то, что строили его родители, а не завершить и совершенствовать,

    продолжая в том же духе?

    - На это есть разумное средство,- ответил учитель,- но люди редко

    прибегают к нему. Пусть отец сделает сына совладельцем, даст ему возможность

    строить и насаждать вместе с ним, пусть позволит ему, так же как и себе,

    некоторые безвредные прихоти. Одна деятельность может сплестись с другой, но

    нельзя сшить их, как два куска. Молодая ветвь легко и просто привьется к

    старому стволу, зрелый же сучок не срастается с ним.

    Учитель был рад, что теперь, незадолго до отъезда, он случайно сказал

    Шарлотте нечто приятное и тем самым снова и еще больше расположил ее в свою

    пользу, же давно пора было ему возвращаться домой, но он не решался уехать,

    покуда не убедился, что на окончательный ответ по поводу Оттилии он не может

    надеяться до разрешения Шарлотты от бремени. Покорившись обстоятельствам и

    возлагая надежды па будущее, он вернулся к начальнице.

    Приближалось время родов Шарлотты. Она почти целые дни не выходила из

    своих комнат. Женщины, собиравшиеся вокруг нее, составляли ее тесный круг.

    Оттилия занималась хозяйством, почти не соображая, что делает. Она, правда,

    полностью покорилась судьбе, хотела и дальше служить Шарлотте, ее ребенку,

    Эдуарду, но не представляла себе, как это будет возможно. От полного

    смятения ее спасало только то, что дни ее были заняты всевозможными

    хлопотами.

    У Шарлотты благополучно родился сын, и все женщины уверяли, что он -

    вылитый отец. Только Оттилия не могла в душе согласиться с этим, когда

    поздравляла роженицу и желала счастья ребенку. Шарлотта еще и прежде,

    занимаясь приготовлениями к свадьбе дочери, болезненно чувствовала

    отсутствие мужа; теперь и при рождении сына не было отца; не он должен был

    решить, какое дать ему имя.

    Первый из друзей, явившихся с поздравлениями, был Митлер, поручивший

    своим лазутчикам тотчас же известить его об этом событии. Он прибыл

    немедленно и притом в весьма благодушном расположении. Он едва мог скрыть в

    присутствии Оттилии свое торжество, Шарлотте же высказал его громко и

    оказался именно тем, кто призван был рассеять все заботы и устранить все

    временные затруднения. Крестины решено было не откладывать. Старый пастор,

    одной ногой стоявший уже в могиле, должен был своим благословением соединить

    прошедшее с будущим; мальчика решили назвать Отто: он и не мог носить

    другого имени, кроме имени отца и друга.

    Понадобилась вся решительность и настойчивость этого человека, чтобы

    устранить тысячи возражений, колебаний, задержек, советов премудрых и

    мудреных, нерешительность, противоречия, сомнения, а ведь в подобных

    обстоятельствах из всякого преодоленного затруднения обычно тотчас возникает

    новое, и когда хочешь со всеми сохранить добрые отношения, непременно

    случается кого-нибудь обидеть.

    Все оповещения и родственные уведомления взял на себя Митлер; они

    должны были быть немедленно же написаны, ибо сам он придавал огромное

    значение тому, чтобы о счастье, которое он считал столь великим для этой

    семьи, стало известно всем, не исключая людей зложелательных и злоречивых. И

    действительно, недавняя любовная драма не ускользнула от внимания публики,

    которая и без того обычно убеждена, что все происходит лишь затем, чтобы ей

    было о чем посудачить.

    Обряд крещения предполагалось обставить достойно, но скромно и не

    затягивать его. Решено было, что восприемниками будут Оттилия и Митлер.

    Старый пастор, поддерживаемый церковным служителем, приблизился медленным

    шагом. Молитва была прочтена, ребенка положили на руки Оттилии, она нежно

    взглянула на него и испугалась взгляда его открытых глаз, ибо ей почудилось,

    что она смотрит в собственные свои глаза, да и всякого поразило бы такое

    совпадение. Митлер, приняв ребенка, тоже был озадачен - во всем его облике

    ему бросилось в глаза сходство с капитаном, столь разительное, какого ему

    еще никогда не приходилось встречать.

    Слабость доброго старого священника не позволила ему ознаменовать обряд

    крещения чем-либо, кроме обычной литургии. Зато Митлеру под впечатлением

    происходящего припомнилось, как он сам когда-то совершал богослужение, да и

    вообще ему свойственно было в любом случае жизни представлять себе, что бы и

    как бы он по поводу него сказал. На этот раз ему чем труднее было

    удержаться, что тесный кружок, среди которого он находился, состоял только

    из друзей. Поэтому к концу обряда он преспокойно занял место пастора и в

    жизнерадостной проповеди стал излагать свое мнение об обязанностях

    восприемника и свои надежды, тем более распространяясь о них, что на

    довольном лице Шарлотты он, казалось, читал одобрение.

    Бодрому оратору было и невдомек, что старый пастор охотно бы присел, но

    еще менее он думал о том, что вот-вот накличет и горшую беду, ибо, тщательно

    обрисовав отношение каждого из присутствующих к младенцу и при этом

    подвергнув немалому испытанию выдержку Оттилии, он под конец обратился к

    старцу со следующими словами:

    - А вы, господин пастор, теперь можете сказать вместе с Симеоном: ныне

    отпущаеши, владыко, раба твоего с миром, ибо очи мои узрели спасителя дома

    сего.


    Оп уже собирался блистательно заключить свою речь, как вдруг заметил,

    что старик, которому он протягивал ребенка, сперва как будто и наклонился

    над ним, но потом неожиданно откинулся назад. Его едва успели подхватить,

    усадили в кресло, поспешили на помощь,- но поздно, он был уже мертв.

    Увидеть и осознать в таком непосредственном соседстве рождение и

    смерть, гроб и колыбель, охватить это страшное противоречие не только силой

    воображения, но и просто взглядом - для всех присутствующих было тяжелым

    испытанием, тем более что все случилось так неожиданно. Одна только Оттилия

    с какой-то завистью смотрела на усопшего, лицо которого все еще сохраняло

    ласковое, приветливое выражение. Жизнь ее души была убита - зачем же тело

    продолжало существовать?

    Если нерадостные события дня не раз уже наводили ее на размышления о

    бренности, о разлуке, об утрате, то в утешение ей ночью даны были дивные

    сны, уверявшие ее в том, что ее любимый жив, укреплявшие и возрождавшие силу

    жизни в ней самой. Когда же она по вечерам лежала в постели, витая между

    явью и сном, в сладостном полузабытьи, ей чудилось, будто перед нею светлое,

    озаренное мягкими лучами пространство. Она совершенно ясно различала

    Эдуарда, но только одетого не так, как обычно, а в воинских доспехах, всякий

    раз в иной позе, вполне, однако, естественной и нисколько не фантастической:

    он то стоял, то шел, то лежал, то сидел на коне. Этот образ, вырисовываясь в

    мельчайших подробностях, двигался перед ее глазами без малейшего усилия с ее

    стороны - ей не приходилось напрягать ни волю, ни фантазию. Порою она видела

    его окруженным какой-то массой, по большей части движущейся и более темной,

    чем освещенный фон; она едва различала силуэты, которые казались ей то

    людьми, то лошадьми, то деревьями или горами. Обычно она засыпала среди этих

    видений, а когда просыпалась поутру после спокойно проведенной ночи, то

    чувствовала себя более бодрой, умиротворенной, ибо знала твердо, что Эдуард

    еще жив, что между ними все та же тесная неизменная связь.




    1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   37

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство