страница30/37
Дата14.01.2018
Размер3.79 Mb.

Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство


1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   37

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Главная цель похода была достигнута, и Эдуард, украшенный орденами, с

почетом был уволен от службы. Он немедленно уехал в свое небольшое имение,

где застал подробные известия о своих, за которыми велел установить зоркое,

незаметное для них наблюдение. Тихое пристанище встретило его приветливо,

так как, пока он отсутствовал, многое по его указанию было здесь изменено,

исправлено и усовершенствовано, и если в усадьбе и вокруг нее недоставало

простора, то это возмещалось внутренним порядком и удобствами.

Эдуард, которого более быстрое течение жизни приучило и к большей

решительности, счел нужным теперь осуществить то, что успел уже достаточно

обдумать. Первым делом он пригласил к себе майора. Встреча была радостной.

Дружба молодости, как и кровное родство, имеют то великое преимущество, что

ни ошибки, ни недоразумения, какого бы свойства они ни были, никогда не

могут повредить им, оказаться непоправимыми, и прежние отношения через

некоторое время вновь восстанавливаются.

Эдуард, радостно встретив друга, расспросил его прежде всего о его

делах и услышал от него, как благосклонно, в полном соответствии с его

желаниями, отнеслось к нему счастье. Потом Эдуард дружески, полушутя

спросил, не предвидится ли и нежный союз. Майор тоном весьма серьезным

ответил на это отрицательно.

- Я не могу и не считаю себя вправе скрытничать,- продолжал Эдуард, -я

должен тотчас поделиться с тобой моими мыслями и намерениями. Ты знаешь, как

страстно я люблю Оттилию, и, наверно, давно угадал, что только из-за нее я

бросился в пламя войны. Не стану отрицать, что я желал избавиться от жизни,

которая без нее не имела для меня смысла, но вместе с тем должен тебе

признаться, что никогда не отчаивался вполне. Счастье с нею было так

прекрасно, так желанно, что я не в силах был совершенно отказаться от него.

Столько утешительных предчувствий, столько ясных предзнаменований укрепляли

во мне веру, безумную мечту, что Оттилия может стать моею. Бокал с нашим

вензелем брошен был в воздух, когда закладывали дом, и не разбился

вдребезги, а был подхвачен на лету, и опять находится в моих руках. "Так

пусть же я сам,- воскликнул я однажды после того, как провел в этом тихом

приюте столько часов, полных сомнения,- пусть я сам, вместо этого бокала,

стану знамением того, возможен ли наш союз или нет. Пойду и буду искать

смерти, но не как безумец, а как человек, надеющийся жить. Оттилия же пусть

будет наградой, за которую я сражаюсь; ее я надеюсь добиться, завоевать за

каждым боевым строем, в каждой траншее, в каждой осажденной крепости. Я буду

творить чудеса, желая остаться невредимым, стремясь завоевать Оттилию, а не

потерять ее". Такие чувства указывали мне путь, они помогали мне среди всех

опасностей, но теперь я чувствую себя как человек, который достиг своей

цели, преодолел все препятствия, уже ничто не преграждает мне дорогу.

Оттилия моя, и все, что отделяет эту мысль от ее воплощения, для меня не

существует.

- Ты одним росчерком пера,- возразил майор,- уничтожаешь все, что можно

и должно бы тебе возразить, и тем не менее приходится повторять эти

возражения. Вспомнить о твоих отношениях к жене во всем истинном их значении

- Это я предоставляю тебе самому: однако твой долг и перед ней, и перед

самим собой - не забывать об этом. Но стоят мне только вспомнить, что

судьбою вам дарован сын, и я чувствую себя обязанным сказать тебе, что вы

навеки принадлежите друг другу, что ради этого существа вы обязаны жить

вместе, чтобы вместе заботиться о его воспитании, о его будущем

благополучии.

- Со стороны родителей,- возразил Эдуард,- это одно лишь самообольщение

- воображать, будто их существование столь необходимо для их детей. Все

живое находит пищу и поддержку, и если сын, рано лишившись отца, не может

пользоваться в молодости разными удобствами и преимуществами, то, пожалуй,

он от этого только выигрывает; он быстрее созревает для жизни в свете, ибо

раньше понимает, что надо сообразоваться с другими, а этому, рано или

поздно, мы все должны научиться. Но здесь об этом не приходится и говорить;

мы достаточно богаты, чтобы обеспечить нескольких детей, а сыпать столько

благ на голову одного человека - вовсе не долг наш, да это и не было бы

благодеянием.

Когда майор попытался несколькими словами напомнить о достоинствах

Шарлотты и ее неизменных, испытанных отношениях с Эдуардом, тот с

горячностью перебил его:

- Мы поступили глупо, и это я слишком хорошо сознаю. Тот, кто, уже

достигнув известного возраста, хочет осуществить желания и надежды

молодости, всегда обманывает себя, ибо у каждого десятилетия в жизни

человека - свое счастье, свои надежды и планы. Горе человеку, которого

обстоятельства или собственное заблуждение побуждают хвататься за прошлое

или будущее! Мы сделали глупость - так неужели же на всю жизнь? Неужели мы

должны из-за каких-то щепетильных сомнений отказать себе в том, чего нам не

запрещают нравы нашего времени? Как часто человек отрекается от своих

намерений и поступков, так неужели же не сделать этого именно тут, когда

речь идет о целом, а не о частном, не о том или ином условии, а обо всей

совокупности жизни!

Майор не преминул столь же искусно, сколь и решительно указать Эдуарду

на многообразные нити, связывающие его с женой, с обеими семьями, со светом,

с его владениями, но ему не удалось вызвать в нем никакого участия.

- Все это, мой друг,- ответил Эдуард,- своим мельканием задевало мне

душу; и в разгаре сражения, когда земля дрожала от несмолкающего грохота,

когда пули жужжали и свистели вокруг меня и направо и налево падали мои

товарищи, когда подо мной была ранена лошадь, на голове прострелена шляпа,

все это всплывало передо мной и ночью при тихом свете костра, под небом,

усеянном звездами. Все, чем я связан с людьми, возникало перед моим духовным

взором; все это я передумал, перечувствовал, со всем этим я уже свыкался, от

всего этого отрешался по многу раз, но теперь это, как видно, навсегда.

Могу ли скрыть от тебя, что в такие мгновения и ты вставал передо мной,

и ты был прочно со мною связан,- да мы и связаны друг с другом с давнишних

пор! Если я оказался в долгу перед тобою, то теперь могу вернуть его тебе с

лихвою; если ты остался мне должен, то теперь ты имеешь возможность со мною

рассчитаться. Я знаю, ты любишь Шарлотту, и она того заслуживает; я знаю,

она к тебе неравнодушна, да и как бы она не оценила твои достоинства! Прими

ее из моих рук! Дай мне Оттилию - и мы тогда счастливейшие люди на земле.

- Именно потому, что ты хочешь подкупить меня такими бесценными

дарами,- возразил майор,- я должен быть тем более строг и осмотрителен. Твое

предложение, перед которым я почтительно склоняюсь, не облегчает дела, а

скорее затрудняет его. Речь идет не только о тебе, но и обо мне, не только о

судьбе, но и добром имени, о чести двух людей, доселе безупречных, которые,

решаясь на поступок столь удивительный, чтобы не назвать его иначе,

подвергают себя опасности явиться в глазах общества в весьма странном свете.

- Именно то, что мы были так безупречны,- возразил Эдуард,- дает нам

право дать когда-нибудь повод и к упрекам. Тот, кто всей жизнью доказал, что

он человек почтенный, делает почтенным и такой поступок, который, если бы

его совершил другой, показался бы двусмысленным. Что до меня, то после

недавних испытаний, которым я себя подверг, после трудных и опасных дел,

которые совершил ради других, я чувствую себя вправе кое-что сделать и для

себя. Что до тебя и Шарлотты, то предоставим вашу судьбу на волю будущего;

меня же ни ты, ни кто другой не удержит от раду манного мною. Тому, кто мне

протянет руку помощи, и я окажу всемерную помощь; если же меня предоставят

самому себе или даже будут мне противодействовать, то я решусь на крайние

меры, что бы из того ни вышло.

Майор считал своим долгом как можно дольше сопротивляться намерениям

Эдуарда и применил против своего друга довольно хитрый маневр; для вида

согласившись уступить ему, он заговорил о формальных и деловых подробностях,

связанных с предполагаемым разводом и браками. А тут, как выяснилось,

предстояло так много неприятного, сложного, неудобного, что Эдуард пришел в

самое дурное расположение духа.

- Вижу,- воскликнул он наконец,- не только у врагов, но и у друзей надо

приступом брать то, чего желаешь; от того, что я хочу, что мне необходимо,

от этого я ни за что не отрекусь; я овладею им, и, уж конечно, скоро и

решительно. Подобные отношения, я это знаю, нельзя ни уничтожить, ни создать

иначе, как многое опрокинув, сдвинув с места все, что хочет оставаться в

неподвижности. Размышлениями здесь делу не поможешь; для рассудка все права

равны: на подымающуюся чашу весов всегда можно положить противовес. Решайся

же, мой друг, действовать ради меня и себя, ради меня и себя распутать,

развязать и вновь связать все это. Пусть другие соображения тебя не

останавливают; свету мы и так уже дали повод говорить о нас, он еще раз о

нас поговорит, потом забудет, как забывает обо всем, что не ново, и позволит

нам действовать по нашему разумению, не принимая в нас более участия.

Майору не оставалось иного выхода, как уступить Эдуарду, который

смотрел на это дело как на нечто заранее и заведомо решенное, обсуждал в

деталях, как все устроить, и говорил о будущем весело, даже шутливо.

Потом он снова стал серьезен и, призадумавшись, продолжал:

- Было бы преступным самообманом, если б мы тешились надеждой и

ожидали, что все уладится само собой, что нами руководить и нам

благоприятствовать будет случай. Так мы не спасем себя, не восстановим

нашего спокойствия, да и как бы я мог найти себе утешение, раз я сам

поневоле оказался во всем виноват! Ведь своей настойчивостью я убедил

Шарлотту пригласить тебя к нам, да и Оттилия появилась у нас лишь вследствие

этой перемены в нашем доме. Мы уже не властны над тем, что отсюда

проистекло, но в нашей власти все это обезвредить, обратить обстоятельства

нам во благо. Твое дело - отворачиваться от тех прекрасных и радостных видов

на будущее, которые я для нас всех открываю, твое дело - навязывать мне и

всем нам унылое самоотречение, поскольку ты считаешь его возможным,

поскольку оно возможно вообще; но разве и в случае, если бы мы решили

вернуться в прежнее состояние, нам не пришлось бы переносить всякие

неприятности, неудобства, испытывать постоянную досаду и ничего хорошего,

ничего отрадного из этого произойти не могло бы? Разве радовало бы тебя то

блестящее положение, в котором ты сейчас находишься, если б ты не мог

посещать меня, жить со мною? А ведь после того, что произошло, это все-таки

было бы мучительно. Мы же с Шарлоттой, при всем нашем богатстве, оказались

бы в печальном положении. И если ты вместе со светом легкомысленно считаешь,

что годы и расстояние притупляют подобные чувства, изглаживают впечатления,

врезавшиеся так глубоко, то дело здесь идет именно о тех годах, которые надо

было бы прожить не в горе и в лишениях, а в радости и довольстве. И,

наконец, самое важное: если внешние обстоятельства и наши душевные свойства

еще могут нам позволить держаться выжидательно, то что станется с Оттилией,

которой пришлось бы покинуть наш дом, лишиться в обществе нашей поддержки,

влачить жалкое, плачевное существование среди проклятого холодного света!

Укажи мне такое положение, при котором Оттилия могла бы быть счастлива без

меня, без нас,- это будет довод более сильный, чем все остальные, довод,

который если и не заставит меня согласиться с ним уступить ему, все же будет

мною с готовностью рассмотрен и взвешен.

Решить эту задачу было не так-то легко; друг, по крайней мере, не нашел

удовлетворительного ответа, и ему ничего не оставалось иного, как еще раз

внушить Эдуарду, насколько серьезно, рискованно и даже в некотором смысле

опасно положение дел, и что следует, по крайней мере, основательнейшим

образом обдумать, как к нему приступить. Эдуард согласился, однако лишь при

условии, что друг не покинет его прежде, чем они не придут к единодушному

решению, не сделают первых шагов.


1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   37

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Иоганн Вольфганг Гете. Избирательное Сродство