• Э. Т. А. Гофман . «Повелитель блох».
  • Достоевский . «Преступление и наказание».
  • Достоевский . «Братья Карамазовы».
  • Shakespeare , Hamlet. Act III, Sc. 1. 416



  • страница23/29
    Дата29.01.2019
    Размер4.74 Mb.
    ТипЛитература

    Избранные произведения


    1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   29

    МОЯ ГОСТЬЯ

    Она приходит поздно вечером. Она усаживается на диване против меня под серебряную змеиную шкуру, вынимает из сумочки железную просвиру и, не спуская с меня глаз, гложет.

    В поле моих калейдоскопических конструкций она живое черное пятно, а моя зеленая лампа смертельно белит ее лицо. 391

    Отрываясь от рукописи или от книги, я невольно слежу: она про меня все знает и, может быть, больше чем сам я о себе. Встречаясь глазами, не различаю себя от нее – так слитно все наше. Ее работа никогда не кончится: просфора железная, а мне о конце моей и думать нечего. И мы покинем друг друга только враз.

    Какой у нее голос? Ни слова она не произнесла со мной. Или немая?

    Сны после нашего свидания всегда «кровельные» (от «кровь» и «кров»), весь день потом под их сетью и выхода мне нет и нет ничего, что бы вывело меня на свет.

    Цветы она любит, это я заметил, яркие, по моим тоскующим по краскам глазам. А живого ничего не переносит, стоит кому войти в комнату, и ее уж нет.

    Кроме меня ее никто никогда не видел. И она редко не со мной. Выйду ли я на кухню вскипятить воду и она, без шелеста, как воздух, или сидит на табуретке или прячется в углу за щетками.

    И когда она гложет свою железную просвирку, я чувствую, что это кусок моего сердца.

    «Задумывались ли вы когда-нибудь, верите ли вы сновидениям?»

    «Ну, как вы можете говорить о сновидениях, когда сон есть только результат какого-нибудь непорядка в вашем телесном или духовном организме».

    «Бедный господин Тис, как мало просветлен ваш разум, что вы не видите всей глупости такого мнения. С той поры, как хаос слился в податливую к формовке материю – а это было довольно-таки давно, – мировой дух формирует все образы из этой предлежащей материи и из нее же возникают и сновидения. Они – не что иное, как очерки того, что было, а, возможно, и того, что будет, которые дух быстро и прихотливо набрасывает, когда тиран, именуемый телом, освобождает его от рабской службы ему».
    Э. Т. А. Гофман. «Повелитель блох».

    МОЙ СТРАЖ

    Припал я губами к жгучим стенкам котла, горю. Язык пересох и горло запеклось: один глоток прошу.

    На зов идет мой страж: его глаза горячи, как стенки котла. И смеется. Или жалеет? И он опрокинул на меня до-красна раскаленный котел. И я не сгорел.

    По горло стою в воде. Мороз. У! какой лютый, жжет. Из проруби я выбираюсь: зубы с дрожи разбило, закоченел весь и страшно шевельнуться, оборвусь и в прорубь. Если бы хоть столечко огня, хоть спичку.

    Щерится страж: его глаза полыхают огнем.

    И опять я в огне.

    Я всегда один и никогда наедине. Неустанно и неотступно он ходит вокруг меня: лошадь на корде. Или огонь или мороз.

    И некого мне позвать. И дым моей муки подымается столбом и стоит надо мной. И вы одни со мной, мои глаза, больные в блестящие летний зной и в лють под сверкающим морозом.



    БЕЗ ДОКУМЕНТА

    Три платка, как подрубленные дубовые листья, я закутался в них, да скорее за чемодан. А в чемодане коробка. Вынул я одну, а она полна коробочек. Тороплюсь, разбираю. И вдруг подумал: «да ведь у нас нет никаких документов».

    И кто-то говорит:

    «Надо молоком, тогда и пропуск дадут».

    А другой отвечает:

    «Все надо в стирку».

    Я закурил, да неловко потянулся поздороваться и поджег чемодан.

    ЗАЖИВО НА КЛАДБИЩЕ

    В такси нас четверо. Друг против друга, никого не знаю. А пятый, стоя между нами: его из стороны в сторону перебрасывает, очень слабый. Глаза его закрыты, иногда он их таращит, но нет сил удержать; и голос у него пропал, только губами, как рыба.

    «И все-таки он жив, подумал я, а везем мы его на кладбище».

    И я представил себе, как положим его в гроб у его открытой могилы: от слабости сопротивляться не будет. Потом «дружно» опустим в могилу. Засыплем землей: «прощайте!» Мертвому «прощайте» полагается, а живому сказать неловко, ну, как-нибудь вроде – какое еще подходящее слово? И разойдемся.

    А тот «покойник» отдохнет, раскроет глаза... Подземный малиновый свет спокойный, и постукивает что-то, и не раздражает, это оттуда с земли: шаги, голоса, езда, все вместе.

    «Но ведь я еще жив!» и он хочет протянуть руку и постучать в крышку.

    А это никак невозможно: и тесно и сил нет, не повернешься: как положили, так и лежи с открытыми глазами.

    «Так я и не дождался. Что же делать, все уходит без оглядки. И сам я без-оглядки!»

    И он вспоминает, как четверо неизвестные везли его в такси. И видит их руки – какие страшные руки у живого человека!

    «И как это я раньше не подумал: руки – рок... И неужто они не видели, не поняли, что я еще жив – ив!»

    «Задохнулся, сказал кто-то, не трогайте!»

    ОДНА КАРТИНКА

    Автобус без звонков и остановок. Я дорогу показываю. Едем садами, конца не видать. А, главное, неизвестно куда едем.

    Автобус остановился: «паров больше нет, вылезайте!»

    И все вылезаем: у кого нога отсижена, у кого рука омлела, кому в голову, кому в хвост – живого человека не заметишь. И всякий кто вылез, тут же на землю и плюхнется, не разбирая. И все по-парно: с кем свело, с тем и быть. Не совсем это удобно и приятно, а надо покориться.

    Мне досталось местечко с ученым, известным нашим историком. Думаю так, что за мое пристрастие к истории и за уважение к ученым.

    Мой сосед занял пол-поля, такой он в жизни был рослый и видный, а я около ужом свернулся. И лежим, притаились.

    Наши соседи: одна бусурная (сварливая), другая стыльная (наскокистая) – земля под ними ходит, с таким оживлением они разговаривают. И замечаю, тараторят-то они в два рта, а всего у них два слова «да» и «нет».

    А историк мой и говорит:

    «Это они по продолжению ссорятся. А нынче больше никаких слов нет, все слова кончились. Уцелели, как погремушки, это «да» и «нет», но без всякого значения: что «да», что «нет», что «плюс», что «минус» все равно, нынче полная свобода».

    И перед каждым из возлежащих развернутая книга: каждый должен, когда дойдет очередь, прочитать вслух то место, на котором раскрыта страница.

    Скоро моя очередь. У моего спутника «Уложение царя Алексея Михайловича» 1649 г. 392 Да и у всех раскрыто – текст. А на моей книге, а это оказалось Тысяча-и-одна ночь, чисто – одна картинка: вот и изволь сочинять из головы текст без слов.

    КИСТОЧКИ

    Самого Терешковича 393 не было, одни его картины и каталог: «К. Терешкович». Входят какие-то все мне неизвестные, видно, заказчики и у всех в руках жокейский хлыстик, а сзади, за спиной седло, ремни желтые, очень подозрительные. Не иначе, как пришли за мной: оседлай, только и всего.

    «Терешковича, говорю, дома нет. Вернется не скоро: на скачках с Бахраком 394 бегает».

    «А мы, говорят, со скачек, нам назначено».

    И не рассиживаются они ждать, а это у людей бывает, а развешиваются по стенам между картинами. Уж и дверь собою завесили, загораживают проход.

    Я тихонько к окошку, еще не завешено, и незаметно выскочил в сад.

    А какой сад! Цветы поднялись, куда крыша, и под пунцовыми тюльпанами чувствуешь себя, как под широченным базарным зонтиком.

    На чистой аспидной доске сидит Терешкович и усердно ловит букашек: двух покрупнее проглотит и одну выпустит.

    «Это для кисточек?» говорю.

    «Нет, что вы, какие же из букашек кисточки. На зиму консервы готовлю».

    И бежит по дорожке курица, перья красные и желтые, испанская, а голова у курицы песья. И хочет пес на колени мне вспрыгнуть, а курица не дается, скользит и лапками отбивается.

    «Консервированная, замечает Терешкович, Бахрак съест».



    ВНИЗУ

    Меня перевели вниз. Широкое окно в сад.

    Бедно одетая, белесая, два свертка в руках, не могу сказать, из саду она или сверху. Она развернула сверток – полились голубые ленты.

    «Не вам», сказала она.

    И развернула другой сверток поменьше, а там игрушечный шар и в шару цветочный горшок, обернут кирпичным газом: белая азалия.

    «Из Египта, спрашиваю, от кого?»

    И кто-то говорит:

    «Пришел Рене Шар 395».

    И я выхожу из комнаты.

    Народу полон коридор. Ждут. И которая принесла цветы, тут-же, чего-то ждет.

    «Надо было ей дать на чай», подумал я. И ищу мелочь, вывернул все карманы – одни окурки. И мне очень неловко. И отхожу к окну.

    Рене Шар дымит папиросой.

    «Вы долго ждали, говорю сквозь облако, и не заметили объявление: нельзя курить внизу».

    «Почему нельзя внизу?» спрашивает Шар.

    Не зная что ответить, я показываю ему на цветы:

    «Египетская азалия, ваша!»

    А та, что принесла цветы, ждет в дверях.

    «Скажите, говорю ей, от кого же цветы?»

    «Я сейчас, я справлюсь».

    Я заметил, она босиком, и за ней. И мы очутились на каменном дворике.

    «Не могу: Полян 396 не пропустил!» она рванулась и из свертка, который «не мне», хлынули голубые ленты и вся в лентах, голубой лентой выскользнула в калитку.

    И я вспомнил:

    «Внизу нельзя».

    А из камня отозвалось:

    «Зу-зя».

    ПОД ПАЛЬЦЕМ

    На земле, покинутой друидами, где мысль пронизана Декартом и сказке нет места, на ослепших немых камнях, где века не звучит шаманский бубен, тут, я был уверен, меня никто не тронет: просто неинтересно.

    И я прохожу под арку. Я думал, мы разойдемся, но он преградил мне дорогу.

    Весь он был в коричневом, как монахи, и капюшоном закрыто лицо. Он протянул ко мне руку и, сжав ее в кулак, вытянул длинно палец и пальцем больно надавил мне грудь:

    «Все живое, сказал он, вносится в мир искусства».

    НЕ В ТУ ДВЕРЬ

    «Не входите все сразу!»

    Я обернулся, странно, за мной никого. И вошел. Я думал, вошел в кафэ, а попал к сапожнику.

    Хозяин на мое «кафе-о-лэ» 397, не очень-то дружелюбно, а подал мне чашку кофею. И ворчит.

    А я говорю:

    «Если мы станем обзывать друг друга прозвищами животных, все окажется некстати и не в пору».

    Подмигнув, постучал он молотком по подошве, бросил в груду обуви, вытащил растоптанный башмак и поддразнивая, ко мне:

    «А вашу собаку Елюар 398 убил!»

    «Елюар собаку? Да у меня никакой собаки».

    Не отвечая, сапожник согнал муху с чашки и, с чувствительностью Стерна, махнул черной сапожной рукой:

    «Лети, слабое творенье, сказал он, в просторном Божьем мире неужели мне тесно от тебя?»

    И, без всякого предупреждения, выпил мою остывшую чашку.



    ДЛЯ ВЕСУ

    Воротничок на мне № 52, не отличишь от ошейника. А означает этот ошейник вес мой в литературе.

    «Или, просто говоря, между двумя прямыми всегда бывает середина».

    Лели 399 открыл сигарный ящик: сигар никаких, а сложены рядами довольно потрепанные высохшие конечности.

    «Чьи это?»

    «Для весу, говорит Лели, куриные».

    Ищу магазин переменить ошейник, в самом деле, что я собака что ли? Лели берет меня за руку, пристально смотрит на ладонь, считает, я думал пульс, а он перочинным ножом мне в палец. «Играя» конечно, а вышло-то позаправду, и пошла кровь.

    С протянутой рукой иду по рельсам, остановится кровь и я куплю баранок. И тут какой-то, весь искусственный – вставной и механический семенит запятыми и путает мне корректуру. И я иду по рельсам через строчки, и не могу понять, на каком языке.

    Лели перегнал меня и возвращается. Очень взволнован: у него завелись настоящие мыши.

    «Да у вас никаких запасов».

    «От ссорного воздуха на экваторе», объясняет Лели.

    Я все-таки достал баранок и расположился чай пить. А эти ссорные экваториальные мыши, пока я следил за кипятком, поели все баранки. И я вижу, на мне не только ошейник, а и наручники.

    «Для весу», говорит Лели.

    Глухо по летнему, за окном дождик идет.



    БУКАШКА

    Фургон с молочными бидонами. Я прикрыл дверцы и нечаянно пролил воду, а вытереть нечем. И кто-то из-за бидонов бормочет:


    «Огнем очищается золото,

    гроза освежает воздух,

    душа крепнет в несчастьи,

    а бережет свою голову всякая букашка».


    Я поднял голову и полетел.

    А какое это приволье лететь без крыльев! Я как раскован и безмерен – чувство освобожденности наполняет мою душу от ее «горных высот» до сокровенных тайников сердца. И мир развивался передо мной раздольем.

    Что случилось, не знаю, или моя жизнь только мгновенье? На камне над пролившейся водой кулаками подпираю себе скулы, а в глазах яркая померанцовая зга. И тот же голос из-за фургонов бормочет:

    «Скорбь священнее радости. Погребальное громче венчального. Или в бодрости и силе не расслышишь песни и только один пустынный медный марш. Что тайнее погибели? И что чище: звездная музыка или мое сострадание?»



    НЕ ТУДА

    Никак не могу попасть в вагон «прямого сообщения». Сколько облазил вагонов и все не туда, а поезду конца не видать.

    Так попал я в «Отель Масса».

    Большое собрание, никого не знаю, а говорят о вспомоществовании писателям. И какая-то дама писательница, с глазами разбитого стекла, предлагает собранию выдать мне 100 франков. И все согласны и показывают мне на дверь.

    Дверь складная из проволоки, я протянул руку получить свои 100 франков. Но оказалось, что это не дверь, а та самая писательница, с глазами разбитого стекла. И очутившись мы вплотную, я заметил у нее бледно-вишневая лента на груди, а на шляпе цветы.

    «Не могу-у!» сказала она, гугуя как с детьми.

    «Для проверки надо измерять ногами, говорю ей, в совпадении мера достоверности», и тихонько полил ей цветы на шляпе.

    Ни с чем отхожу от двери.

    Собрание разошлось. Пустая зала. И вдоль залы ковром копченая колбаса: заяшная с фисташками. Мне надо пальцами выколупнуть начинку и тогда выдадут мне присужденные 100 франков. Работа не трудная, только кропотливая. Чищу со всем моим терпением и тщательно.

    И когда я разбороздил зайца, появилась дама с глазами разбитого стекла. Я был уверен, она даст мне или 100 франков или, хотя бы, свою чудесную грудную ленту. А она напустилась на меня: «зачем я развел виноградник?»

    «Единственный способ поправить, говорит она, вы должны вставить кеглю».

    И тут я замечаю, что ее шляпа вся в винограде.

    И я вышел с пустыми руками: я не имел права обращаться за вспомоществованием во французский Hotel Massa. 400

    ОМЛЕТ

    Мне посулили омлет в 50 грамм: буду свободно переходить нашу улицу туда и назад. Я согласен, но как с омлетом: много ли это 50 грамм, если на яйцы? С яйцами не очень разгуляешься.

    Лестница в Коммиссариат крутая торчком, не легко было, а все-таки поднялся и вхожу. А там ни столов, ни перегородок, а одни тараканы – и по стене и по полу ходят как улитки, и тут же яйца сложены по кучкам – Брис Парэн 401 пасет тараканов; в руках у него прутик-жигалка, гнется как ива, а хлещет как верба.

    «Вот вам и омлет!» показывает он на тараканьи яйца.

    И только что хотел я сказать: «нельзя ли заменить», как подает он мне мою рукопись. Ничего не поделаешь, я порылся у себя в карманах, вытащил три финика: финики были «надеванные» с прилипшим табаком, и подаю.

    И тут случилось совсем неожиданное: Парэн съел мои финики, а косточки в карман мне выплюнул:

    «В следующем №-е NRF 402, сказал, появятся».

    ЧЕРЕМУШНАЯ НАЛИВКА

    Человек с лицом надъеденной лепешки подает мне папиросу. Но только что я закурил, он ее выхватил у меня изо рта и, дымящуюся, воткнул себе в левое ухо.

    «Лучше во сто раз было не родиться, сказал он, чем так, ни за цапову душу пропасть!» и пошел себе без оглядки.

    А я иду по коридору.

    Весь пол завален – куски – земля.

    «Хорошо мне, подумал я, тут будет лежать!»

    И только что я подумал, вижу, – из реквизированного дворца выходит знакомый с лицом надъеденной лепешки и из его уха, как из трубы, валит дым.

    «Плохо, думаю, когда вот так выгонят. А может, он сам выгнал кого?»

    И появились три мыши.

    Мыши лапками показывают: они перевели меня на турецкий и сами гравюры сделали и нарисовали портрет, но не автора, не переводчика, а переписчика. И струня хвостами, разбежались по своим норкам.

    А я подумал:

    «Стыдно хвалить то, чего не имеешь права ругать».

    И спускаюсь в метро «промяться».

    Все проходы забиты. Лежат прямо на полу и все что-то делают, не могу разобрать. И все дымится.

    Суют мне в руки сверток: закутанное в пеленках, лица не вижу, я должен перенести по рельсам до следующей остановки.

    И я иду. Только бы поспеть. Никакой тяжести, но сзади кто-то все наваливается и тычет мне альбом: нарисуй две картинки – «украшают три елки» и еще «сгорел дом, где мы отыскали себе маленькую квартиру».

    Я сразу и не узнал, а это была одна из мышек, а за ней, как из яйца, вылупился человек с лицом надъеденной лепешки, он был наряжен мавром, на кривых испанских каблуках. И предлагает мне черемушную наливку. Но с одним условием: я должен, сидя на рельсах, рассказать о себе что-нибудь выдающееся.

    И я, вспомнив один действительно выдающийся случай, как меня, закутанного в одеяло, принесли на одно собрание, чтобы удивить неожиданным появлением, вижу, на рельсах сидит Вейдле 403, он в желтом топорщемся непромокаемом и что-то бормочет из своей жизни.

    И прощай моя черемушная наливка: Вейдле, окончив рассказ, схватил бутылку и прямо из горлышка разом всю.

    ЧЕХОВ

    Их было пять, они сидели вокруг колодца.

    Из глубины колодца выходил огонь. У каждой в руках раскрытая книга. И огонь освещает мне древние письмена. Я узнал их, это были сивиллы, но что было написано в Сивиллиных книгах, я ничего не мог разобрать.

    Вышел из воды «гуттаперчевый мальчик», но это была не игрушка, что детям в ванну кладут, а гуттаперчевое живое существо. И я понимаю, что это Шаляпин, а вышел он, чтобы голосом погасить Сивиллин огонь!

    «Пискунок», из породы тоненьких шеек, размахивая тоненькими ручками, кричал, предупреждая Шаляпина:

    «Спасай, кто может, свою душу!»

    И я хотел уходить, не дожидаясь конца, как раскрылась стена: Чехов весь в черном на скамейке, есть такой портрет, и весь он освещен изнутри.

    «Вот, вы и совсем пришли к нам!» сказал я.

    И перед Чеховым, как перед сивиллами, раскрытая книга:

    «Переписка жителя луны с жителем земли», разобрал я заглавие.

    «Мне тяжело дышать!»

    И Чехов вытащил изо рта утку.

    Утка оказалась жареная с яблоками. И все на утку набросились: «Пискунок» и гуттаперчевый мальчик, и я не выдержал, цепко протянул руку.

    ГИМНАСТИКА

    «Разорвать течение времени и повернуть мысль»! Я вылепил из сургуча свою голову и пропустил через бельевой каток. Сижу на узлах удобно и неприкосновенно.

    Накрапывает теплый дождь. Никакой зелени, а растут грибы. И вижу, как в гору медленно ползет трамвай.

    «В этот трамвай не садитесь, говорит Зайцев 404, нет буфета». А сам на ходу выпрыгнул.

    Зайцева я не послушался и поехал.

    На каждой остановке буфет, трамвай останавливается очень высоко и приходится на ходу выскакивать. Я выскочил и угодил в овраг.

    Какие-то карлики и среди них в белом халате их поп карлик. Подобрав полу своего фельдшерского халата, он облетел низко над столом, поклевал что-то в воздухе и взялся за солдат.

    Целый полк выстроился на дворе московских Покровских казарм. И тут же на дворе валяется колбаса: из колбасы я должен делать гимнастику.

    Зайцев развязал один из узлов с бельем, вытащил складную кровать: плетеная корзинка для хлеба.

    «Сколько призрачности в том, что мы называем действительностью!» сказал он и, спустя рукава, принялся раскладывать хлеб печатными буквами.



    ВИНОГРАДНЫЙ ОКОРОК

    Все семейство Ч. – бегут за окороком, а впереди в окорок зубами врезалась собака. Навстречу волки, да не простые, с гривами сибирские, а за волками мчится автомобиль.

    От страха или чтобы добро волкам не досталось, одним кусом окорок съела собака. А волки на собаку и в клочки. И вся ветчина попала в волчиную сибирскую пасть с песьей шкурой и костями. А все Ч. побросались на ходу в автомобиль. И автомобиль скрылся.

    А собака и говорит:

    «Разве я виновата?» и подает мне в обеих лапах чек – 1000 франков «на предъявителя».

    В банке у самой кассы я спохватился: чека нет! или дорогой потерял или дома в письма сунул. А кассир за решеткой для порядку разложил столбиками, но не мелочь, а розовый виноград. Захотелось мне этого розового попробовать, потянулся я с руками, а решетка опустилась и прямо мне по пальцам, как бритвой: черно в глазах.

    И очутился я в сыром подвале. И о чем эти черные мысли? И я повторяю из какой-то песни и мотив знакомый:
    «А когда ты меня покинешь,

    я из огня до земли тебе поклонюсь,

    расточу весь огонь –

    и одна ты в глазах не померкнешь...»


    Хлынула вода. И я скорее выбираться, да темно очень.

    И вспомнился окорок – розовый, как розовый виноград.

    «Пойду, думаю, к Ч.».

    По насыпи мне навстречу, но кто это? не понимаю: на ней мужское без пуговиц пальто наголо.

    «Я безработная, говорит она, и не годы, не век, а века иду по чужой земле».

    «Откуда?» спрашиваю.

    «Я из Дельфов».

    И я вспоминаю о чеке: 1000 франков. Вот кстати, пригодились, подать ей. И я все перерыл, и письма, и рукописи, в столе и по карманам, а чека нет нигде.

    «Нет, говорю, нигде».

    «Негде», поправила она, но не сказала «искать», а взглядом стрелой ударила в меня:


    «А когда ты меня покинешь,

    я из огня до земли тебе поклонюсь,

    расточу весь огонь –

    и одна ты в глазах не погаснешь...»


    И замечаю, что она на одной ноге и эта нога колонкой у нее из середки – дельфийская.

    «Из Дельфов!» говорит Лев Шестов, вылезая из автомобиля: он на Комарове 405 путешествовал вдоль виноградников.

    «А чтобы все было незаметно, мы скрывались под автомобилем у колес», объяснил Комаров.

    И подает мне полную горсть мятого винограда – нарезано тонкими ветчинными ломтиками.



    ПЕТЛИ, УЗЛЫ И ВЫСТУПЫ

    Выставка скульптур. А кроме разноцветных граненых бутылок, ни ног, ни рук, ни головы и хоть бы какой завалящий торс, ничего. Из окна, прячась за занавеску, выглядывает Лорионов 406: в руках у него стопудовые гири, запустит и от головы ничего не останется, про ноги и руки я уж не говорю. А я как раз под окном: взялся распутывать веревку – работа надоедливая, да и опасно. На веревке делаются само-собой петли, подержатся в воздухе и, само-собой, затянутся в узлы: начинай сначала.

    На выставку набирается народ. Вижу и Лорионов, но уж без гирь. И он меня торопит:

    «С веревкой неудобно, вы загораживаете выставку».

    Я вышел в другую комнату. Там, согнувшись над столом, Копытчик (С. К. Маковский) 407 пишет программу «Оплешника» 408, повторяя:

    «Оплешник – оплетать – плел».

    На плите, пред Копытчиком, подгорелые овощи, залежавшийся соленый огурец пустышка, вареная свекла, не отличишь от кактуса, лопнувшие растекшиеся томаты – матерьял для «Оплешника».

    Копытчик предлагает мне поправить этот «натюрморт». А я вызвался отделать дом «по Гоголю».

    И начинаю свою работу. Я должен с инструментами – каучуковые палочки и закорючки – подыматься по выступам на самую верхушку, не глядя вниз. Осторожно ступая и не глядя, лезу по белым каменным плитам и с выступов каучуковой лопаткой счищаю известку.

    «Пропал мой Гоголевский дом!» думаю, но как отказаться продолжать работу «раз взялся?»

    «Я все слышал», сказал Лорионов.

    И от стыда я скувырнулся.



    ПОДКОП И ЗАТЫЧКА

    «Голова хвоста не ждет!» но бывает и обратное: хвост улепетывает, а голова болтается. Подхожу к театральной кассе, нагнулся к кассиру – билеты разложены рядами по ценам – а как выдавать, кассир ставит глазом печать. И я получил припечатанный и иду с глазом и что же оказывается, глаз привел меня не в зрительную залу, а в картинную лавку.

    Андрэ Бретон 409 показывает картины. Я к нему о Мексике, о мексиканских жителях.

    «Я как Улис, сказал Бретон, все забыл под песни сирен». И подает мне камень: «из подкопов, краеугольный».

    Я зажал в руке камень и поднялся на воздух, облетел все подкопы и спустился на землю.

    Что это, не могу понять: монастырь или тюрьма! Одиночные камеры-кельи, тяжелые чугунные двери, но есть и светлые комнаты с окном – «семейные». А на самом на верху «Комитет ручательства» и выдают спички без очереди. Спички мне всегда нужны, я курю. Но подняться в Комитет я не решился: начальник, любитель домашних спектаклей, человек словоохотливый чрезвычайно, так что в словах его больше слов, чем мыслей, но даже и по крайней надобности, никто к нему не осмеливается входить с просьбами, а, кроме того, в его кабинете шныряют летучие мыши, его охрана.

    Время раннее, поставил я себе чайник.

    «Вот, думаю, никогда бы не согласился в такой час кого-нибудь чаем поить».

    И как на грех, стук в дверь.

    Бретон с ружьем и мексиканской косой ломится в дверь. Но я его не пустил: «еще рано чай пить».

    Но это оказался не Бретон, а Пришвин: он уселся перед дверью на свою мексиканскую косу, подперся дулом.

    «В России, сказал он, много происходило и происходит такого, чего не было и не будет никогда на свете». И принялся дубасить в дверь.



    НА ПОРКУ

    Из Коммиссариата повестка: «явиться в 10 утра на порку». Наш Коммиссариат на Шардон Лягаш, два шага с Буало. Но почему-то я поехал по железной дороге.

    Я захватил с собой, кроме повестки, еще много писем, опущу. И пропустил остановку, вижу Национ 410. Я скорее к двери да зацепился за какую-то даму, тут бы мне рвануться, а я стал распутываться. А поезд не ждет. И когда, наконец, выпутался, не могу разглядеть станцию. И все-таки вышел. Да поскорее: «10 еще нет, но уж около, не опоздать бы».

    Я проходил по незнакомым местам: онемевшие живые развалины, неужто я попал в Рим? Навстречу куколка, так я и сказал себе: куколка. А шла она, как и я, наугад – заблудилась. А за развалинами старик и старуха ищут кого-то. И вот увидели, не меня, а эту куколку и бегут. Но тут сверху упала огромная лавина снега и засыпала куколку. И куколка обернулась в снежинку. А я боюсь на часы посмотреть.

    Идет рабочий. Я догадываюсь, тоже, как и я, по вызову.

    «Не опоздаем?» спрашиваю.

    «Зачем опоздаем: 9-и еще нет».

    Я посмотрел на часы. И вдруг понял, что всю ночь я плутал по Парижу.

    «Взгляну хоть как порют». И вхожу в Коммиссариат. Присел на скамейку, а мой спутник подошел к столу. И какая-то, очень напоминает лисицу, велит ему раздеться.

    «В этом самое главное и есть, подумал я, что не ажан 411, а лисица».

    А мой спутник робко снял пиджак, потом сорочку. От неловкости тело его запупырясь, посинело.

    «Хорошо что штанов снимать не надо!» подумал я и, загодя, снял пиджак, держу на руке.

    А лисица положила моего оголенного спутника к себе на руки и пошлепала по голой спине, как шлепают по тесту.

    «Готово, сказала она, следующий».

    Я уже подошел было к столу, но среди моих конвертов никак не могу найти повестку, а без повестки не порют. И вышел я на лестницу искать по карманам. И нашел, наконец, подхожу к двери. А в дверях лисица:

    «12-ть, говорит она, загораживая вход, перерыв».

    «А как же я?»

    «А впрочем на порку нет перерывов, и она протянула мне руку, рука у нее мягкая, как хвост, пожалуйте!»



    О ТЕБЕ – НАТАША

    А год идет и другой прошел и третий к концу, нет вестей из Киева. Слышу, у того убит, у этого пропали. Жизнь моя серо-пегая – мне что ночь, что день. В затворе живу, редко нос когда высуну на улицу, а из окна плохо видно. Сны мои ярки и по всем дорогам нет мне заставы: на Москву ли, в Киев или прямо на серебряную гору к Далай Ламе. Куда поведет мой поводырь – моя белая палка – туда и иду. И однажды сон привел меня в Киев – моя тревога. И потом все-то оказалось как во сне увидел о тебе, Наташа, твой последний час.

    Разбирал я старый альбом, храню с Петербурга: а затеял я переписать стихи. Но мне мешают. И я перехожу из комнаты в комнату, прилаживаюсь – и ничего не выходит. Наконец, залез под стол, – «тут, думаю, свободно, никакие чужие задние лапы мне не помешают». И опять горе: ничего не могу разобрать, темно. И должно быть, я заснул под столом. Кругом зелень и все холмики, и такая тишина, разве что в метро, как запрут на ночь входы, такое. Я посмотрел вверх: прямо над головой скала и корни торчат, а выше – груды скал и развалины. А под ногами пропасть. «Кусок мира!» говорит кто-то. И меня как шибануло и я очутился в сторожке. Хочу за собой дверь захлопнуть, а кто-то все руку подсовывает. И я проснулся. И не под столом, скорчившись, лежу я с альбомом на столе. В комнате никого, мешать некому, но у меня пропало всякое желание переписывать стихи. И я присел к окну и задумался. Я думал о неизбежном, и что я не успею. Перед домом складывают алебастровые площадки – разнообразные геометрические фигуры. И когда вся эта паутинная постройка поднялась вровень с моим окном, кто-то меня окликнул. В этом оклике я смутно что-то понял. И сейчас же, подвязав себе рыжую бороду, выхожу на улицу. Огненный – не я – иду по улице и не иду я, а верчусь. И вертясь, погружаюсь во что-то смутное и осязательно темное с разорванными образами чувств. И дойдя до кишащих черным туманом прудов – месива змей, я с болью затаился. И всем зрением своим – оно кувыркалось, пробивая пространства – я как врезался в стену и сквозь стену – глаза мои щупальцы – смотрю. Я слышу, течет вода, – в больницах по утру такая вода; моют пол в коридоре. За окном тихо падает первый снег – как легко и уверенно, а мне безнадежный. Белее снега – изсиня снежно окостенело на ее лице и я не узнаю моих губ – не заря их зорит, а крещенская синь: последний, до горлышка глубокий, поцелуй. Я приподнял липкую простыню: какая жалкая, твоя, теперь погасшая, грудь! И невольно ищу в судорожно-скорченных пальцах – в этих глазах немых мои волшебные сказки. «Наташа, что с тобой такое сделалось?»

    «Съели все конфеты, не осталось ни одной!» – вырвался чей-то голос, словно ничего-то вообще не значит, все безразлично: Богородица ли – мать со стрелою в сердце у креста... все равно.

    И вижу стоит Блок. И вспоминаю: да это стихи Блока я хотел переписать из старого альбома.

    Из дела о Ефремовском пушкаре Стеньке Корагове, 11 ноября 1648:

    «...сказывала де ему, Степанку, бобылка его Агафьица сон, как он Степанка, переставит избу свою и сени у ней сделает, и ему, Степанку, быть на царстве. А он, Степанко, тому бесовскому мечтанию поверил, и избу свою переставил».

    Помета: «Государь сей отписки слушав, указал бить того мужика батоги: не верь в сон».

    Из грамоты ц. и в. к. Алексея Михайловича в. Р. в Ефремов воеводе Я. Т. Хитрово:

    «у Приказные избы бить батоги нещадно, чтоб на того смотря, иным таким неповадно было в сон верить».

    МОИ ЦВЕТОК

    Такого цветка ни у кого нет. И всякий день, бывало, полью и любуюсь. Да вот все дела, навалились заботы, не успеваю. Я не забыл о своем цветке, а уж сколько прошло, и за все это время ни разу не взглянул на него. И теперь мне очень стыдно: не политый и откуда-то трава пошла. И я решил: пересажу, выпалывать корням больно. Я взялся за стебель и приподнял. И мне показалось, в комках из под корней что-то блеснуло. Я нагнулся проверить: или это стеклышко? И в ужасе оцепенел: не стебель держал я, а скользкую змею. А когда я очнулся, вижу не змеиная пасть, а кротко смотрит на меня золотая рыбья голова. И расщепив красное зубчатое перо, не успел я за карман схватиться, как рыба прошла через меня и я бултыхнулся в теплый пруд и остеблел кувшинкой.



    У ГОЛЫХ

    Попал я к голым. В бане тоже голые и на пляже нагишем ходят, а тут «голое общежитие». И только на мне одежда.

    «Не очень-то ловко этим естественным щеголям», подумал я, глядя на тельное однообразие вывихов и одутлое.

    «Было б неловко, если б мы вдруг да оделись!» сказал один из гнутых, подслушав мою мысль.

    «А разве так зазорно в платье?»

    «Отвычка и шерстит: до грехопадения никаких покровов не знали и портных не звали».

    «А какой самый большой грех по вашему?»

    «Самосовершенствование, сказал гнутый, без боли другому не обходится или огонь погасить. Но мы, голые, в этом не повинны, в пожарную команду нас не примут, да мы и сами не пойдем».

    «Я тоже не стремлюсь в пожарные» 412, согласился я, почувствовав что-то и еще под голой словесной мелью и, отойдя в сторонку, снял сапоги раздеваться.

    КАЧЕЛИ

    По узкому трясущемуся мостку от скалы к скале. А чтобы ступить с мостка на берег, надо или перепрыгнуть, что и делали другие, обреченные переходить, хочешь не хочешь, над пропастью, они протягивали мне руки, или стать на перекладину – тоненькая дощечка, прикреплена веревками к какому-то гвоздю, за туманом не видно, – а с этой перекладины шаг, и ты на берегу.

    Я ступил на дощечку. И только что успел схватиться за чьи-то руки, как перекладина качнулась и пошла качелями вверх и вниз.

    И я взлетал на этих качелях и кто-то еще со мной – мы качались над пропастью. Дух захватило.



    ПО МОРЮ – ЦВЕТАМ

    Мы плыли по морю. Я с палубы смотрю: чем дальше, тем море мельче. И все мельчает и совсем ушло.

    Мы пересели в автомобили и едем по дну. Цветы по дороге и чем дальше, тем гуще: цветы без стеблей, белее моря, а колышатся волной. А вдали синеет море, высоко подымаются белые волны. И я замечаю, море все ближе – между цветами бежит вода.

    Тогда на автомобили поставили мачты, и я полез на мачту.



    ПЕСОЧНОЕ СУКНО

    Все по горам, а везем мы в высоких телегах песок – полные телеги – красный песок. Едем мы к деревне. И приехали. У околицы встречают бабы: «Этто, говорят, из этокого песку мы сукно ткем».



    БЕЗ ЦВЕТОВ

    Я проходил по зацветшему полю. Пел жаворонок. А с придорожного луга доносило свежестью скошенной травы. Навстречу мне две путницы, деревенские цветные, несут корзину, полно цветов. И среди полевых, я вижу, сама как полевица, таращится маленькая девочка.

    «Куда идете?» спросил я.

    «По цветы».

    И я пошел за ними.

    Молча, без разгада гадая, дошли до озера.

    «Вот твои цветы!» чего-то засмеясь, сказали мои спутницы, показывая на озеро.

    Я постоял на берегу. Никаких цветов. И с пустыми руками пошел назад.

    Цветя, колыхалось поле. Пел жаворонок. Свежим сеном доносило с лугов.

    И вдруг я увидел: из колосьев глядит на меня та самая девочка, что встретил, несли в корзине со цветами. И наклонясь, я почувствовал, как стебельки, ее руки: обнимая меня за шею, она по детски не на ухо, а в нос:

    «Возьми меня с собой!»

    Я ее поднял, усадил к себе на плечи. Но и шагу не сделал, как все переменилось и уж дороги не видно. Впотьмах колебалось – это туча туче шла вразрез и только над головой воронкой просачивался зеленью свет, а какие-то птицы, вия змеиными хвостами, немые уносились ввысь. И под шипящий лет свет погас.

    Я стоял на поле без пути среди ночи. И вдруг издалека знакомый детский голос:

    «Возьми меня с собой!»

    А ведь я и сам не знал, куда себя девать.

    РАЗ-ПЛЮНУТЬ

    Строится громадный домина без фундамента, а в середке канат, так над землей канатом и держится. А стоит канат перерубить и все здание рухнет. Но кому придет такая мысль, да и зачем.

    Темное дело: я залез под дом, нащупал канат – «говорят, мудрено справиться, канат морской – а мне, думаю, раз-плюнуть»! – да топором по канату – и не могу остановиться и пусть рука горит, топор огонь, а рублю. И когда, наконец, канат стал поддаваться и наступила решительная минута – рухнет вся эта громада, в этот миг моего неистового ража и исступленного восторга, кто-то сверху плюнул на меня.

    КЛЕЙ-СИНДЕТИКОН

    Убирали комнаты перед праздниками – для меня самое тягостное, разве что сравнить с переездом на новую квартиру.

    С потолка щетками распылили закопченую пыль и паутину, вымыли окна и подоконники, принялись мыть пол. Но как ни старались, отмыть не удалось, такая накопилась грязь. И от босых ног следы.

    Уборкой заправлял какой-то шершавый с собачьей мордой, я его в первый раз вижу, а говорили, что его всякая собака знает и что всякая грязь, от одного его дыхания, испаряется, как летучая жидкость на солнце. И этот солнечный собачий пылесос видя, что толку нет, подал лапу и скрылся.

    Оставшись один, я осторожно заглянул под кровать. Так и есть – или не отодвигали?

    «Вот где она сидит, подумал я, эта грязная жила!»

    И так мне стало досадно, так не хотелось гнуть спину, просить кого или самому пачкаться, скинул я с себя все до рубашки, взял порядочный тюбик «синдетикону» – из клеев самый крепкий – вымазался как следует, лег на пол и давай кататься.

    РОЗАНЧИК

    Тихий осенний дождь пылит сквозь густой туман. Глазам спокойно. Иду, не зная куда. И очутился на тротуаре, – узкая улица, высокие дома. Проходят мимо – тут и женщины, и мужчины, и дети, и у всех на плече корзина, а в корзине хлеб.

    «Дайте мне розанчик!» попросил я: я выбрал самое малое, что есть еще меньше розанчика?

    Какой-то из прохожих приостановился и подал мне розанчик.

    «Зверей выпустили!» крикнул кто-то, так кричит только очень пьяный или со страха.

    И красным ударило мне в глаза.

    Волной вырастая, они наступали. Черные, дымчатые шкуры, гривы, хвосты и маслянистые желтые пятна на брюхе.

    Я стоял один, в руках розанчик, и на меня разинутые пасти – огненными маятниками ходили языки.

    «Нате вам, звери, розанчик!» сказал я, высоко над головой подняв румяный хлебец.

    И на мои робкие слова все звери, и большие и малые, серые и черные, одноухи и однозубы, рогатые и кусатые, пригнули лапы, но не бросаться на меня, а хапнуть розанчик.



    СВЕТЕНЬ И ДЕВОЧКА В ЛОХМОТЬЯХ

    Я стоял в тесной сводчатой комнате и гляжу в окно. Я глядел туда за окно в зеленый весенней зеленью сад. Сзади кто-то обнял меня. Я повернул голову и замер, так необыкновенно было мое чувство: тот, кто стоял за спиной, смотрел на меня с упреком, потом кротко и с какой любовью! Весь он просвечивался, а глаза светились, юный, а как много он знает.

    «Если бы и всегда его руки лежали на моих плечах. Если бы никогда не расставаться!»

    И я увидел, в углу у окна, девочка закутана рванью, из лохмотьев протягивает ко мне ручонки.

    Я нагнулся и, жалея, покликал. Но его не было. И как это случилось, куда он скрылся и почему меня покинул?

    Девочка перестала плакать. Она улыбалась.

    А за окном дождик – зеленый дышит.

    ВЕРЕЙСКИЙ ТИГР

    Я – тигр древнего, засыпанного пеплом, каменного города, рожден по указанию Бога, дух мой обречен на терпение по пророчеству царя Давида. Аз есмь до века, во веки и век веков.

    Лениво и удобно я лежал в «Летнем саду» на дорожке около памятника Крылову и глазел на прохожих. Гуляющих было мало, смеха не слышно, только кое-где хихикали. Насупясь, проходили по своим делам и дело каждого выставлялось таким важным, словно бы от свершения его зависело чуть ли не спасение всего мира. Я видел лишь спины, я, только по словам, долетавшим до меня, мог догадываться о лицах и какие у них глаза. Возмущение подняло меня на мои крепкие ноги, в ярости вскочил я на «Домик Петра» и, вонзив когти в соседнее дерево, принялся совестить и доказывать всем «благодетелям», что они обманщики и не совершить им и самого пустяшного дела: их зрение мутно, дряблые души.

    Обличая, я замолол такую чепуху, что и у меня самого помутнело в глазах, душа обмочалилась, а лицо перекосило. И вдруг я превратился в птицу.

    Я так громко пел, не было уголка, где бы не раздавалась моя песня. И оттого, что все меня слушали и потому что, как раз на том самом месте, на солнышке, где я любил петь, была искусно подвешена клетка, а я знал, что рано иль поздно меня поймают и посадят в эту клетку, стало мне опасно жить птицей.

    И вот, чтобы как-нибудь спастись и остаться на свободе, я, опустив крылья, вороватой лисой прокрался на Верейскую в самый грязный кабак «Веселые острова» и, протолкавшись, было пьяно и людно, присел к первому попавшемуся столику, а для отвода глаз, спросил себе бутылку забористого пойла.

    И тут какая-то Саша Тимофеева, присоседившись ко мне и, охватив меня за шею, лезла к лицу.

    «Милый друг, увези меня куда-нибудь подальше!» говорила она, широко до нёба раскрывая свой красный рот и похрустывая желтым кожаным поясом.

    И по мере того, как лицо ее с огромными серыми без зрачков глазами приближалось ко мне, тонкие паутинные сети медленно опускались с потолка. Я с ужасом чувствовал над головой эти птичьи сети, свой неизбежный капкан. А когда глаза моей соседки слились в одно серое стекло, сеть коснулась моего темени и острый крючок вошел мне в живое. А зацепя, чуть дернул и грубо поволок меня через Сашу, через стол вверх – по потолку.

    ОБЕЗЬЯНЫ

    Нас стянули со всех концов света: из Австралии, из Африки, из Азии и Южной Америки. И я, предводитель шимпанзэ, опоясанный тканым, гагажьева пуха, поясом, ломал себе голову и рвал на себе волосы, не зная как вырваться из цепей, которыми мы были скованы и по рукам и ногам, и улепетнуть на родину.

    Но было уже поздно.

    Прогнав по целине через поля, нас выстроили как солдат на «Марсовом поле», и герольды в золоте со страусовыми перьями на шляпах, разъезжая по рядам, читали нам наш горький приговор.

    Нас, свободных обезьян, обвиняли в распутстве, злости, бездельничаньи, пьянстве и упорно злонамеренной вороватости, и признавая необыкновенно блестящие способности к развитию и усовершенствованию породы, приговаривали применить к нам секретные средства профессора Болонского университета, рыцаря Альтенара, потомка викингов Гренландии, Исландии и Северного Ледовитого Океана.

    Со слепой материнской любовью и негодованием, я следил как, по совершении всех шутовских церемоний, началась расправа.

    Эти богобоязненные умники, потехи ради, прокалывали нас, глупых обезьян, сапожным шилом и потом били железными молотками, а другим намажут шерсть мягким горячим варом и закатав в массе вара веревку и прикрепив к телу, продергивали в хомут свободной и сильной лошади и под гик и гам волокли по земле, покуда не издохнет замученная жертва, третьим же тщательно закалывали губы медными булавками... И много чего еще было сделано, как обуздание – потехи ради.

    Когда же «Марсово поле» насытилось визгом и стоном, а земля взбухла от пролитой обезьяньей крови, а зрители надорвали себе животы от хохота, прискакал на медном коне, как ветер, всадник, весь закованный в зеленую медь, – высоко взвившийся аркан стянул мне горло. И я упал на колени.

    И в замеревшей тишине, дерзко глядя на страшного всадника, перед лицом ненужной, непрошенной смерти, я, предводитель шимпанзэ Австралии, Африки, Азии и Южной Америки, прокричал гордому всаднику – ненавистной мне смерти – трижды петухом.

    ВЕДЬМА

    Я попал в какой-то нежилой дом. Все есть и стол и стулья и ковер через всю комнату, а пусто. Но я не один, со мной у стены учитель латинского языка Пролейбрагин, громкая фамилия, а прозвище «алхимик», весь в черном, слепые черные очки. И как только я его увидел, передо мной все закружилось.

    «Смотрите в окно!» говорит он; или догадался, как мне жутко: в моих глазах кружились зеленые карапузы, вот с ног собьют.

    Я поднялся и к окну. А что-то тянет назад и я невольно обертываюсь, – передо мной в зеленом облаке, не знаю кто она, ребенок на руках.

    «Если ее перекрестить, говорит алхимик, смотри, она исчезнет».

    И я истово большим крестом перекрестил ее раз и в другой. А она смотрит на меня с недоумением и вижу, сама перекрестилась.

    И черный алхимик Пролейбрагин вдруг исчез.

    Я было к двери. «Догоню, думаю, расспрошу, куда я попал? А если там еще страшнее?» И остановился.

    И вижу: приподнялась с дивана – или это мать тех зеленых карапузов или карапузы сбились в кучу? – это была коротконогая без шеи, живот под подбородок и плоский нос над румяным, растянутым до ушей, ртом.

    «Не этим надо!» и сверкнув колючими глазами, она махнула красным одеялом.

    Я почувствовал, как холодный ветер прошел через меня, но я оставался на месте, а та, с ребенком на руках, стала изменяться: нос, вспухнув, закрыл губы, а глаза выскочили и повисли как два, наполненные серой жидкостью, мешочка.

    Ведьма махнула со злым кряком еще раз красным.

    И я видел как таял на руках матери ребенок: отвалились ноги, потом руки, – и в воздухе повисла сморщенная голова – сохлый шипок.

    КОЛЯДА

    Узкая, очень высокая комната и нет окон, а под потолком лампочка. Посреди комнаты кровать под пологом. Я осторожно приподнял одеяло. И отшатнулся: на простыне, как разбухшая миндальная кожура с черными пятнышками на спине, такие отвратительные насекомые, штук шесть.

    «Вот до чего довели!» и, негодуя, я отошел к двери: я хотел сейчас же итти все высказать и с кем-то расправиться.

    На пороге стояла вся в белом, золотая елочная корона на голове и белый свет шлейфом лежал у ее ног.

    «Завтра у вас елка», сказала она.

    А я подумал: «какая насмешка, наша елка!»

    «Да ты меня узнал?»

    «В первый раз вижу».

    «Я Коляда».

    «Коляда!» обрадовался я.

    «Ты сам не знаешь, о чем просишь».

    И я вдруг вспомнил о тех отвратительных миндальных шкурках...

    «Да они заводные», сказала она.

    «Игрушки!»

    И я попал куда-то в подворотню и сижу как рисуют: на пчельнике старик сидит: заботы отошли – млелый мирный сон и греет солнце.

    ДВОЙНИК

    В эту ночь я долго ворочался и не мог заснуть: то зяб, то мне казалось, какие-то алжирские блохи прыгают по мне. И когда, наконец, после мучительного предсонья – плыв образов из жизни – сон меня одолел, я очутился в просторной комнате.

    Я лежу навзничь на своей кровати и странно, в то же самое время вижу себя на той же кровати, но как он не похож на меня.

    И вот он поднялся и пошел узким коридором в другую комнату. Я слежу за ним. Ну что у него общего со мной, какая решительность, не моя, и зоркость, ничего от близорукого, и одет он по-своему, алый выцветший плащ из Фауста. Он подошел к кровати, нагнулся над спящим закутанным с головой в одеяло и, не будя, со злобой рванул из под него простыню и пальцами, как когтями вонзаясь, теребил, вымещая свою неутоленную обиду.

    Моя дикая душа пьянела. Я видел себя – я был готов в огонь и вниз головой в пропасть.

    Но тут сон меня вышиб. Брошенный лежал я и только прислушивался. В комнате кроме книг и игрушек ничего, а кто-то квакал.



    ТАТАРИН

    Взбирался я на башню – лестница узкая, крутая. Говорили, что стоит достичь верхней площадки и там будет облако и на этом воздушном каюке плыви куда хочешь.

    Я еще не знал, куда мне плыть, меня занимало облако, на котором я усядусь путешествовать. И не задерживаясь, я подымался.

    А вот и последние ступеньки и, наконец, площадка. Я вышел, смотрю – и что же вы думаете, никакого облака, а торчит татарин-старьевщик и руки у него такие длинные, до земли доходят и там вроде как траву выпалывают, пальцы в безостановочном, кропотливом движении.

    Я было назад. А уж он меня за шиворот. И я задрыгал ногами над его головой? – расшитой шелками тюбитейкой.

    «Коран читал?» спросил он.

    «Не знаю». Я хотел сказать: «не дошел».

    «А туда же лезет, индейный паразит, с чужого плеча рвань»!

    И я без возражений шлепнулся на землю в теплый гусиный помет.

    ГУСИ И ЛЕБЕДИ

    Провалился железнодорожный мост, наш вагон упал в реку. И все потонули. А я, каким-то чудом, оказался на берегу. И очень мне неловко: нагишом гулять без привычки – и задумал я, сделаю себе из цветов хоть приблизительную попону. И вхожу в реку. Нарвал кувшинок. А по реке далеко мелькает лодка. Я заторопился. И вот плавно, чуть колеблясь, стала подо мной земля отходить. И я догадался, что лечу.

    Я летел над рекой.

    Было тихое утро. Так бы все лететь мне! А по реке плывут гуси да лебеди – речные белые звезды – гуси и лебеди.



    НЕ МОГУ УЙТИ

    Стою под деревом. Не видать вершины, такое высокое. Скрипит дерево, а я как прикованный.

    Скрипит дерево, падают листья, а с верху ветер или, сам по себе, как перед падением, гул идет. И в этом гуле мне весть о моем неизбежном.

    И отдаю себе отчет: меня задавит. И не могу уйти.



    ВОЛК

    Послали меня в лес за орехами.

    «Ступай, говорят, собери нам орехов побольше».

    Вот я и хожу от дерева к дереву – мне в лесу, как впотьмах – и ни одной орешни.

    И наконец, напал. Да только ни одного зрелого, все орехи зеленые.

    «Все равно, думаю, понесу зеленые, коли уж охота такая пришла».

    И нагибаю ветку, но, только что нацелился, хвать из-за куста волк на меня, таких, из сказок, я представлял себе волков.

    «Ты что ж, говорю, волк, неужели съесть меня захотел?»

    А волк молчит, разинул пасть.

    И опять я вспоминаю:

    «Не ешь, серый, я тебе пригожусь».

    А сам себе думаю: «на что я пригожусь?»

    И пока я так раздумывал, волк меня съел.

    С приятным сознанием исполненного долга я проснулся.



    ДВЕРИ

    Она сказала мне:

    «Эти двери мы взяли с собой. Нельзя было оставить их в старом доме. Ты знаешь как они нам дороги». Чуть дотронулся я до двери – и те старые двери, плавно раскрывшись, бесшумно затворились за мной.

    Но когда я остался один, моя комната мне показалась и тесной и одинокой. Я схватился за ручку двери и изо всей силы нажал открыть, но дверь не поддалась. И я принялся кулаками колотить и зову.

    И, выбившись из сил, беспомощный, упал у порога и слышал, как колотилось сердце за старыми чугунными дверями.

    «Привидения являются только больным, но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе, как больным, а не то, что их нет самих-по-себе. Привидения – клочки и отрывки других миров, здоровому человеку их незачем видеть, здоровый человек есть наиболее земной человек, должен жить одной земной жизнью для полноты и порядка. А чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше».
    Достоевский. «Преступление и наказание».
    «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высоким, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных».
    Достоевский. «Братья Карамазовы».

    БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ

    Из скворешни вылетел голубь – и как они там помещались: скворцам довольно, а голубю не повернуться – целая стая. И один из всех белый поднялся над всеми, и очертя белым кругом на синем, камнем упал под скворешник.

    Я его поднял – как билось в моей горсти живое сердце! – и высоко его подбросив, я крикнул вдогонку:

    «Лети, догоняй свою стаю!»

    И еще раз и в третий раз, каждый раз взлетая все выше, падал голубь к моим ногам. И голубиное сердце под белыми крыльями перестало биться.

    Я его погладил и, закрыв ему красные глаза, поместил, как белое пугало, в скворешник.



    ПОБЕДИТЕЛЬ

    Раскаленная, легким покрытая пеплом, степь. Два бойца, оба в красном, схватились друг с другом. Какие огромные на дымящемся горизонте. И тот, что был ярче, одолел. Я бросился к победителю и, схватив за руки, укусил. И не вынимая зубов, захлебываясь в густой темной крови, смотрел в его помутневшие глаза, я знал, он вырвет руку и этой окровавленной рукой прихлопнет меня.

    И кровь, заливая, душила меня.

    КОНЕЦ ВЕРЕВКИ

    Вот, говорят, конец веревки: мне надо ее не раскручивая разорвать. Веревка тугая: канат. И знаю я, не слажу, а тяну и тереблю, расщипываю пальцами по нитям. И под упором веревки вспоминаю, что уже однажды такое со мной было. И еще упорнее я налег на неподдающийся конец. Из сил выбиваюсь, а не могу бросить и дух во мне играет: я никогда не отстану и до смерти не сдамся.



    ЧОРТ И СЛЕЗЫ

    Я не дома, а где-то у моря и не один, а со мной Федор Сологуб, автор «Мелкого беса». Всякий день мы купаемся в море: сперва он, потом я.

    Нянька Карасьевна рассказывает:

    «После них я выловила маленьких чертенят, а после вас вот такого чорта».

    Карасьевна руки растопырила, показывает какого такого чорта она выловила. Я не знаю, что ей ответить, и отвожу глаза: как раз против окна береза.

    У березы белый конь стоит. Смотрю на лошадь. Воробей пролетел, пархнул на коня, стал коню глаза клевать. И выклевал – кровь потекла.

    И я чувствую, как во мне подымаются слезы.

    ПТИЦА

    С дивана вижу: около книжных полок птичка вьется. Я так ей обрадовался и говорю:

    «Здравствуй, пичужка!» и потянулся рукой поймать.

    И поймал: горячая и клювом дергает, словно чего-то ищет, а как сердце стучит: испугалась. Да порх! – и в окно.

    Я к окну. Но тут точно толкнул меня кто: я обернулся, а там, на диване, где я лежал, чернеет дыра. Я к дыре посмотреть, стал нагибаться и полетел вниз головой.

    ЛЯГУШКИ В ПЕРЧАТКАХ

    Я прятался в каюте парохода, но те, от кого я прятался, песьим нюхом отыскивали меня. Все они с человечьими лицами, а туловище было лягушиное и на руках перчатки.

    Они были очень вежливы, не простые разбойники, они давили меня своим мягким лягушиным брюхом, они ласково забирались ко мне под рубашку, будто гладя, пальцами надавливали мне на сердце.

    На окне сидит галка и кричит.

    Я знаю, сейчас она сядет мне на плечо и мне не уберечь моих глаз. Отбиваясь от лягушек, прошу мою черную гостью:

    «Пощади мне глаза, говорю, я тебе жемчужную ленточку на горло навяжу, я тебе отдам мои руки, левую и правую и перчатки».



    ЖАРЕНЫЙ ЛЕВ

    Убегал я от львов: их целая стая гналась за мной. А за львами народ бежит с вилами, хотят львов поймать. Я бегу, а сам думаю: «уж теперь-то мне конец пришел!» А львы погоню почуяли, да кто куда – все разбежались. И остался всего один лев.

    И нагнали льва – и небывалое дело, зацепят вилами, а сдерется не кожа, навоз отпадает. Бились, бились, да как набросятся грудой – и кончили льва.

    А когда вилами зацепили льву голову, оказалось, что лев – жареный.



    ГОЛУБАЯ ЛИСИЦА

    Осень – хлеб в снопы сложен, только ячмень стоит, усы торчат и стелется горох. Так объяснил мне мой спутник. Идем по полю мечтая. Откуда ни возьмись лисица, да такая большущая здоровенная, хвост – шуба.

    «Бросится на нас, съест», так подумалось и, ни слова не говоря, пустились мы догонять лисицу.

    И догнали. И поваля, придушили. А не легко было, такое чудище. И мертвая, голубая, мягкая лежала на земле лисица, задрав лапы.

    Содрали мы шкуру и на костер, подпалили. И принялись за еду.

    И всю съели.

    А как съели, тут я спохватился.

    «Что мы наделали, говорю, какая вышла бы муфта, какая шуба!»

    А уж поздно: съедено и костер погас.

    НА ПОЛЮС

    Едем на полюс, так все мы знаем. А плывем мы по узкой речонке вроде канала. Мой спутник, шершавый, закутан в синюю столовую скатерть, правит веслом. И как-то так произошло, что мы и приехали на полюс.

    Стоит на полюсе каменный дом, а около дома народ, и все суетятся и о чем-то спорят.

    «Что случилось?» спрашиваю моего шершавого синего спутника.

    «Да на пароходном чердаке вора ищут, все семь дворников, весь чердак обыскали, а нашли всего-навсего старый пиджак, а теперь трое сидят там караулят».

    «Пропадет наше белье!» подумал я.

    «Да пожалуйте в эмалированные комнаты», сказал шершавый и загоготал.

    ЗМЕЯ – КОШКА

    Лежит бурая змея, одна шкура осталась, вся сохлая. Я потрогал за горло, а внутри, чувствую, копейка стоит, застряла. Оттого змея и высохла, подавилась.

    Бежит кошка, бурая как змея: серые усы, зеленые глаза. И прямо в пасть к змее, только хвост стелется. Но и хвост в змею вошел – и с кошкой закружилась змея, так и кидается из стороны в сторону и в пырь и швырком.

    Я было отскочил и сам думаю:

    «Чего-то трогать нельзя, так это мне не пройдет!»

    А уж что-то вцепилось в меня и сам я закружился кошкой-змеей.



    ПОЖАР

    Огромный дом, этажей не сосчитать. Народ вокруг – и все о чем-то говорят, показывая на дом. Не знаю, зачем это мне, я протолкался до дверей и вошел в дом.

    Перехожу из комнаты в комнату, я ищу чего-то. И попадаю в тесную, как клетушка, окно в стену. И вдруг вспомнил: да ведь это моя комната – вот и обои серые с пунцовыми разводами, а тут стоял мой стол, тут...

    «И с тех пор, подумал я, все пошло по другому, бесповоротно».

    Я был один, но я чувствовал, что и еще кто-то, и я все спрашиваю о нашем бесповоротном: «возможно ли вернуть и как мне забыть?»

    «Пожар!» донеслось со двора. И с улицы: «Пожар!»

    И я почувствовал, как стены подходят ко мне и стол лезет на меня. И слышу, в пустых комнатах кто-то запел. И я узнаю памятное мне, все оттуда. И весь я, как выструнился. И вдруг чем-то горячим обдало меня и моя комната вспыхнула.

    И мне стало весело.

    И я подумал: «дай проснуться, я отыщу этот огромный дом, найду и эту комнату и подожгу».

    МЫШКА

    Завелись в доме мыши, бегают. Я подкрался и одну поймал за хвост. А она хвать – и укусила меня за палец. И из пальца выросли длинные волосы. Я выпустил из рук мышку, она упала на пол, сидит и не уходит.

    «Разве можно так, надо приласкать!» сказал кто-то из под пола.

    И я нагнулся, взял мышку за лапу и погладил, и уж она на шею ко мне, вытянула мордочку.



    ПО КАРНИЗУ

    Скользя руками по карнизу, ноги вниз, передвигаюсь по нескончаемой крыше. Под руками отваливаются гнилушки, соскальзываю – и хотелось бы упасть что ли, чтобы конец. Но продолжаю передвигаться. Мелькают деревья, реки, речки, дома.



    ДЕМОНЫ

    Я лежал прикован цепью к железной кровати. Сердце мое рвется на части. И за что же эти гробовщики похоронили меня – ведь я не сделал им зла. Или вся вина моя в том, что я вижу, слышу и чувствую слово?

    И когда я так терзался о своей судьбе, трое посетили меня. Двух в первый раз вижу: тихие, слабые и что я им, не могу догадаться. А третьего, хоть он и старался в моих глазах переделаться, я сразу узнал по голосу: это сосед меховщик с шишкой на непоказанном месте, торчала на лбу между бровей единорогом: он почему-то всегда злобно глядел на меня, когда я прохожу мимо его окон.

    Все трое притворились доверчивыми и наивными и лепетали надо мной. Но я хорошо понимал и не ошибся: они подбирались к моему горлу: на их пальцах я читаю «задушить».

    «Ну, нет, подарком вам не достанусь! твердо решилось во мне, я накормлю вас овсянкой!»

    Из последних сил я рванул, разорвал свою цепь и на чертей с кулаками.

    От одного остался мне на память клок волос, другому прокусил палец, а третий, это был как раз меховщик с шишкой, поддавшись, и мне оставалось только прихлопнуть, врасплох подпрыгнул к самому лицу и какой-то дрянью замазал мне рот. И я задохнулся.

    ПЫЛЕСОС

    У меня было двенадцать подземных комнат и двенадцать ключей – их у меня отняли. Я набрал на дворе тряпок. Ключи и тряпки унесли в кладовую, куда мне доступ закрыт. А Солончук 413, без которого я шагу не ступаю, щелкнув меня в лоб – «рука всевышнего», ушел от меня.

    До потери голоса спрашивал я себя, что же такое случилось, кругом такая нищета и сам я ни на что не похож. Я не смею больше сказать: «я хочу». Пустая комната и только рукописи – мои недостроенные книги.

    И все-таки меня грабят – мое последнее дыхание и не могу согреться, стужа вледнилась в меня.

    Я тихонько сполз к консьержке и тычусь головой в пылесос – единственный для меня выход, так и распылюсь.

    И чувствую, как в глазах зеленеет.

    А со стены из объявления вышел Солончук и, не говоря ни слова, подал мне ключи, ворох тряпок и мешок ржаной муки для заварки густого клейстера.

    ЖАНДАРМЫ И ПОКОЙНИК

    Из серебра выплыла бархатная рытая барсучья морда, помигала мне длинными сахарными клыками и скрылась.



    ——————

    В старом московском доме в Большом Толмачевском переулке 414, в памятной мне комнате с окнами на широкий двор с конюшней и курятником.

    Она показывает мне альбом – засушенные цветы и о каждом спрашивает: узнал ли я или нет?

    Все засушенные цветы на одно лицо, и я мог бы по ее лукавой улыбке сочинять, но за меня кто-то отвечает: «нет – нет – нет».

    «А эти, ты узнаешь? Это я!» и она подносит цветы к моим губам.

    Я хотел сказать: узнал, но это были не цветы, а твои птички, и я уже не в комнате, а на дворе в собачьей конурке, запутался в соломе, вою. Собака воет с заливом. Перевыв все собачьи жалобы, я опять попал в комнату.

    Весь стол в шелках для вышиванья, розовые мотки. Я присел с краю и задремал. И мне представилось, будто со цветами в руках входят три жандарма. И я очнулся. Но только что протянул руку взять ломтик ветчины, двери раскрылись и вошли три жандарма.

    «Я вас во сне видел, говорю я жандармам, а куда же вы цветы девали?»

    «Собака съела!» отвечают жандармы и по-собачьи облизываются: язык розовый, ветчинный.

    И тут какой-то, подвинув на столе шелковинки, уселся против меня. Как он вошел, я не заметил. И глядя на него, я подумал: «с такого надо снять семь шкур, чтобы пришелся мне по душе».

    «Ваш обвинительный пункт, говорит он, пронырливая меня глазами: переправляясь через реку, вы объясняли естественное происхождение имен существительных».

    «Много вы знаете?» говорю, задирая, а сам думаю: «попался».

    «Очень просто: кто-нибудь подслушал и записал», говорит следователь.

    И я чувствую, что я выглажен и скатан: «без существительных» меня так легко схватить голыми руками.

    И очутился в Гнезниковском переулке – или сами ноги вели меня в Охранное. И вижу навстречу Чехов и с ним провожатый, с песьей головой мальчик.

    «Где же вы теперь живете?» спрашиваю Чехова.

    «Да все в Москве, говорит Чехов, на Воронцовом поле, где жил Островский, дом под горой в репейнике на пустыре».

    «А что же вы написали на пустыре – места мне с детства памятные?»

    Чехов показал на своего спутника. Я понял, говорить опасно. И очутился в пустой церкви.

    А посреди пустой церкви, как дрова, свалены, покойники. Стал я вглядываться, а разобрать невозможно, все на одно лицо, как засушенные цветы. И один поднялся и вышел на амвон.

    Он был как все без покрова, ноги измазаны дегтем:

    «Ваш обвинительный пункт»...



    ВЫБИТ ИЗ КОЛЕИ

    Меня швырнуло, и я очнулся в пустой комнате. И затаился: чувствую, под кроватью кто-то ищет поудобнее улечься: с боку на бок, притихнет и снова заворочается. И как это случилось, не заметил, оно выползло из под кровати и поползло, вот брюхом наткнулось на мои сапоги, заворочалось и опять полезет.

    Боюсь шелохнуться. Я знаю оно близко, обойдет стул, наметится и прыгнет на меня.

    БУХГАЛТЕРИЯ

    Поезд стоял далеко за городом в поле и очень длинный. Я прошел все вагоны и задумал выкупаться. Но только что разделся, поезд тронулся. Я догонять, да куда там, не за что зацепиться. А мне говорят:

    «Вот билеты, считай!»

    Считать хитрость не большая и разложить по номерам просто. А билетиков кипа и все пестрые, в глазах мелькает. Но я все-таки справился. И думаю, «догоню поезд». Но только что подумал, подсунули целую кипу: «считай и раскладывай». А сосчитанные смешали. И опять я считаю и раскладываю, да не так уж споро, но и на этот раз довел до конца и для порядку и старые и смешанные восстановил. Но ждать не пришлось, снова завалили меня билетами, а прежнюю работу, все стройные ряды – в кашу. Черт бы вас побрал!



    МАТЬ

    С террасы я смотрел на облетевший сад. Какой ясный день – «бабье лето!» По желтой от листьев дорожке пробирается старуха, вся-то оборванная и лицо мокрое. И я подумал: «не спроста идет!» Да скорее к двери и по лестнице наверх. И слышу – да кому ж кроме, старуха бежит. Я в комнату – и она за мной, я в другую, а она тут-как-тут. Я в угол за комод, скорчился весь, закрыл глаза.

    «Чего ты боишься, слышу голос старухи, я твоя мать!»

    «У меня мать не такая!» а сам думаю: «одна из матерей?»

    А она наклонилась ко мне – какие загубленные глаза! – да за шею меня, цап!

    МАКАРОНЫ

    Мой неизменный спутник, в природе не существующий, а только в моих снах и игре воображения, поднял меня на гору к кратеру. Стоим у самого края. Как всегда набалагуря, спутник-алабор 415 перепрыгнул, а я упал в кратер.

    И вот в черноте я цепляюсь руками за какие-то горячие чугунные вешалки вверх на землю.

    И слышу, кричит:

    «Вылезай скорей, я тебе макароны сварил в плевательнице, боюсь остынут».

    А мне все равно в какой посуде, стылые или рот обжечь, лишь бы на свет!



    То die, to sleep;

    То sleep: perchance to dream: ay there's the rub

    For in that sleep of death what dreams may come,

    When we have shuffled off this mortal coil

    Must give us pause...
    Shakespeare, Hamlet. Act III, Sc. 1. 416

    1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   29

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Избранные произведения