• ЧЕРНЫЙ ПЕТУХ 78
  • БОГОМОЛЬЕ
  • КУПАЛЬСКИЕ ОГНИ 102
  • ВОРОБЬИНАЯ НОЧЬ 123
  • БОРОДА 138
  • КИКИМОРА



  • страница4/29
    Дата29.01.2019
    Размер4.74 Mb.
    ТипЛитература

    Избранные произведения


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

    ЛЕТО КРАСНОЕ 72



    КАЛЕЧИНА-МАЛЕЧИНА 73



    Сергею Городецкому
    Курица со двора –

    Калечина в ворота. 74


    Заберется Малечина в гибкий плетень,

    тоненько комариком песню заведет,

    ждет:

    «Не покличет ли кто Калечину погадать о вечере?»


    У Калечины одна – деревянная нога,

    у Малечины одна – деревянная рука,

    у Калечины-Малечины один глаз – маленький, да удаленький.
    – Калечина-Малечина,

    сколько часов до вечера?


    Скок Калечина-Малечина с плетня,

    подберется вся – прыг-прыг-прыг... 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7!

    Да юрк в плетень. Пригорюнится,

    тоненько комариком песенку ведет,

    ждет:
    «Не покличет ли кто Калечину погадать о вечере?»
    У Калечины семь братов –

    у Малечины семь ветров,

    а восьмой неродной – вихорь витной 75 – маленький, да постыленький
    – Калечина-Малечина,

    сколько часов до вечера?


    Вечером врывается, крутит вихрь в лесу,

    Вечером Калечине весело в виру 76.

    Ночка по небу лучинки зажжет,

    Темная, темную нитку прядет... 77


    Курица в ворота –

    Калечина со двора.



    ЧЕРНЫЙ ПЕТУХ 78

    От недели до недели 79 подоспело лето.

    Последняя отлетная птичка прилетела до витого гнездышка. Зацвели белые и алые маки. Голубые цветочки шелкового льна морем разлились по полю. Белая греча запорошила пряным снегом без конца все пути. Встали по тыну, как козыри, золотые подсолнухи. Сухим золотом-стрелками затеплилась липа, а серебряные овсы и алатырное 80 жито 81 раскинулись и вдаль и вширь; неоглядные, обошли они леса да овраги, заняли округ небесную синь и потонули в жужжанье и сыти дожатвенной жажды.

    С цветка на цветок, с травки на травку день до вечера перелетает пчелка, несет праздники 82.

    И не упасть первой росе, а уж щелкает, звонко хлопает в воздухе кнут, звякают коровьи колокольчики – гонят стадо.

    А за стадом высоко, как дым, подымается пыль вдоль по улице.

    И они чахлые и заморенные – Коровья смерть 83 да Веснянка-Подосенница 84 с сорока сестрами пробегают по селу, старухой в белом саване, кличут на голос.

    Много они натворили бед – съешь их волк! – то под тыном прикинется – Подтынница, то на дворе пристягнет – Навозница, то соскочит с веретена да заскочит в пряху – Веретенница, то выскочит с болотной кочки – Болотница 85: им бы портить скотину, вынимать румянец из белого лица, вкладывать стрелы в спину, крючить на руках пальцы, трясьмя трясти тело.

    И не гулянье от них ребятишкам: не век же голопузым носить на себе змеиного выползка 86.

    Но и нечисть знает черед.

    Собирается нечисть зноем в полдень к ведьмаку Пахому, – Пахома изба на краю села: там ей попить, там ей поесть.

    В курнике петух взлетает на насест, схватившись с места, как шальной, кричит по селу. Кричит петух целые ночи, несет змеиные спорыши 87, напевает, проклятый, на голову от недели до четверга. Сам Пахом-ведьмак об эту пору в печурке возится, стряпает из ребячьего сала свечу 88, – той свечой наведет колдун мертвый сон на человека и на всякую Божию тварь. Джурка, Пахомова дочка, не смыкая глаз, летает перепелкой, собирает золотой гриб 89.

    Так от недели до четверга.
    В четверг в полночь на пятницу подымается на ноги все село.

    С шумом врываются в Пахомов курник 90, чадят зажженными метлами, ловят черного петуха.

    Изловили черного петуха и с петухом идут на другой край села.

    Алена верхом на рябиновой палке с мутовкой 91 на плече, нагая, впереди с горящим угольком, за Аленой двенадцать девок с распущенными волосами в белых рубахах, с серпами и кочергами в руках и другие двенадцать с распущенными волосами, в черных юбках держат черного петуха.

    А за ними ватагой и стар и мал.

    Шумя и качаясь 92, вышли девки за село, запалили угольком 93 сложенный в кучу назем 94, трижды обнесли петуха вокруг кучи.

    Тут выхватила Алена от девок петуха и, высоко держа над головой черноперого, пустилась с петухом по селу, забегая к каждой избе, мимо всех клетей с края на край.

    С пронзительным криком, с гиканьем погнались за ней и белые и черные девки.

    – А, ай, ату, сгинь, пропади, черная немочь!

    Рвется черный петух, наливаются кровью глаза, колотится черное сердце.

    Обежав все село, бросила Алена петуха в тлеющий назем.

    Кинули за ним девки хвороста, сухих листьев, – и вспыхнул костер, с треском взвились листья и неслись, жужжа, как красные жучки, – неслись красные перья, завивались в косицы, и красная голова пела зимовые песни.

    – Сгинь, сгинь, пропади, черная немочь! – Скачут вкруг костра хороводом и черные и белые девки, притопывают, приговаривают, звенят в косы, бьют в чугуны, пока не ухнет красная голова, не зашипит уж больше ни одно красное перышко.
    Сонной сохой по селу протянулась дорога, белая от высокого месяца. На месяце все по-прежнему подымал на вилы Каин Авеля 95.

    Шатаясь, шел по вымершему селу ведьмак Пахом, хватался за верею, дыхал гарным петушьим духом 96.

    У Аленина двора со двора в ночевку бежит кот; ударил его Пахом посередь живота, сел на него, подкатил, как месяц, к окну, глазом надел на Алену хомут 97, шептал в ее след:

    – Чтоб у нее, у миленькой, и спинушка и брюшенько красным опухом окинулись и с зудом.

    Притрепался ведьмак, поманул зарю, иссяк, как дым: волю снимать, неволю накладывать.

    Не дождалась Джурка отца, поужинала. Поужинав, обернулась в галочку, полетела за речку росицу пить. Занялась заря.



    БОГОМОЛЬЕ

    Петька 98, мальчонка дотошный, шаландать 99 куда гораздый, увязался за бабушкой на богомолье.

    То-то дорога была. Для Петьки вольготно 100: где скоком, где взапуски, а бабушка старая, ноги больные, едва дух переводит.

    И страху же натерпелась бабушка с Петькой и опаски, – пострел, того и гляди, шею свернет либо куда в нехорошее место ткнется, мало ли! Ну, и смеху было: в жизнь не смеялась так старая, тряхонула на старости лет старыми костями. Умора 101 давай разные разности выкидывать: то медведя, то козла начнет представлять, то кукует по-кукушечьи, то лягушкой заквакает. И озорничал немало: напугал бабушку до смерти.

    – Нет, – говорит, – сухарей больше, я все съел, а червяков, хочешь, я тебе собрал, вот!

    «Вот тебе и богомолье, – полпути еще не пройдено, Господи!»

    А Петька поморочил, поморочил бабушку да вдруг и подносит ей полную горсть не червяков, а земляники, да такой земляники, все пальчики оближешь. И сухари все целы-целехоньки.

    Скоро песня другая пошла. Уморились странники. Бабушка все молитву творила, а Петька «Господи помилуй» пел.

    Так и добрались шажком да тишком до самого монастыря. И прямо к заутрене попали. Выстояли они заутреню, выстояли обедню, пошли к мощам да к иконам прикладываться.

    Петьке все хотелось мощи посмотреть, что там внутри находится, приставал к бабушке, а бабушка говорит:

    – Нельзя, грех!

    Закапризничал Петька. Бабушка уж и так и сяк, крестик ему на красненькой ленточке купила, ну помаленьку и успокоился. А как успокоился, опять за свое принялся. Потащил бабушку на колокольню колокол посмотреть. Уж лезли-лезли, и конца не видно, ноги подкашиваются. Насилу вскарабкались.

    Петька, как колокольчик, заливается, гудит, – колокол представляет. Да что – ухватился за веревку, чтобы позвонить. Еще, слава Богу, монах оттащил, а то долго ли до греха.

    Кое-как спустились с колокольни, уселись в холодке закусить. Тут старичок один, странник, житие пустился рассказывать. Петька ни одного слова мимо ушей не проронил, век бы ему слушать.

    А как свалила жара, снова в путь тронулись.

    Всю дорогу помалкивал Петька, крепкую думу думал: поступить бы ему в разбойники, как тот святой, о котором странник-старичок рассказывал, грех принять на душу, а потом к Богу обратиться – в монастырь уйти.

    «В монастыре хорошо, – мечтал Петька, – ризы-то какие золотые, и всякий Божий день лазай на колокольню, никто тебе уши не надерет, и мощи смотрел бы. Монаху все можно, монах долгогривый».

    Бабушка охала, творила молитву.


    1905

    КУПАЛЬСКИЕ ОГНИ 102

    Закатное солнце, прячась в тучу, заскалило зубы 103 – брызнул дробный дождь. Притупил дождь косу, прибил пыль по дороге и закатился с солнцем на ночной покой.

    Коровы, положа хвост на спину, не мыча, прошли. Не пыль – тучи мух провожали скот с поля домой.

    На болоте болтали лягушки-квакушки.

    И дикая кошка – желтая иволга унесла в клюве вечер за шумучий бор, там разорила гнездо соловью, села ночевать под черной смородиной.

    Теплыми звездами опрокинулась над землей чарая 104 Купальская ночь.

    Из тенистых могил и темных погребов встало Навье 105.

    Плавали по полю воздушные корабли. Кудеяр-разбойник стоял на корме, помахивал красным платочком. Катили с погостов погребальные сани. Сами ведра шли на речку по воду. В чаще расставлялись столы, убирались скатертями. И гремел в болотных огнях Навий пир мертвецов.

    Криксы-вараксы 106 скакали из-за крутых гор, лезли к попу в огород, оттяпали хвост попову кобелю, затесались в малинник, там подпалили собачий хвост, играли с хвостом.

    У развилистого вяза растворялась земля, выходили из-под земли на свет посмотреть зарытые клады. И зарочные три головы 107 молодецких, и сто голов воробьиных, и кобылья сивая холка подмаргивали зеленым глазом, – плакались.

    Бросил Черт свои кулички 108, скучно: небо заколочено досками, не звонит колокольчик, – поманулось рогатому погулять по Купальской ночи. Без него и ночь не в ночь. Забрал Черт своих чертяток, глянул на четыре стороны, да как чокнется 109 обземь, посыпались искры из глаз.

    И потянулись на чертов зов с речного дна косматые русалки; приковылял дед Водяной, старый хрен кряхтел да осочьим корневищем помахивал, – чтоб ему пусто!

    Выползла из-под дуба-сорокавца 110, из-под ярого руна сама змея Скоропея 111. Переваливаясь, поползла на своих гусиных лапах, лютые все двенадцать голов – пухотные, рвотные, блевотные, тошнотные, волдырные и рябая и ясная катились месяцем. Скликнула-вызвала Скоропея своих змей-змеенышей. И они – домовые, полевые, луговые, лозовые, подтынные, подрубежные приползли из своих нор.

    Зачесал Черт затылок от удовольствия.

    Тут прискакала на ступе Яга. Стала Яга хороводницей. И водили хоровод не по-нашему.

    – Гуш-гуш 112, хай-хай, обломи тебя облом! 113 – отмахивался да плевал заплутавшийся в лесу колдун Фаладей, неподтыканный 114 старик с мухой в носу 115.

    А им и горя нет. Защекотали до смерти под елкой Аришку, втопили в болото Рагулю – пошатаешься! ненароком задавили зайчонка.

    Пошла заюшка собирать подорожник: авось поможет!

    С грехом пополам перевалило за полночь. Уцепились непутные, не пускают ночь.

    Купальская ночь колыхала теплыми звездами, лелеяла.

    Распустившийся в полночь купальский цветок горел и сиял, точно звездочка.

    И бродили среди ночи нагие бабы – глаз белый, серый, желтый, зобатый, – худые думы, темные речи.

    У Ивана-царевича в высоком терему сидел в гостях поп Иван. Судили-рядили, как русскому царству быть, говорили заклятские слова. Заткнув ладонь за семишелковый кушак, играл царевич насыпным перстеньком, у Ивана-попа из-под ворота торчал козьей бородой чертов хвост.

    – Приходи вчера! 116 – улыбался царевич.

    А далеким-далеко гулким походом 117 гнался серый Волк, нес от Кощея живую воду и мертвую.

    Доможил-Домовой толкал под ледящий бок – гладил Бабу-Ягу. Притрушенная папоротником, задрала ноги Яга: привиделся Яге на купальской заре обрада 118 – молодой сон.

    Леший крал дороги в лесу да посвистывал, – тешил мохнатый свои совьи глаза.

    За горами, за долами по синему камню бежит вода, там в дремливой лебеде Сорока-щектуха 119 загоралась жар-птицей.

    По реке тихой поплыней 120 плывут двенадцать грешных дев 121, белый камень алатырь, что цвет, томно светится в их тонких перстах.

    И восхикала лебедью алая Вытарашка 122, раскинула крылья зарей, – не угнать ее в черную печь, – знобит неугасимая горячую кровь, ретивое сердце, истомленное купальским огнем.



    ВОРОБЬИНАЯ НОЧЬ 123

    Валили валом густые облака, не изникали, – им сметы нет. За облаками возили копы 124, и туча шла за тучей, как за копой веселая копа, поскрипывали колеса.

    Ветром повеяло б, грянул бы гром! Не веяли ветры, не крапнул дождик.

    Ни звериного потопу, ни змеиного пошипу.

    В тихих заводях 125 лебеди пели.

    И разомкнулось тридевять золотых замков, раскуталось тридевять дубовых дверей – туча за тучу зашла – затрещало, загикало, свистело, гаркало.



    Воробушки 126ночные полуночники, выпорхнув, кинулись по небу летать.

    Ковал кузнец воробьиную свадебку, ковал крепко-накрепко, вечно-навечно, – не рассушить ее солнцем, не размочить дождем, не раскинет ветер, не расскажут люди.

    Ковал кузнец Кузьма-Демьян 127 вековой венок.

    И стала перед невестою-воробушкой чужая сторона, не изюмом, горем усаженная, не травой, слезами покрытая.

    Узлюлекнула 128 воробушка:

    – Понеситесь вы, ветры, с высоких гор! Подуйте, ветры, на звонки колоколы! Вы ударьте, звонки колоколы, по сырой земле, расшатайте пески, раздвоите сыру землю на могиле матери. Вы сшибите, звонки колоколы, гробову доску! Сдуйте тонко-белое полотенце! Разомкните руки матери, раскройте глаза ее, поставьте ее на ноги. Не придет ли она, не прилетит ли к моему дню, к часу великому.

    Летали воробушки, прятались-тулились рахманные под небесные ракиты, под мосты калиновые, нагуливались воробушки до любви 129.

    Раскунежились, пошли они пляс плясать вприсядку, квасили, жарили друг дружку по носам. Один воробей в трубу скаканул, другой воробей в колодец упал, третий воробей невесть что наделал.

    И падали кто как попало, бесхвостые, бесклювые, с неба на землю, – навалили горы воробьевые 130. И ничего-то не родила гора, родила Воробьева гора один бел-горюч камень.

    Заныло сердце, как малое дитятко:

    – Родимая моя матушка! Что же ты ко мне не подшатнешься? Призагуньте, призамолкните! Расступитесь, пропустите! Подшатнись-ка ты, посмотри на меня...

    Засвирило все небо 131, красно, что жар.

    Раскачён жемчуг – васильковая слеза катится на грудь, с груди на траву.

    Перекати-поле 132 унесла слезу.

    Не разжалила 133 невеста сердце матери: знать, отводила она волю, отнежила негу, открасовала свою девичью красу?

    Сердце матери оборотливо, сердце матери обернется, – даст великое благословение.

    И раскрылась могила, – стала мертвая.

    А там разбили сорок сороков, тридцать три бочки, – и хлынуло пиво-мед пьяное-распьяное.

    Все поля и луга, леса, перелески, заборы и крыши до корня смочены.
    Первые петухи пропели – полночь прошла. И вторые петухи пропели – перед зарей. И третьи петухи пропели – на самой заре.

    А они, неугомонные, справляли великий запой, хмельные ворушили, с пьяных глаз вили воробушки не воробьиное – гнездо ремезовое 134.

    Догорела четверговая страстная свеча 135, закурились избы, – волоком от трубы до трубы стлались книзу сизые дымы.

    Поросятки-викуны 136 рылись под грушей в сладких падалках 137, а их была целая груда – непочатый край.



    БОРОДА 138

    С горки на горку, от ветлы до ветлы примчался ильинский олень, окунул рога в речке 139, – стала вода холоднее.

    Тын зарастает горькой полынью, не видать перелаза.

    В садах наливается яблоко: охота ему поспеть к Спасову дню.

    И шумя висят, призаблекнувши, листья. Утомленные, клонятся никлые ветви.

    Щебетливая птичка научает дитят перелетному делу. Один у нее лад на все прилучья 140:

    – Скоро в путь опять! 141

    Дождется ль рябина студеных дней, нарядная, опустила она свои красные бусы к земле.

    Шумный колос стелет по ниве сухое время.

    На проходе страда. Подоспели дожинки.

    Дожинают и вяжут последний сноп.

    Уж кличут на Бороду.


    И потянулся народ – белый мак – по селу на жнивье.

    А Борода стоит, развевается, золотая, разукладная, много янтаря в ней, много усика долгого, тонкого, острого, как серп.

    – Завивать, завивать бородушку!

    Разогнули солому, посыпают земли: пусть мать – сыра земля покроет ее материнской пеленой на красное годье 142, на новое лето, на веселый дород.

    – Нивка, отдай мою силу! 143 – причитает-приговаривает жнея, красивая молодка Василиса в длинной белой рубахе с серпом на плече.

    И катается молодка по жнивью, просит и молит свою ниву.

    Несут девки межевые васильки, подвивают васильками Бороду, расцвечивают ее васильками – крестовой слезой. И кругом, как ковер, васильки.

    Собрала Борода людей вместе, – поднялось на всю ниву веселье.

    Запалили солому, заварилась отжинная каша.

    – Нивка, отдай мою силу!

    И идут хороводом вокруг Бороды, ведут долгие песни, перевиваются долгие песни пригудкой 144, и опять на широкий разливной лад хороводы.

    Село за орешенье солнце, тучей оделась заря.

    А Борода в васильках разгорается.

    Берет коновода пляс.

    Бросила молодка серебряный серп, подсучила рукава, сбила подпояску да из кона, пустилась в пляс.

    Звенел ее голос, звенела песня.

    Катил за облаками Илья, грохотал Громовник на своей колеснице, аж поджилки тряслись.

    И сбегался хоровод, разбегался, отклонившись назад, запрокинув голову, – это ласточки быстро неслись по земле, черкая крыльями.

    Седой ковыль, горкуя голубем 145, набирался гульбы, устилал, шевелил, шел по полю дальше и дальше за покосы, за болото, за зарю.

    И зарей ничего так не слышно, только слышно, только слышно, только слышно, только чутко:

    – Нивка, отдай мою силу!
    От четырех птиц – железных носов 146, из-за темных каточин 147 вышла молодая медведица посмотреть на Бороду.

    Купена-лупена 148 стращала медведицу тремя пальцами, ровно дите рогатой козой.

    Вындрик-зверь 149 стремглав бежал за сине море.

    И горел хоровод, пока солнце взошло.



    КИКИМОРА

    На петушке ворот, крутя курносым носом, с ужимкою крещенской маски, затейливо Кикимора 150 уселась и чистит бережно свое копытце.


    – Га! – прыснул тонкий голосок, – ха! ищи! а шапка вон на жерди... Хи-хи!.. хи-хи! А тот как чебурахнулся, споткнувшись на гладком месте!.. Лебедкам-молодухам намяла я бока... Га! ха-ха-ха! Я Бабушке за ужином плюнула во щи, а Деду в бороду пчелу пустила. Аукнула-мяукнула под поцелуи, хи!.. – Вся затряслась Кикимора, заколебалась, от хохота за тощие животики схватилась.

    – Тьфу, ты, проклятая! – отплевывался прохожий.


    – Га! ха-ха-ха! – И только пятки тонкие сверкнули за поле в лес сплетать обманы, причуды сеять и до умору хохотать.
    1903


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Избранные произведения